<<
>>

ГЛАВА 11 ФРАНЦИЯ: ЛИПОМ К ЛИПУ

Несколько десятилетий подряд одним из главных приоритетов руководства Франции остается выведение страны на лидирующие позиции в сфере высоких технологий, в частности, в аэрокосмической отрасли и производстве электронного и компьтерного оборудования.
Как всегда на протяжении последних по меньшей мере пятисот лет, французское правительство подошло к решению задачи технологического обновления по-сво- ему: сперва в недрах парижских министерских кабинетов был рожден генеральный план развития, а затем этот план начал воплощаться в жизнь — посредством протекционистских мер, субсидирования промышленности, размещения госзаказов и даже (после победы социалистов в 1981 году) прямой национализации высокотехнологических фирм, в том числе всего «электронного» сектора национальной экономики. И надо сказать, столь беззастенчивая промышленная политика (еще известная как дирижизм) принесла свои плоды: в стране появилась вполне жизнеспособная аэрокосмическая отрасль, производящая знаменитые сверхзвуковые «Конкорды» и несколько экспортируемых типов военных самолетов, реализована программа запуска космических аппаратов, наконец, при участии европейских партнеров был создан консорциум «Aerobus», выпускающий одноименные коммерческие авиалайнеры1. Однако в целом результаты французской промышленной политики в высокотехнологической сфере оказались плачевными. Правительственный Plan calcul, датируемый концом 1960-х, предсказывал, что в будущем вся вычислительная мощь будет сосредоточена в нескольких гигантских компьютерах, работающих в режиме долевого использования, и, послушавшись экспертов, власти профинансировали развитие в этом направлении как раз накануне микропроцессорной революции2. Компьютерная индустрия, в начале 1980-х национализированная, практически сразу начала «проедать» полученные вложения, ведя к дальнейшему увеличению дефицита бюджета и обесцениванию франка. Французские фирмы в конечном счете так и не смогли превратиться в лидирующих поставщиков компьютерного оборудования и программного обеспечения, и главным местом сбыта их продукции суждено было стать телекоммуникационному рынку самой Франции, у которого просто не было иного выбора. Другие отрасли — полупроводниковую, биотехнологическую и даже автомобилестроительную — вывести на мировой уровень тоже не удалось. В последнее время отрицательный опыт Франции — излюбленный аргумент экономистов-«рыноч- ников», пытающихся доказать бесперспективность промышленной политики как таковой. И действительно, всякому правительству, уверовавшему в собственные силы и пожелавшему выбирать экономических лидеров по своему усмотрению, он должен как минимум послужить серьезным уроком. Однако многие критики курса французского прави тельства забывают, что для вмешательства в экономику у него был постоянный повод — национальный частный сектор, хронически страдающий от недостатка мобильности, новаторства и предприимчивости. Как сказал Пьер Дрейфус, в прошлом министр промышленности и экс-глава автомобильной компании «Renault», «частное предпринимательство во Франции не умеет рисковать, оно медлительно, пугливо и безынициативно»3. Действительно, за последние 150 лет французские частные фирмы никогда не становились лидерами в новых формах организации труда, не отличались они ни крупным размером, ни способностью осваивать сложные производственные процессы.
И если кому-то, в отсутствие прямых или косвенных государственных субсидий, сопутствовала удача, это главным образом были семейные концерны, обслуживающие сравнительно небольшие рынки высококачественных товаров потребительского или специализированного спроса. Если эта картина вам что-то напоминает, вы не ошиблись. Сравнение сложного и высокоразвитого общества современной Франции с крошечными, едва сформировавшимися китайскими обществами Дальнего Востока сочтут наверняка излишне самонадеянным. Однако фактически, с точки зрения состояния общественного капитала, между ними просматривается ряд важных аналогий. То, что роднит Францию с типичным китайским обществом, это слабость и малочисленность ассоциаций, занимающих промежуточное положение между семьей и государством. Именно эта черта не дает французскому частному сектору создавать крупные, устойчивые и динамично развивающиеся предприятия, именно благодаря ей французская экономическая жизнь остается сосредоточенной вокруг двух полю сов: мелкого семейного бизнеса и гигантских государственных компаний, всякий раз появлявшихся в результате попыток правительства спасти от краха частные корпорации. Это отсутствие промежуточного организационного звена сказалось не только на структуре национальной экономики, но и на общем характере взаимоотношений между рабочим и административным сословием. С самого начала следует отметить несколько важных моментов, в которых Франция отличается от любого конфуцианского общества. Во-первых, мы бы погрешили против истины, если бы сказали, что французский фамилизм есть фамилизм в китайском смысле или что он хотя бы отдаленно напоминает семейственную культуру центральной Италии. Помимо общекатолического покровительственного отношения к семье и латинской традиции familia, во Франции никогда не было выработано специальной идеологии, которая бы наделяла семью исключительными правами. Даже в доиндустриальный период родство не играло здесь той роли, какую оно играло в Китае, а в Средние века французское общество изобиловало промежуточными объединениями — гильдиями, религиозными орденами, муниципальными образованиями, клубами, — практически ни одно из которых не базировалось на родстве. Позднее Франции суждено было стать местом рождения концепции 1а сагпёге overte aux talents («карьеры, открытые дарованиям») — концепции оценки человека по его объективным заслугам, а не по рождению или унаследованному положению в обществе. Французская семья, какова бы ни была ее социальная принадлежность, никогда не стремилась быть самодостаточной экономической единицей и никогда не была связана строгими рамками патри- линейности, как было в случае с китайской цзя. Многочисленные сложносоставные фамилии французской аристократии и haut bourgeoisie сами по себе являются достаточным свидетельством того, насколько важным оставалось наследование по линии матери. Более того, в глазах китайцев у государства никогда не было той легитимности и той высокой репутации (gloire), которыми, по крайней мере последние два века, оно обладает в глазах французов. Теоретически император, двор и вся имперская бюрократия стояли на вершине китайского общества и были узаконены в этом качестве конфуцианской идеологией. Однако существовала в Китае и параллельная традиция — традиция недоверия государству и бдительного оберегания привилегий семьи от всяческого на них посягательства. Наоборот, во Франции государственная служба была и остается желанной карьерой для самых амбициозных и одаренных — надеющихся по окончании Ёсо1е nationale d’administration (ENA) или какой-нибудь другой из grandes ecoles получить место либо в чиновничьем аппарате, либо в одной из крупных государственных компаний. Хотя сейчас отношение китайцев к выбору бюрократической карьеры несколько изменилось, довольно немногочисленны из них те, кто считает государственную службу более предпочтительным местом приложения усилий по сравнению с частным бизнесом на благо себе и семье, причем не важно, идет речь о КНР, Тайване, Гонконге или Сингапуре. Столь важную роль французская семья стала играть не потому, что всегда была особо крепкой и сплоченной, а просто потому, что исторически, в отсутствие социальных групп среднего звена, по отно шению к которым человек был бы способен испытывать чувство преданности, она оказалась чуть ли не единственным полюсом реализации общественного инстинкта. И прежде всего это сказалось на положении дел в экономике. В своей влиятельной статье, написанной в конце 1940-х годов, историк экономики Дэвид Лэндес утверждал, что относительная отсталость Франции на фоне Англии, Германии или США обязана преобладанию в ней такой традиционной формы организации труда, как семейное предприятие4. Согласно Лэндесу, типичный французский предприниматель, ведущий семейное дело, как правило, консервативен и подозрителен по отношению ко всему новому и неизвестному. В первую очередь он заинтересован в выживании и сохранении независимости своего бизнеса и потому предпочитает не идти на привлечение капиталов со стороны, которые могли бы сузить для него возможности контроля. В отличие от своего немецкого коллеги, протекционистски настроенный и гораздо менее ориентированный на экспорт французский фабрикант считает себя скорее функционером, чем предпринимателем, и «смотрит на правительство как на отца, в чьих объятиях всегда сможет найти убежище и утешение»5. Тезис Лэндеса позже был дополнен Джесси Питтсом, высказавшим мнение, что преуспевающая французская буржуазия оказалась пропитана нравами и ценностями аристократии. Последняя всегда смотрела на деятельность капиталиста свысока и предпочитала благородный акт личной доблести (prouesse) стабильному и безостановочному процессу рационального накопления6. Французская буржуазная семья не искала способов преодолеть существующее положение дел посредством роста благосостояния или организационных нововведений, скорее вершиной ее желаний был стабильный статус аристокра- тов-замлевладельцев, живущих за счет ренты. Скопить большой капитал было вообще делом довольно трудным — отчасти потому, что предпринимательские семьи не хотели идти на какой-либо значительный риск, отчасти вследствие особенностей французской семьи. Во Франции майорат, как недемократическое установление, был отменен после Революции, а другим стимулом распада кланов и дробления их состояний всегда было существование наследования по материнской линии. К своему объяснению Питтс мог бы еще добавить, что в XX веке антикапиталистичес- кий консерватизм аристократии сменился не менее сильным антикапиталистическим снобизмом интеллигенции, в своем большинстве настроенной промарксистски. Все это имело серьезные последствия для представлений французского бизнесмена о социальном престиже собственного занятия. Тезис Лэндеса о фамилистическом происхождении французской отсталости в последующие годы не раз подвергался критике с разных сторон, но главным контраргументом стал тот факт, что в 1950-х французская экономика начала довольно динамично развиваться, сотворив свое маленькое «экономическое чудо», в чем-то не менее впечатляющее, чем немецкое. Сама исходная предпосылка о французской отсталости тем самым оказалась поставленой под вопрос7. Сегодня французы имеют один из самых больших в промышленно развитых странах доходов на душу населения в пересчете не на доллары, а на паритетную покупательную способность. В связи с этим многие теории были подвергнуты пересмотру: ученые стали заявлять о том, что, во-первых, темпы роста Франции никогда не были намного ниже, чем темпы роста предположительно более развитых Англии и Германии8, и, во-вторых, семейные фирмы не меньше своих профессионально управляемых конкурентов способны к организационным нововведениям и сосредоточению капиталов9. И автопроизводитель «Renault», и розничная сеть «Воп МагсЬё» (в рамках которой была в сущности впервые разработана концепция современного универсального магазина) явили собой примеры динамично развивающегося семейного бизнеса, способного вырасти до крупных размеров10. Несмотря на эти контрпримеры, вряд ли кто-ни- будь взялся бы спорить с некоторыми фактами, а именно с тем, что даже в начале второй половины XX века французская экономика продолжала быть организованной главным образом по семейному принципу; с тем, что французы очень отстали от немцев и американцев в плане перехода к профессионально управляемым корпорациям; наконец, с тем, что французское государство сыграло в этом переходе огромнейшую роль. Если предприятия Германии начали приобретать форму корпоративных организаций еще в 1870-х, то во Франции в естественности преобладания семейного типа бизнеса никто не сомневался, и такое положение дел сохранялось весь межвоенный период11. С принятием в 1930-е некоторых законов, в частности уравнивающих права держателей акций при голосовании, семейный контроль был несколько ослаблен, однако активный переход к корпоративному менеджменту состоялся лишь после окончания Второй мировой войны12. Несмотря на то что французские темпы роста удерживались наравне с английскими в душевом исчислении, немногие историки экономики стали бы спорить с тем, что Франция медленнее Германии и США осваивала новые технологии (особенно в области химии, электрооборудования, угледобычи, сталепроката и т. д., то есть относящиеся к периоду так называемого «второго» промышленного переворота). Местные отраслевые ассоциации всегда были слабее своих немецких конкурентов, и это играло важнейшую роль при выработке новых стандартов, а также в развитии профессионального обучения, рынков и т. п. Во Франции, хотя с тех пор в них произошли некоторые изменения, эти ассоциации изначально создавались главным образом для защиты того или иного сектора от конкуренции — то есть для лоббирования различных пошлин и выбивания субсидий13. Все согласны и с тем, что на протяжении практически всего XIX века французская промыш- леность оставалась привязанной к традиционному производству высококачественных потребительских товаров, а именно это производство всегда хорошо сочетается с преобладанием небольших семейных фирм14.Очевидно, что преобладанию семейного бизнеса французская экономика обязана многими своими отличительными характеристиками. Некоторые аналитики считают, что французская промышленность пострадала от «мальтузианской» организации национального рынка поставившей большое число мелких фирм в условия «избыточной» конкуренции, уменьшившей их прибыльность, а иногда заставлявшей их объединяться в картели для защиты своего удельного веса на рынке15. Однако структура рынка есть лишь следствие, а вовсе не причина экономики, в которой фирмы пожинают плоды эффекта масштаба. Если французским фирмам это не удалось или удалось весьма посредственно, то проблема, скорее всего, заключалась не в самом рынке, а в такой особенности семейного бизнеса, как неже- ление расширяться и терять контроль над процессом. Другие аналитики настаивают, что французский акцент на мелкосерийном производстве товаров высокого качества явился результатом природы соответствующих рынков, как правило, небольших и сегментированных. Сохранение классовых различий, вместе с некоторыми аристократическими традициями общества, и впрямь оказало важнейшее влияние на вкусы французского потребителя. Но не менее важно указать и на то, что крупные и современные рыночные организации обычно сами создают свой собственный спрос. После Второй мировой войны рынок товаров массового потребления наконец появился во Франции, как появился до того в Германии и США. Однако и это относительное запаздывание вполне можно соотнести с тем, насколько медленно национальный семейный бизнес сдавал свои позиции16. Сплоченность традиционной буржуазной французской семьи, с ее обычной замкнутостью и заботой о статусе и традициях, является ключевой темой для французской литературы и обществознания. Так же как и в других фамилистических обществах, во Франции долго существовало смешанное отношение к институту усыновления — что отразилось, например, в дебатах Государственного совета по вопросу об утвержденном при Наполеоне соответствующем законе17. Однако французская семейственность и отдаленно не напоминает китайскую или даже центральноитальянскую. Почему же тогда переход к профессиональному управлению и современной корпоративной организации стоит французскому семейному бизнесу таких усилий? Ответ на этот вопрос напрямую связан с низким уровнем взаимного доверия среди французов и теми трудностями, которые они испытывают при создании добровольных объединений. Исследователи не раз отмечали, что во Франции число промежуточных групп между семьей и государством сравнительно невелико. Первым в числе этих исследователей следует, разумеется, назвать Алексиса де Ток- виля, который в «Старом порядке и Революции» нарисовал картину французского общества накануне переворота. Это был апофеоз размежевания: сословные перегородки и внутрисословные иерархии по положению препятствовали сотрудничеству людей даже в тех случаях, когда у них были важнейшие общие интересы. Французский социолог Мишель Крозье отмечал, что та же ситуация была характерна и для исследовавшихся им после Второй мировой войны церковных организаций и промышленных монополий. Внутри каждой бюрократии, говорит он, не существовало никаких ассоциаций и групп, никаких объединений, связанных с работой или досугом, и даже заводить друзей работавшие в них предпочитали на стороне, общаясь друг с другом в согласии с формальными иерархическими правилами, являвшимися принципами данной организации18. Крозье ссылается и на немалое число других исследований, демонстрирующих то же отстутствие неформальных связей во французском обществе: в одной деревне дети никогда не объединялись в компании и никогда не налаживали между собой долговременных отношений, способных сохраниться в старшем возрасте19; в другой взрослые были едва способны согласиться на сотрудничество во имя некоего общего интереса — с их точки зрения, это сотрудничество должно было противоречить теоретическому равенству всех жителей деревни20. Короче говоря, во Франции существует, с одной стороны, весьма выраженное культурное неприятие неформальных межличностных отношений, необходимых для формирования любой естественной общности, а с другой — столь же выраженное предпочтение централизованному, иерархическому и легально очерченному институту власти. Это означает, что французы с одинаковым общественным статусом практически неспособны решать возникшие между ними проблемы без апелляции к некоей вышестоящей инстанции21. Вот что говорит Крозье: Во французской культурной среде межличностная взаимозависимость фактически воспринимается как нечто дискомфортное. Власть же, согласно доминирующему воззрению, по-прежнему имеет оттенок универсализма и абсолютизма — в этом воззрении до сих пор остается что-то от политической теории XVII столетия, с ее причудливой смесью из понятий рациональности и bon plaisir. Хотя эти две установки противоречат друг другу, они способны сочетаться в рамках бюрократической системы: безликие правила и централизация образуют пространство, в котором абсолютистское понимание власти прекрасно уживается с отрицательной реакцией на любые непосредственные человеческие взаимоотношения. Другими словами, французская бюрократическая система организации оказалась очень удачным решением фундаментальной дилеммы французского отношения к власти и авторитету22. Нелюбовь к межличностным контактам проявляется и во многих аспектах экономической жизни Франции. Французские рабочие, к примеру, очень редко идут на создание бригад по собственной инициативе, ибо предпочитают сотрудничать на основе формальных предписаний, которые либо установлены руководством, либо согласованы в качестве условий коллективного договора. Трудовые отношения вообще заражены этим формализмом: профсоюзы редко когда идут на решение производственных споров с местным управленческим звеном, обычно они делегируют эту функцию вверх по начальственной лестнице — вплоть до министерства в Париже. Такая склонность французов к централизации и сопровождающая ее скудность общинной жизни ведут свою родословную от победы французской монархии над аристократической оппозицией в XVI— XVII вв. и ее политики систематического подавления любых альтернативных центров власти. Этот характер французской монархии роднит ее и с китайской имперской властью, и с норманнским правлением в южной Италии23. Изначально рост централизованного государства во Франции был обусловлен не экономическими, а политическими обстоятельствами — главным образом, потребностью размещать достаточно большую армию для защиты и расширения владений правящей династии24. С отменой местной администрации взамен был учрежден аппарат назначаемых в Париже и подчиняющихся Королевскому Совету «интендантов», которым год от года делегировалось все больше полномочий. Согласно Токви- лю, этот процесс стягивания страны под единое начало в конечном счете привел к положению, когда «во Франции не было города, местечка, села, самой маленькой деревушки, больницы, фабрики, монастыря или школы, которые смели бы иметь независимую волю в своих частных делах или располагать имуществом по своему усмотрению»25. С экономической точки зрения, а конкретнее — в вопросах фиска, абсолютная королевская власть начала устанавливаться еще в правление Карла VII (1427—1461) и укреплялась— что видно из факта более или менее постоянного роста налогов на протяжении конца XV—начала XVI в. — при его наследниках Людовике XI, Людовике XII и Франциске I. Ток- виль отмечает, что самым губительным моментом тогдашней налоговой системы являлась ее несправедливость: это заставляло людей помнить о своих отличиях и завидовать чужим привилегиям26. Помимо налогов, власть изобрела еще одно средство пополнения казны — продажу должностей в расползавшейся как спрут королевской бюрократии. Занимая эти должности, люди редко когда исполняли соответствующие обязанности и в любом случае мало заботились о пользе для общества: зато тем самым они освобождались от части налогов и получали титул, который наделял их завидным социальным положением27. Как и в Китае, бюрократия во Франции представляла собой огромную черную дыру, которая была способна поглотить энергию любого человека, не обделенного амбицией и дарованием: «Страсть буржуа к занятию должности была поистине ни с чем не сравнимой. Как только кто-нибудь из них оказывался владельцем небольшого состояния, он тут же приобретал на него должность вместо того, чтобы употребить его в дело»28. Продажа должностей имела еще более пагубные последствия в долгосрочной перспективе, ибо привела к дроблению французского общества на классы и дроблению этих классов на мельчайшие прослойки, яростно сражавшиеся друг с другом за новые посты и королевскую благосклонность. Прекрасное описание этого процесса дает Токвиль: «Все ассоци ации разобщены какими-либо мелкими привилегиями, наименее честные из которых все еще признаются почетными отличиями. Между ними идет вечная борьба за первенство. Интендант и суды оглушены шумом их споров»29. Богатый спектр различий в социальном положении, порожденный политикой налоговых льгот и привилегий при дореволюционном режиме, сохранился и во Франции республиканской, повлияв на экономическую жизнь практически в каждом ее аспекте. По многим статьям Францию по-прежнему можно было назвать обществом, разделенным сословными перегородками. Сравнительно позднее возникновение здесь рынка товаров массового потребления, как и нежелание мелких рынков дорогих и высококачественных товаров сдавать свои позиции, свидетельствовали о том, сколь сильны были аристократические пристрастия французов среднего класса. Традиционная пропасть продолжала разделять во Франции рабочих и управленцев. Как и в других европейских странах, местное профсоюзное движение, в конце XIX столетия заигрывавшее с анархо-синдикализмом, в XX веке взяло на вооружение марксистскую идеологию и быстро уступило руководящую роль коммунистической партии. Трудовые споры, которые в США улаживались бы «без отрыва от производства», во Франции часто приобретали политический оттенок, и, чтобы их прекратить, иногда было необходимо вмешательство правительства. Стэнли Хоффман отмечал, что некое подобие аристократических ценностей сохранилось даже в рабочей среде — в представлении о том, что схватка с буржуазией требует от человека постоянного проявления доблести30. В подобной воинственной атмосфере, царствовавшей на низовом уровне, японс кая идея «команды», объединяющей начальника и подчиненного, или отношение к компании как к своего рода внесословной «семье» выглядели бы особенно дико. Эти классовые антагонизмы во французском обществе, в сочетании с традиционным отношением к власти, привели к созданию системы чрезвычайно заформализованных отношений на низовом уровне производства. Исследователи французской политической системы отмечали, что нежелание французов вступать в личный доверительный контакт друг с другом сужает возможности взаимовыгодного урегулирования возникающих проблем, устанавливает множество барьеров взаимопониманию и порождает вялость общественного мнения. Обычная политическая жизнь означает тупое принятие сильной и централизированной бюрократической власти и как таковая довольно неустойчива. Когда насущная необходимость в переменах достигает высшей точки, участники системы бросаются в крайности, бунтуя и отказываясь подчиняться какой бы то ни было власти31. Эта же ситуация находит свое выражение и в отношениях между руководящим и рабочим классом, редко способных договориться между собой о незначительных уступках: в моменты кризиса эти отношения вспыхивают политизированными акциями профсоюзов, которые никогда не ставят себе цели менее чем национального масштаба. Руководящий класс — так называемый «патронат» — также не однороден, внутри него существует исторически сложившееся соперничество между крупной и мелкой буржуазией, а также между «двумя французскими капитализмами»: первым, католи- чески-семейным и ориентированным на производство, и вторым, иудео-протестантским, занятым в основном в банковско-финансовом секторе32. Подобному тому как в Англии дельцы из Сити взирали свысока на провинциальных фабрикантов из Манчестера и Лидса, во Франции парижские финансовые капиталисты и производители из провинций никогда не переставали питать друг к другу взаимное недоверие. В такой обстановке никогда не смогла бы нормально существовать промышленная группа с банком во главе — тип организации, свойственный Германии и Японии и зависящий от взаимного доверия входящих в нее финансистов и производителей. Одна из ранних попыток создать что-то подобное во Франции — группа «Credit mobilier» — закончилась в 1867 году сокрушительным провалом. В той мере, в какой дореволюционная бюрократия выполняла экономические функции, она стремилась регламентировать все аспекты французской экономической жизни. Одной из форм еще средневековой социальной организации, которая теоретически могла бы сохранять свою независимость в таких условиях и противостоять централизирующим тенденциям французского государства, являлись гильдии. Однако они в конечном счете были также взяты под начало государства и сами стали в его руках инструментом контроля. Тогдашний правительственный регламент для традиционных отраслей экономики оговаривал практически все этапы производственного процесса. Так, по словам историков Дугласа Норта и Роберта Томаса, регламент, касавшийся окраски тканей, включал в себя 317 параграфов. Гильдии же использовались для учреждения стандартов, которые не только ограничивали объем рынка, но и ставили непреодолимые барьеры начинающим предпринимателям. «Система контроля и надзора, осуществлявшегося представителями гиль дий, охватывала почти все, — пишут Норт и Томас. — Во времена Кольбера даже самая обычная одежда проходила по крайней мере шесть проверок»33. Таким образом, гильдии видели свою цель не в защите цеховых традиций от внешних посягательств, в том числе правительственных, они сами зависели от государства — защищавшего их от конкуренции, санкционировавшего их полномочия и выступавшего силовой гарантией их главенства в экономической жизни. Как следствие столь мощной централизации, французский частный бизнес, естественно, стал чрезвычайно зависим от протекции и финансирования со стороны государства. Тогда как в Англии изменения в законодательстве, произведенные в XVII столетии, позволили государственным подрядчикам сохранять большую часть дохода, заработанного в результате нововведений, французское правительство считало эту прибыль принадлежащей себе. Кольберу, легендарному министру финансов Людовика XIV, пришлось столкнуться с огромными трудностями, когда он захотел учредить во Франции некое подобие английской и голландской ост-индских компаний. Как и процитированный выше экс-шеф «Renault», он сетовал, что «у наших купцов... отсутствует способность браться за любое дело, которое им незнакомо»34. Привычку к зависимости от высшей милости, которая была усвоена французским частным сектором задолго до Революции, Токвиль описывает следующими словами: Поскольку правительство таким образом заняло место Провидения, то естественно, что каждый взывает к нему в своих личных нуждах. Так, мы находим огромное количество прошений, ко торые, ссылаясь на общественную пользу, касаются тем не менее только частных интересов. Чтение прошений наводит уныние: крестьяне просят, чтобы им возместили потерю скота или дома; зажиточные собственники — чтобы им помогли извлечь больший доход из принадлежащих им земель; промышленники просят у интенданта привилегий, которые бы оградили их от неугодной конкуренции35. Традиция массированного вмешательства государства в национальное хозяйство, особенно от имени интересов крупных производителей, продолжается и по сей день. Немало частных, находящихся в семейной собственности предприятий было национализовано, как только они достигали определенного размера и по той или иной причине начинали испытывать проблемы под руководством основателей. В разное время в их число вошли и автомобильная компания «Renault», и сталелитейная «Usinor-Sacilor», и химическая «Pechiney», и энергетическая «ELF», и банк «Credit Lyonnais», и такие высокотехнологические производители самолетов и электроники, как «Thomson-CSF», «Snecma», «Aerospatiale» и «Companies des Machines Bull». Таким образом, французский дирижизм, то есть активное присутствие государства в экономической жизни, был одновременно и причиной, и следствием слабости французского частного сектора и его неспособности самостоятельно создавать крупные и конкурентоспособные предприятия. Это означает, что в далеком прошлом централизованное французское государство посредством налогов и привилегий умышленно подрывало независимость частного сектора с целью захватить над ним полный политичес кий контроль, и его усилия увенчались ослаблением предпринимательских и организационных навыков французского бизнеса. Однако позднее сама неразвитость предпринимательского духа у французов стала причиной нового вмешательства государства, стремившегося стимулировать осторожный и консервативный частный сектор. Легкость же, с которой государство шло на подобные шаги, лишь способствовала укреплению привычки во всем на него полагаться. В XX столетии эта проблема еще более усложнилась с пришествием социалистических правительств, которых идеологические мотивы заставляли национализировать предприятия даже в тех случаях, когда они были вполне жизнеспособны сами по себе, и консервативных, которых к разгосударствлению также подталкивали в основном идеологические соображения. (Стоит заметить, однако, что подлинно рыночно ориентированное французское правительство — явление достаточно позднее: в прошлом многие консерваторы чувствовали себя вполне удобно в роли управляющих огромным государственным сектором.) Большинство экономистов-«неоклассиков» стали бы утверждать, что фирмы в государственной собственности будут неизбежно уступать в эффективности частным фирмам, потому что у государства отсутствуют необходимые стимулы к эффективному управлению. Государству не нужно бояться разорения, поскольку оно может положиться на поступления от экспорта или в худшем случае напечатать побольше денег. Также у него всегда найдутся причийы использовать ту или иную компанию в политических целях, заставив ее повышать уровень трудоустройства или взять на себя какую-то социальную нагрузку. Именно эти негативные стороны госсобственности объясняют прошедшую по всему миру в последнее десятилетие волну приватизации. Однако государственные предприятия вполне способны приносить прибыль, и поэтому окончательное суждение об издержках национализации всегда должно выноситься в зависимости от оценки предпринимательских качеств частного сектора в данном конкретном обществе. Во Франции национализированным компаниям всегда делегировалась достаточная управленческая самостоятельность, по какой причине их работа не намного отличалась от работы компаний, находящихся в частном владении36. Слабость национального частного сектора имеет свою обратную сторону: незаурядные административные дарования французского чиновничества. С момента рождения современного французского государства в конце XVIII века его централизованной бюрократии неизменно были присущи некоторые черты — сознание своей высокой миссии, деятельный характер, респектабельность, — которых централизованные бюрократии, как правило, бывают лишены. Токвиль в одном месте замечает, что «во Франции центральное правительство никогда не подражало правительствам Южной Европы, которые завладели всей полнотой власти, по-видимому, лишь затем, чтобы все оставить в запустении и неподвижности. Оно всегда демонстрировало большое понимание своей задачи и чудовищную деятельность»37. Без сомнения, одним из европейских государств, которые имел в виду Токвиль, было Норманнское королевство на юге Италии, и на фоне нынешнего состояния областей, прежде входивших в это королевство, мы увидим бесспорные успехи правительства Франции: страна, модернизированная под его руководством, сегодня входит в группу ведущих технологически развитых держав. Французские отрасли, подвергнутые национализации, также выделяются своей относительной эффективностью на фоне аналогичных отраслей в странах Латинской Америки и государственной экономики стран бывшего социалистического лагеря. Для примера: придя к власти в 1981 году, французские социалисты предприняли масштабную реорганизацию сталеобрабатывающей и химической отраслей, в план которой среди прочего входили массовые сокращения рабочих мест в связи с модернизацией основных мощностей. Хотя вложения в производственную инфраструктуру обошлись налогоплательщику в крупную сумму, с введением государственного управления французская сталелитейная промышленность быстро прибавила в конкурентоспособности38. Разумеется, не обошлось и без громких скандалов: когда вследствие некомпетентности менеджмента государственный банк «СгёсШ Lyonnais», набравший к началу 1990-х полный портфель долгов, оказался на грани разорения, правительству пришлось обеспечивать покрытие обязательств средствами французского казначейства39. Картина сделается еще более пестрой, если мы посмотрим на Францию под углом ее культурной трансформации. Нелюбовь, которую французы питают к перспективе добровольного объединения друг с другом, и слабость промежуточных социальных институтов, которая из нее вытекает, являются, пожалуй, наиболее примечательными из всех вековых устоев французского общества. В этом отношении Франция старого порядка и Франция современная «будто бы протягивают друг другу руку над бездной разделяющей их Революции»40. Но вряд ли стоит забывать, что культура централизованной общественной жизни была продуктом конкретного исторического периода и что сегодня она точно так же не может уберечься от влияний, медленно меняющих ее черты. Почти в самом начале послевоенного подъема французской экономики наблюдатели, в частности Чарльз Киндлбергер, стали фиксировать перемены, происходящие в традиционном укладе семейного бизнеса, — перемены, связанные с большей открытостью для нововведений и профессионального управления41. Последние несколько десятилетий, по мере включения Франции в европейское сообщество и ее участия в глобализации мировой экономики, в стране происходит процесс сглаживания культурных различий. Требования промышленной модернизации, с которыми местные компании столкнулись, выходя на международный рынок, серьезно скорректировали привычную французскую манеру ведения хозяйства. Многие из ведущих специалистов страны изучали неоклассическую экономику в американских университетах, многие молодые французы посещают сегодня бизнес-школы американского типа, огромное число освоило интернациональный деловой язык, английский. Революция средств коммуникации, далеко не являясь безусловным благом, делает сохранение французских традиций все более затруднительным. Даже привычная скудность коммунальной жизни уже не так бросается в глаза, поскольку за последние годы во Франции возник целый ряд добровольных организаций, в числе которых — «Врачи без границ», прославившаяся своей гуманитарной деятельностью в «горячих точках» Третьего мира. Однако культурные сдвиги по самой своей природе не происходят в одночасье. Пропасть недоверия по-прежнему существует как в самой среде француз ских рабочих, так и между ними и их руководителями. Несмотря на огромные отличия от Тайваня или Италии, в плане социального капитала Франция продолжает обнаруживать с ними больше сходства, чем с Германией, Японией или США, и это безусловно должно сказаться на экономическом будущем страны. Если Франция желает оставаться реальной силой в отраслях, для которых немаловажен размер предприятий, государство еще не скоро сможет сократить свое присутствие в экономике. Несмотря на либерально-экономические заявления недавно занявших правительственные кабинеты консерваторов, во французской культурной среде приватизации пока суждено оставаться менее эффективным инструментом, чем она могла бы быть где-то еще, и вполне возможно, что позднее государству опять придется вмешаться, спасая от краха «стратегические» отрасли, с развитием которых не справился частный сектор.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме ГЛАВА 11 ФРАНЦИЯ: ЛИПОМ К ЛИПУ:

  1. ГЛАВА 11. ФРАНЦИЯ: ЛИПОМ КЛИПУ
  2. ГЛАВА 6 РЫЦАРСТВО ВО ФРАНЦИИ
  3. ГЛАВА ПЯТАЯ ФРАНЦИЯ И АНГЛИЯ: АБСОЛЮТИЗМ ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТСКИХ СВОБОД?
  4. Глава 7 КУЛЬТУРА ФРАНЦИИ В КОНЦЕ XV—НАЧАЛЕ XVII В.
  5. ГЛАВА 3. ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ФРАНЦИИ И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К АРАБО-ИЗРАИЛЬСКОМУ КОНФЛИКТУ
  6. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ФРАНЦИЯ И АНГЛИЯ: АБСОЛЮТИЗМ ПРОТИВ ОГРАНИЧЕННОЙ МОНАРХИИ?
  7. ГЛАВА 2. АРАБО-ИЗРАИЛЬСКИЙ КОНФЛИКТ И ПОЗИЦИИ ВЕДУЩИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ ФРАНЦИИ
  8. ГЛАВА 1. МЕСТО И РОЛЬ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА И АРАБО-ИЗРАИЛЬСКОГО КОНФЛИКТА ВО ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОМ КУРСЕ ФРАНЦИИ В ПЕРИОД ПРЕЗИДЕНТСТВА Ф. МИТТЕРАНА (1981-1995 гг.)
  9. 1 ВОЗНИКНОВЕНИЕ ФРАНЦИИ
  10. 8.4.Франция
  11. 8.4. Франция
  12. ФРАНЦИЯ
  13. Франция
  14. Франция
  15. Во Франции.
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -