<<
>>

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ БЕЗ РАЗНОГЛАСИЙ

Почему для объяснения причин существования в той или иной стране крупных корпораций или, в более широком плане, ее экономического процветания становится необходимо прибегнуть к такой культурной характеристике, как степень спонтанной со- циализированности? Разве нынешняя контрактная система и торговое право не создавались именно для того, чтобы освободить людей, связанных одним делом, от нужды поддерживать друг с другом доверительные отношения наподобие внутрисемейных? В странах, которые являются лидерами промышленного развития, выработана всеобъемлющая правовая база экономической организации, и в ее рамках прописано огромное множество юридических форм: от предприятий в индивидуальной собственности до крупных международных компаний, чьи акции обращаются на публичном рынке.
По мнению большинства экономистов, чтобы объяснить возникновение современных хозяйственных структур в этих условиях, к перечисленному просто нужно добавить фактор разумного эгоизма. Если же взять деловую практику, которая опирается на прочные родственные связи и неписанные моральные обязательства, то разве не обречена она вы- родиться в семейственность и кумовство, разве не подразумевает она общую неспособность к рациональному ведению дел? И не сводится ли сущность современной экономической жизни как раз к тому, что на место неформальных моральных обязательств в ней приходят обязательства формальные и обладающие ясным правовым статусом?1 Отвечая на все эти вопросы, нужно сказать, что, хотя права собственности и другие современные экономические институты были необходимы для возникновения современных форм хозяйствования, мы зачастую не отдаем себе отчета, сколь глубоко последние укоренены в существующей социальной и культурной традиции — той традиции, которую, принимая ее за нечто незыблемое, слишком часто просто не замечают. Современные институты являются, конечно, необходимым, но недостаточным условием нынешнего процветания и общественного благосостояния, в поддержании которых они участвуют.
Чтобы нормально функционировать, они должны действовать в связке с определенной системой социальных и этических навыков. Трудовой контракт, например, позволяет работать друг с другом людям, ранее не знакомым и потому не имеющим основы для обоюдного доверия; однако если доверие присутствует, та же самая работа оказывается гораздо более плодотворной. Правовая рамка компании с акционерным капиталом дает возможность вести совместный бизнес тем, кто не связан узами родства; однако мера их дальнейшего успеха зависит от того, с какой готовностью они будут идти на сотрудничество с чужими для себя людьми. Вопрос о наличии спонтанной социализированности особенно важен по той причине, что мы уже не можем считать все эти этические навыки чем-то само собой разумеющимся. Ведь богатое и сложно устроенное гражданское общество вовсе не является неизбежным следствием передового промышленного развития, — напротив. Как мы увидим в следующих главах, Япония, Германия и США стали ведущими индустриальными державами во многом благодаря тому, что имели здоровую опору в виде социального капитала и социализированности, а не наоборот. Между тем нынешней тенденцией либеральных обществ, например тех же Соединенных Штатов, становятся индивидуализм и потенциально губительная социальная раздробленность. В Америке, как уже отмечалось, многое свидетельствует о том, что роль доверия и тех навыков общественной жизни, которые в свое время привели страну к положению великой индустриальной державы, за последние полвека значительно понизилась. Некоторые примеры, приведенные во второй части книги, должны были послужить предупреждением о том, что имеющийся в обществе социальный капитал в ходе истории может быть растрачен. Так, сложной системе процветавшего когда-то во Франции гражданского общества в определенный момент был нанесен непоправимый урон, и произошло это вследствие чрезмерной централизации государственного управления. Страны, которые мы будем рассматривать в этой и следующей частях, отличаются высоким уровнем доверия и спонтанной социализированности, структура их общества изобилует многочисленными промежуточными формами взаимосвязи.
Те мощные, сплоченные и разветвленные организации, которые существуют в Японии, Германии и США, возникали спонтанно, и преимущественно в частном секторе. Вмешательство государства, хотя кое-где оно и давало о себе знать — в поддержке проблемных отраслей производства, финансировании технического развития, управлении такими крупными экономическими структурами, как телефонные и почтовые компании, — всегда оставалось незначительным, особенно в сравнении со странами, которые были описаны во второй части. По контрасту с Китаем, Францией и Италией и типичным для них «седлообразным» распределением организаций по двум полюсам, семейному и государственному, в Японии, Германии и США всегда были сильны организации в средней части спектра. Именно эти общества с самого начала своего промышленного развития удерживают лидирующие позиции в глобальной экономике, являясь в настоящий момент богатейшими в мире. В аспекте их хозяйственной структуры и, если взять шире, структуры гражданского общества анализируемые здесь страны больше похожи друг на друга, чем любая из них похожа на Тайвань, Италию или Францию, то есть на страны преимущественно фамилистические. В то же время в каждой из них спонтанная социализированность имеет весьма различную историю. В Японии она вырастает из структуры местной семьи и природы местного феодализма; в Германии она связана с тем, что такие традиционные сообщества, как гильдии, сохранились вплоть до XX века; в Соединенных Штатах она уходит корнями в религиозное наследие протестантских сект. Как мы увидим в последних главах настоящей части, более общинный характер этих социумов проявляется не только на макро-, но и на микроуровне, например, в «низовых» отношениях, которые складываются между рабочими, мастерами и управляющими. Однако прежде чем приступить к рассмотрению деталей, нам нужно сделать шаг назад и бросить взгляд на экономическую функцию доверия и спонтанной социализированности. Никто не будет спорить, что такие институты, как контракт и торговое право, являются необходимыми предпосылками появления современной индустриальной экономики.
Никто не будет утверждать и то, что доверие и моральное обязательство самопроизвольно могут занять их место. Но если мы допускаем, что подобные правовые институты существуют, наличие высокой степени доверия как дополнительного условия налаживания хозяйственных отношений может повысить эффективность экономики путем сокращения так называемых «операционных издержек», то есть затрат на такие действия, как поиск подходящего покупателя или продавца, обсуждение контракта, осуществление правительственных норм и принуждение к выполнению контракта в случае конфликта или обмана2. Каждая из перечисленных операций совершается легче, если стороны изначально уверены в честности друг друга: меньше нужды разъяснять элементарные вещи в объемистых контрактах, меньше нужды предусматривать все непредвиденные риски, меньше споров, меньше нужды в судебных тяжбах, если споры возникают. На самом деле, когда отношения пронизаны доверием, стороны иногда даже не беспокоятся об увеличении краткосрочной прибыли, поскольку знают, что дефицит за один период будет позднее компенсирован другой стороной. Фактически, очень трудно представить себе, как бы выглядела современная экономическая жизнь в отсутствие минимального уровня неформального доверия. Вот что говорит об этом нобелевский лауреат по экономике Кеннет Эрроу: Вообще-то доверие имеет как минимум очень важную ценность с прагматической точки зрения. Доверие — это своеобразная смазка общественного механизма. Оно крайне эффективно; имея возможность положиться на слово другого человека, ты экономишь себе массу усилий. К сожалению, это не тот товар, который можно легко купить. Если вам приходится его покупать — значит, у вас уже есть некоторые сомнения по поводу того, что вы покупаете. Доверие и подобные ему вещи, такие как преданность или правдивость, — пример того, что экономисты называют «внешними условиями». Это товар, у него есть реальная экономическая и практическая ценность; он повышает эффективность системы в целом, позволяет вам производить больше благ или чего-то другого, что вы считаете ценностью.
Но он не относится к тем товарам, торговля которыми на рынке технически осуществима или вообще осмыслена3. Часто мы принимаем минимальный уровень доверия и честности за что-то безусловное и забываем о том, что они присутствуют повсюду в обычной экономической жизни и играют принципиально важную роль в ее нормальном протекании. Почему, скажем, люди не так часто выходят из ресторанов или такси, не расплатившись, или почему в США они не забывают добавить к счету обычные 15%-процент- ные чаевые? Не заплатить по счету, конечно, незаконно, и во многих случаях людей удерживает мысль о возможном наказании. Но если бы, как настаивают экономисты, они были движимы простым намерением максимизировать свой доход и не сдерживались бы неэкономическими факторами вроде правил приличия или моральных соображений, тогда, каждый раз входя в ресторан или садясь в такси, они должны были бы рассчитывать, смогут ли они убежать, не заплатив: если бы цена мошенничества (в виде стыда или даже небольшого конфликта с законом) была выше, чем ожидаемая выгода (бесплатный ужин), тогда человек оставался бы честным, в противном случае он бы решался сбежать, не заплатив. Стань такое злоупотребление доверием общепринятым, хозяевам пришлось бы нести дополнительные издержки, например, ставя у двери человека, который будет останавливать нерасплативших- ся, либо требуя у клиентов предоплаты. И если в большинстве случаев так не происходит, это говорит о том, что в обществе в целом принят некий базовый уровень честности, который поддерживается в силу скорее привычки, чем разумного расчета. Вероятно, будет проще понять экономическую ценность доверия, если мы представим, как будет выглядеть мир без доверия. Если бы мы заключали каждый контракт, предполагая, что партнеры, если удастся, не приминут нас обмануть, мы тратили бы массу времени на то, чтобы сделать документ «неуязвимым», ибо только тогда мы были бы абсолютно уверены, что не оставили предполагаемым мошенникам никаких юридических лазеек. Контракты, учитывая все непредвиденные обстоятельства и предусматривая все мыслимые обязательства, удлинились бы до бесконечности.
Участвуя в совместном предприятии, со своей стороны, мы бы никогда не стали предлагать больше, чем требуется по закону, — из-за боязни невольно сыграть на руку злокозненному партнеру — и подозревали бы в его новых и, возможно, перспективных предложениях искусно спрятанную ловушку, придуманную, чтобы поживиться за наш счет. Кроме того, мы все равно предполагали бы, что, несмотря на потраченные при выработке договора усилия, некоторые контрагенты найдут способ нас обмануть и уйти от выполнения своих обязательств. Мы не могли бы прибегнуть к арбитражному суду, так как не вполне доверяли бы и третьей стороне. Всякий конфликт приходилось бы решать со ссылкой на законодательство со всеми его громоздкими правилами и процедурами, а возможно даже, и обращаться в уголовный суд. То, что житель США все чаще узнает в этом описании характеристику окружающей его ситуации в бизнесе, — лишь один из показателей растущего в американском обществе недоверия. Более того, к некоторым областям американской экономической жизни это описание подошло бы еще больше. Причина, по которой — как недавно обнаружили американцы — Пентагону в 1980-е годы приходилось платить по 300 долл. за один молоток и 800 — за одно сиденье для унитаза, в конечном итоге может быть объяснена как раз отсутствием доверия в системе оборонных подрядов. Оборонные подряды — это уникальная область экономической деятельности, в силу хотя бы того факта, что многие комплексы вооружения являются штучным продуктом. Поскольку в оборонной промышленности выбор между ними невелик, цена на них устанавливается не столько в рыночном, сколько в аукционном порядке. Естественно, чтр эта система чревата возможностью для манипуляций и даже махинаций со стороны либо подрядчиков, либо представителей правительства, составляющих контракт. Один из способов обойти проблему — это избавиться от волокиты и довериться в области контрактов опыту ответственных чиновников Пентагона, то есть быть готовым распла чиваться за нормальное ведение дел перспективой время от времени случающихся скандалов и ошибочных решений. Некоторые приоритетные вооружения, надо сказать, были действительно успешно разработаны в рамках этой модели4. Однако обычные контракты на поставку заключаются с предпосылкой отсутствия доверия в системе: подрядчики будут по возможности стремиться нажиться на налогоплательщике, а представители правительства, наделенные абсолютной свободой действий в отношениях с ними, будут стремиться этой свободой злоупотреблять5. Соответственно, размер оплаты должен оговариваться в огромном количестве документов, проверка и перепроверка которых требует и от подрядчиков, и от министерства держать под рукой дорогостоящий штат аудиторов. Все это обрекает систему госзаказа на гигантские дополнительные операционные издержки, и главным образом именно поэтому оборонные поставки отличаются такой дороговизной6. Как правило, доверие возникает в том случае, если сообщество разделяет определенный набор моральных ценностей и его члены вследствие этого могут полагаться на предсказуемое и честное поведение друг друга. В каком-то смысле сам характер этих ценностей не так важен, как то, что они являются для людей общими: к примеру, естественно, что и пресвитериане, и буддисты видят много общего между собой и людьми своего вероисповедания — в чем и находят нравственную основу для взаимного доверия. Однако это не всегда показатель, поскольку некоторые этические системы ставят одни формы доверия над другими: в обществах колдунов или каннибалов между членами, скорее всего, будет иметься определенное внутреннее на пряжение. В целом, чем более требовательны этические нормы сообщества и чем строже ограничения, связывающие тех, кто хочет в него вступить, тем выше степень солидарности и взаимного доверия среди его членов. Поэтому мормоны и свидетели Иеговы, с их относительно высокими стандартами членства — такими, как воздержание и десятина, — чувствуют большую привязанность друг к другу, чем, скажем, современные методисты и епис- копалисты, принимающие в свою церковь практически кого угодно. С другой стороны, члены сообществ с сильнейшими внутренними связями, скорее всего, будут иметь самую слабую связь с внешним миром. Поэтому расстояние, разделяющее мормона и немормона, будет больше, чем расстояние между методистом и неметодистом. Именно в этом контексте можно увидеть экономическое значение протестантской Реформации. Историки экономики Натан Розенберг и J1.E. Берд- зелл отмечают, что в ранний период капитализма (с конца XV века) люди, постепенно перерастая организацию фирм по семейному признаку, столкнулись с нуждой отделять свой личный капитал от капитала фирмы. В такой ситуации нововведения вроде двойной бухгалтерии становились просто необходимы. Однако подобных ухищрений самих по себе было недостаточно: Потребность создания формы предприятия, в котором доверие и преданность не основывались бы на родственных отношениях, была лишь одной из граней более широкой потребности: зарождающийся коммерческий мир нуждался в моральной системе. Он нуждался в морали для того, чтобы обеспечить надежную работу его сложного аппарата гарантий и обещаний, который включал заимствования, гарантии качества, обещания доставки партии товара или покупки ее в будущем, договоренности о разделе выручки, полученной после торговой экспедиции. Моральная система была нужна... и как опора личной преданности, необходимого фактора расширения предприятий за пределы семей, а также как опора в ожидании добросовестного поведения различных посредников — от капитанов кораблей до торговцев на удаленных территориях — и собственных партнеров. Этическая система феодального общества была выстроена на основе той же военной иерархии, что и остальные феодальные институты, но нуждам коммерсантов она не отвечала. Именно в бурную эпоху протестантской Реформации зародились та мораль и те конфессиональные формы, которые оказались совместимы с нуждами и ценностями капитализма7. Религия может быть препятствием для экономического роста — например, когда священнослужители, а не рынок устанавливают товару «справедливую» цену или объявляют определенную ставку процента «ростовщической». Однако некоторые формы религиозности могут быть крайне полезны для становления рынка, поскольку религия представляет собой действенный инструмент воспитания правил правильного рыночного поведения. Существует и другая причина, по которой общества с высокой степенью солидарности и разделяющие одни и те же моральные ценности оказываются более эффективны в экономическом отношении, чем общества индивидуалистические, которым при ходится сталкиваться с известной проблемой «безбилетника». Многие организации производят то, что экономисты называют «общественными благами», — то есть блага, которыми пользуются все члены организации, независимо от того, сколько усилий каждый из них вложил в их производство. Обороноспособность страны и общественная безопасность являются классическими примерами благ, которые обеспечиваются государством и достаются гражданам просто в силу их гражданства. Организации меньшего масштаба тоже производят блага, которые являются общественными по отношению к их членам. Например, когда профсоюз ведет переговоры о повышении заработной платы, это выгодно для всех его членов, независимо от того, насколько активен каждый из них, и даже независимо от того, уплатил ли он свои взносы. Как отметил экономист Манкур Олсон, все организации, производящие такого рода общественные блага, страдают от собственной же внутренней логики: чем крупнее они становятся, тем больше вероятность того, что их члены будут стремиться стать «безбилетниками». «Безбилетник» получает выгоду от благ, производимых организацией, но сам в их производство свой личный вклад не вносит8. В очень маленькой группе, вроде партнерства, состоящего из полудюжины юристов или бухгалтеров, проблема «безбилетника» практически не возникает. Если кто-то один попытается увильнуть от выполнения своих обязанностей, коллеги немедленно вынесут ему предостережение, и к тому же обычно его бездействие будет более заметно сказываться на прибыли всей группы в целом. Но как только размер организации вырастает, вероятность влияния на производительность группы любого ее отдельного участника снижается до пренебрежимых величин и вместе с ней — вероятность того, что «безбилетник» будет обнаружен и предан порицанию. Рядовому рабочему на фабрике, где заняты тысячи людей, гораздо проще симулировать болезнь или увеличить себе перерыв, чем тому, кто трудится в маленьком коллективе, в котором все зависят друг от друга. Проблема «безбилетника» — классическая дилемма группового поведения9. Обычное решение этой проблемы заключается в том, что группа, дабы ограничить возможность «безбилетничества» со стороны своих членов, прибегает по отношению к ним к некоторым формам принуждения. Вот почему, например, профсоюзы требуют закрытия цехов и уплаты взносов: в противном случае отдельным членам организации будет выгодно выйти из профсоюза и сорвать забастовку или же не платить взносы, но все равно получать выгоду от повышения заработной платы. Нет нужды говорить, что этим же объясняется использование правительством уголовных санкций, чтобы заставить граждан служить в армии или платить налоги. Тем не менее, если группа обладает высокой степенью солидарности, проблему «безбилетника» можно решать и другим способом. Становясь «безбилетниками», люди ставят свои личные экономические интересы выше интересов группы. Однако если они четко отождествляют свое собственное благосостояние с благосостоянием группы или даже ставят второе выше первого, то вероятность того, что они увильнут от выполнения работы или своих обязанностей, значительно снижается. Именно поэтому семейный бизнес является естественной формой экономической организации. Сколь бы ни чувствовали многие американские родители, что их еще не подросшие дети становятся «безбилетниками», обычно люди гораздо энергичнее способствуют успеху семейного дела, чем если бы они работали на неродственников, и к тому же их гораздо меньше беспокоит, сколько вложили и сколько получили остальные члены семьи. Виктор Ни отмечает, что «без- билетничество» значительно снижало производительность сельских коммун, организованных в Китае при Мао. Распад этих коммун в конце 1970-х и замена их на индивидуальные крестьянские хозяйства как основные единицы сельскохозяйственного производства способствовали впечатляющему росту производительности именно потому, что естественным образом решили проблему «безбилетников»10. Индивиду достаточно просто поставить цели организации выше своих личных, если эта организация не носит строго экономический характер. Отряды коммандос и религиозные секты являются примерами организаций, в которых люди сами заинтересованы в том, чтобы общие цели достигались в первую очередь. Вероятно, именно в этом заключается причина, по которой веберовские предприниматели-пу- ритане в давнем прошлом или, уже в недавнем, новообращенные протестанты в Латинской Америке так преуспевали: гораздо труднее быть «безбилетником», если за тобой наблюдает Бог (а, скажем, не контролер). Но даже не в столь экзотических типах организаций, преследующих экономические цели, хорошие руководители всегда будут стараться привить своим подчиненным чувство гордости и веру в то, что они являются частью чего-то большего, чем они сами. Люди станут работать с большим энтузиазмом, если будут убеждены, что цель их компании, к примеру, состоит в развитии передовых информационных технологий, а не в том, чтобы — по выра жению экс-председателя совета директоров «1ВМ» Джона Эйкерса — максимизировать прибыль акционеров от своих вложений (что, в общем-то, было правдой). Хотя группы с высоким уровнем доверия и солидарности могут быть более результативны в экономическом отношении, чем группы с недостатком того и другого, не все формы доверия и солидарности обязательно полезны. Если преданность оттесняет экономическую рациональность, тогда общая солидарность просто вырождается в семейственность и фаворитизм. В покровительстве начальника к своим детям или особо отмеченным подчиненным для организации нет ничего полезного. Групп с высокой степенью солидарности, которые с точки зрения экономического благополучия общества в целом являются весьма неэффективными, не так уж мало. Любая хозяйственная деятельность требует существования групп и организации, но не все группы преследуют цели хозяйствования. Многие из них заняты скорее перераспределением, чем производством благ: от итальянской мафии и негритянских «Блэкстоун Рэйнджерс» до «Объединенной еврейской апелляции» и католической церкви. Их цели простираются от злого до божественного, но с экономической точки зрения деятельность всех их приводит к «отрицательным эффектам распределения» — то есть их цели не стоят средств, на них затрачиваемых. Важное место в экономике занимают такие ее субъекты, как картели — организации, которые повышают свое благосостояние за счет контроля за «хождением на рынок других участников. Современные картели — это не только производители нефти и поставщики золота и алмазов, но и профессиональные ассоциации (вроде Американской медицинской ассоциации или Национальной образовательной ассоциации), которые устанавливают стандарты для представителей своей профессии, или профсоюзы, регулирующие вступление новых рабочих на рынок труда11. В странах с развитой демократией, как, например, в Соединенных Штатах, практически все значимые сегменты общества представлены в политической жизни своими хорошо организованными группами по интересам. Последние занимаются отстаиванием своих позиций не столько экономическими методами, сколько посредством поиска разного рода процентных отчислений и влияния на политический процесс. Европейские государства в Средние века и в раннеиндустриальный период были во многих отношениях весьма коммунитаристски ориентированными обществами с большим числом пересекающихся ветвей общественной власти — княжеской, церковной, феодальной, местной, — контролирующих поведение отдельных людей. Экономическая жизнь в городах четко регламентировалась традиционными ремесленными гильдиями, которые устанавливали условия членства в гильдии и ограничивали как количество тех, кто может вступить в нее, так и виды работ, которые они должны выполнять. На ранних этапах промышленной революции новые предприятия приходилось располагать за пределами городов для того, чтобы избежать ограничений, накладываемых гильдиями, — что, по иронии судьбы, полностью противоречило известному средневековому изречению Stadtluft macht frei («городской воздух делает свободным»). Многие переломные этапы индустриализации, набиравшей тогда ход в Великобритании и Франции, были отмечены как раз разрушением гильдий и освобождением экономической деятельности от их власти. Картели, гильдии, профессиональные ассоциации, профсоюзы, политические партии, лоббистские организации и т. п. выполняют важную политическую функцию, систематизируя и выражая интересы в плюралистической системе демократии. Но, как правило, преследуя экономические цели своих членов и стремясь перераспределить благосостояние в свою пользу, они редко выражают широкие интересы всего общества. По этой причине многие экономисты считают, что распространение подобных групп является в целом сдерживающим фактором экономической эффективности. Манкур Олсон даже сформулировал теорию, согласно которой экономический застой может быть объяснен ростом числа «групп по интересам», имеющим место во всех стабильных экономических обществах12. В отсутствие внешних потрясений — войн, революций, торговых соглашений, открывающих новые рынки, — организационные способности общества будут стремиться реализоваться в создании новых распределительных картелей, навязывающих экономике все более жесткие рамки. Как полагает Олсон, одной из причин британского экономического упадка за последнее столетие был тот факт, что, в отличие от других европейских стран, в Великобритании сохранялось длительное общественное спокойствие, и это способствовало постоянному росту числа представительских групп, разрушающих эффективность экономики13. Общества, которые преуспевают в создании организаций, повышающих благосостояние, обычно так же успешно создают и перераспределительные группы, вредящие эффективности. Поэтому, высчитывая положительные экономические последствия спонтанной социализированности, мы должны не забывать об издержках, связанных с деятельностью «групп по интересам». В некоторых обществах могут возникать только такие группы и может не существовать эффективного бизнеса: в этом случае соци- ализированность следует рассматривать как фактор сдерживания роста. Средневековая Европа во многих отношениях напоминала именно такой тип общества, так же как сегодня — некоторые страны Третьего мира, где наблюдается чрезмерное количество паразитирующих на социальном теле ассоциаций работодателей, профсоюзов и общественных деятелей и дефицит производящих экономические блага корпораций. Хотя говорится, что из-за размножившихся представительских групп Соединенные Штаты тоже все более впадают в паралич, вряд ли кто-то взялся бы утверждать, что склонность американцев к объединению исторически являлась сдерживающим фактором их экономического или политического развития14. Социальные группы в любом обществе пересекаются и наслаиваются друг на друга, и поэтому то, что с одной стороны выглядит как проявление чувства общественной солидарности, с другой может выглядеть как раздробленность и расслоение. Фа- милистические общества вроде Китая и Италии кажутся исключительно коммунитаристскими, если смотреть на них с внутрисемейной точки зрения, и сугубо индивидуалистическими, если увидеть, сколь низок уровень доверия и взаимных обязательств между семьями. То же самое относится и к классовому сознанию. Рабочий класс Великобритании всегда был более сплочен и воинствен, чем в Америке, а профсоюзные члены всегда составляли больший процент от всего рабочего населения. Это обстоятельство заставило некоторых утверждать, что британское общество менее индивидуалистично и более коммунитаристски ориентировано, чем американское15. Но сама эта классовая солидарность углубляет пропасть между британскими управляющими и рабочими, ибо в таких условиях последние просто отмахнутся от идеи, что они и руководство могут представлять собой одну большую семью с общими интересами. Та же классовая солидарность рабочих может препятствовать реорганизации отношений между ними и руководством на более коммунитари- стском основании — в частности, введению работы «командами» или «кружков качества». В Японии «горизонтальная» солидарность рабочего класса выражена гораздо меньше, чем в Великобритании, и в этом отношении о японцах можно сказать, что они меньшие коллективисты, чем англичане16. Японские рабочие отождествляют себя скорее со своей компанией, чем с сослуживцами; японские профсоюзы, которые обычно являются профсоюзами одной компании, удостаиваются лишь презрения со стороны своих воинственных собратьев за рубежом. Однако обратная сторона этой медали состоит в том, что на японских предприятиях более развита вертикальная солидарность, и, значит, мы не ошибаемся, считая японцев большими коллективистами, чем англичане. Опыт свидетельствует, что именно вертикальная, а не горизонтальная солидарность в коллективе оказывается более экономически эффективной. Очевидно, что социальная солидарность не всегда благо с точки зрения экономического благосостояния. Капитализм, если вспомнить формулу Шумпетера, — это процесс «творческого разрушения», в ходе которого старые, экономически ущербные или неэффективные организации видоизменя ются или уничтожаются, и на их место приходят новые. Экономический прогресс требует постоянной замены одних групп другими. Т радиционную социализированность можно охарактеризовать как верность старым и устоявшимся социальным группам. Средневековые производители, действующие в согласии с экономической доктриной католической церкви, попадают именно в эту категорию. Спонтанная социализированность, напротив, это способность собираться вместе в сплоченные группы и сосуществовать в рамках новых форм общежития. Спонтанная социализированность может принести экономическую пользу, только если она используется для создания экономических организаций, занятых производством материальных благ. Наоборот, традиционная социализированность часто может служить препятствием для роста. Памятуя об этих общих вещах, мы переходим к анализу общества, которое демонстрирует, пожалуй, высочайшую степень спонтанной социализированности среди всех современных наций — японского.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ БЕЗ РАЗНОГЛАСИЙ:

  1. В.Г. Сироткин, Д.С. Алексеев СССР И СОЗДАНИЕ БРЕТТОН-ВУДСКОЙ СИСТЕМЫ 1941-1945 ГГ.: ПОЛИТИКА И ДИПЛОМАТИЯ
  2. 1. Модель экономического развития, ориентированного на внешние связи
  3. 2. Принципы нового международного экономического порядка
  4. Риторика этой экономической науки248 Дейдра Макклоски
  5. 2.3. Развитие монгольской экономики и основные направления торгово-экономического сотрудничества СССР и МНР
  6. 2.1. Воздействие экономических процессов на человеческие ресурсы малых городов
  7. МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И СВЕРЖЕНИЕ ДИКТАТУРЫ К, ИБАНЬЕСА
  8. Новые условия, формы и тактика революционной борьбы. Крах системы «полицейского социализма»
  9. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ БЕЗ РАЗНОГЛАСИЙ
  10. ГЛАВА 13. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ БЕЗ РАЗНОГЛАСИЙ
  11. Глава XIV ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА «СТАРОГО ПОРЯДКА»
  12. Лекция 2. Место социально-экономической географии в системегеографических наук и ее структура
  13. А.А. Гриценко Социально-экономические трансформации: перспективы политэкономического исследования
  14. А.М. Белякова О              предмете и методе исследования в связи с развитием экономической теории
  15. ТЕМА 5. От первых попыток либерализации тоталитарной системы - к смене модели общественного развития
  16. 5.3. От попытки перестройки социалистической системы - к смене модели общественного развития
  17. ГЛАВА 7. Изучение и использование зарубежного правового опыта как условие дальнейшего развития и совершенствования российской юридической системы
  18. ГЛАВА 53 ЗАПАДНАЯ ГЕРМАНИЯ: ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ
  19. ГЛАВА 54 ЧЕТВЕРТАЯ РЕСПУБЛИКА ВО ФРАНЦИИ: ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -