<<
>>

ГЛАВА 26 ИСЧЕЗАЮЩАЯ СЕРЕДИНА

Соединенные Штаты унаследовали две главных традиции, одна из которых сугубо индивидуалистическая, другая — гораздо более ориентирована на жизнь в сообществе. Поскольку вторая традиция объективно сдерживала индивидуалистические тенденции, заложенные в американской идеологии и конституционно-правовой системе, именно симбиоз этих двух факторов послужил успеху американской демократии в целом.
Как бы то ни было, и та, и другая сторона американского наследия ответственна не только за достижения, но и за целый ряд социальных проблем. Именно поэтому сегодня перед страной стоит задача установить между ними подобающее соотношение. Никто не будет ставить под сомнение тот факт, что индивидуализм принес немало пользы американскому обществу, и не в последнюю очередь в экономической сфере. Несмотря на 1980-е, когда японская конкуренция заставила американцев усомниться в собственных силах, в 1990-х экономика страны сумела показать себя бесспорным мировым лидером в целом ряде новых, критически важных направлений: производстве компьютеров и полупроводников, аэрокосмической отрасли, разработ- ке программного обеспечения, телекоммуникациях, финансовой сфере, усовершенствовании средств производства, биотехнологиях1. По-прежнему главные технологические и организационные новации первыми усваиваются не в Европе или Японии, а именно в США. Благодаря слабому доллару объем американского экспорта за последнее десятилетие резко вырос, особенно в нетоварной сфере. И если посмотреть не на привычное товарное, а на общеторговое сальдо американских материнских компаний, вне зависимости от того, в какой стране расположены их филиалы, мы увидим, что огромный пассив оборачивается не меньшим глобальным активом2. В немалой степени это лидерство в мировой конкуренции является прямым следствием неисчерпаемой новационной и предпринимательской энергии американских компаний, которая, в свою очередь, вполне согласуется с всегдашним американским стремлением идти против течения.
В этом отношении, конечно же, разнообразие представляет собой безусловный плюс. Не уменьшающийся приток иммиграции, который некоторые считают угрозой американской культуре и существующей в стране структуре занятости, уже долгое время является для США важнейшим источником человеческого капитала3. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на список топ-менеджеров главных высокотехнологических компаний: руководитель «Intel» Эндрю Гроув родился в Венгрии, Эрик А. Бен- хаму, руководитель ведущей телекоммуникационной компании «3COM», — в Алжире, а руководитель «Borland» Филипп Кан, французский еврей по происхождению, и вовсе попал в Соединенные Штаты как нелегальный иммигрант. Все они нашли в США то, чего не могли найти на родине: богатую почву для применения своих предпринимательских дарований. Как бы то ни было, американцы, привычно превознося свой индивидуализм и свои отличия, порой забывают, что иногда слишком хорошо — это тоже плохо. Ведь американские демократия и экономика обязаны своим успехом именно тому, что в своем развитии они опирались на индивидуализм и на об- щинность одновременно. Упомянутые предпринима- тели-иммигранты никогда бы не добились успеха, окажись их единственным дарованием (помимо технических талантов) способность бросать вызов авторитету. В той же степени от них требовалось быть хорошими организаторами, людьми достаточно общительными, чтобы уметь наладить работу крупных компаний и мотивировать нанимаемых работников. Иными словами, вполне возможно иметь значительное человеческое разнообразие и оказаться в ситуации, когда члены общества не связаны друг с другом ничем, кроме системы права, — не имеют общих ценностей и, соответственно, не имеют базиса для взаимного доверия, а в предельном случае могут даже не иметь одного языка, чтобы общаться друг с другом. За последние пятьдесят лет баланс между индивидуализмом и общинностью в США сильно пошатнулся. Группы— носители нравственных ценностей, составлявшие в середине века костяк американского гражданского общества, — семья, местная община, церковный приход, трудовой коллектив, — все они подверглись суровым испытаниям.
Многое говорит о том, что американцы утрачивают способность жить общественной жизнью. Наиболее заметно этот процесс выразился в распаде семьи, о чем свидетельствует неуклонный рост числа разводов и неполных семей начиная с конца 1960-х годов. Данная тенденция не замедлила сказаться и в экономической сфере: в связи с увеличением количества матерей-одиночек резко выросла бедность. Конечно, семья и сообщество это, строго говоря, разные вещи — мы уже видели, что избыточная роль семьи может сопровождаться слабостью неродственных связей, быть препятствием для развития объединений, основанных на иных принципах, нежели кровные узы. Что касается американской семьи, то как институт она всегда была во многих отношениях слабее китайской или итальянской, и с экономической точки зрения это оказалось скорее преимуществом, чем недостатком. Однако на сегодняшний день ослабление американской семьи вовсе не связано с укреплением других форм человеческой самоорганизации. И то, и другое ослабевает одновременно, и на этом фоне значение семьи только возрастает, поскольку она остается единственным носителем нравственной человеческой общности. Данные, собранные Робертом Патнэмом, указывают на резкое оскудение общественной жизни американцев4. С 1950-х годов сократилось число добровольных объединений. Количество посещающих церковь в Америке, по-прежнему выделяющейся на фоне других промышленно развитых стран своей религиозностью, за тот же период уменьшилось приблизительно на одну шестую. Снизилось и членство в профсоюзах — с 32,5% до 15,8%, и родительское участие в школьных комитетах — с 12 млн человек в 1964 г. до 7 млн на сегодняшний день. Всевозможные «братства» — такие, как «Lions», «Elks», масоны, «Jaycees», — потеряли от одной восьмой до почти половины своей численности. О подобном со кращении свидетельствует и статистика других организаций — от бойскаутов до Американского Красного Креста5. С другой стороны, во всех сферах американской общественной жизни не прекращают возникать организации — лоббистские, профессиональные, отраслевые и т.
п., — единственной целью которых является защита экономических интересов конкретных групп на политической арене. Многие из них, к примеру, Американская ассоциация пенсионеров или «Sierra Club», с гордостью заявляют об огромном количестве своих членов. Грустная правда заключается в том, что самих этих членов практически ничто не связывает: как правило, их участие в организации ограничивается уплатой взносов и получением информационных бюллетеней6. Конечно, правовая система страны по-прежнему предоставляет американцам массу возможностей для формального объединения на основе контрактов, законов и бюрократической иерархии. Однако объединений общинного толка — объединений, члены которых разделяют одни и те же ценности и готовы подчинять свои интересы целям коллектива, — становится все меньше и меньше. А ведь только такие объединения способны создать тот фундамент общественного доверия, который необходим для нормальной жизни организаций. Феноменом, возможно, даже более красноречивым, чем оскудение общественной жизни, является изменение отношения американцев друг к другу. В одном опросе американцев просили ответить, кажется ли им, что «большинству людей» можно доверять. За периоде 1960 по 1993 год доля утвердительных ответов уменьшилась с 85% до 37%. В другом опросе речь шла о том, как часто респондент прово дит вечер вместе с соседом, и пропорция тех, кто отвечал «больше раза в год», сократилась с 72% в 1974 году до 61 % в 19937. Помимо опросов общественного мнения о снижении существующего в обществе уровня доверия свидетельствует рост двух других показателей «по обе стороны закона»: преступности и числа гражданских исков. Такой двоякий рост говорит, что в Америке увеличивается число членов общества, не заслуживающих доверия, и это заставляет людей, в нормальных условиях доверяющих другим и самих пользующихся доверием, становиться все более подозрительными. Как отмечают многочисленные наблюдатели, показатели преступности в США, скакнувшие вверх на протяжении жизни двух последних поколений, существенно превышают аналогичные показатели для любой другой развитой страны8.
Преступность в Соединенных Штатах в основном сосредоточена в населенных бедняками внутренних районах больших городов, и состоятельные граждане в последнее время нашли способ огородиться от ее прямого воздействия — либо переселившись в пригород, либо как-то иначе. Однако косвенный эффект, производимый преступностью, возможно, более разрушителен для общинного чувства граждан, чем непосредственный. Типичный американский город поделился на черный центр и белую периферию, и вместе с этим из него ушла та «светская» культурная жизнь, которая по-прежнему характерна для европейских городов: вечером после работы американские города пустеют. В самих пригородах домам с выходящим на общую улицу крыльцом пришел на смену новый тип поселений: огороженные застроенные территории с охраной у въездных ворот. Чтобы защитить своих детей, родители учат их не доверять незнакомцам, и такая практика распространена даже в захолустных сельских общинах. В 1992 году в Луизиане произошел случай, который привлек внимание общественности и в Америке, и в Японии: Йосихиро Хаттори, японский студент, обучавшийся в США по обмену, отправился на вечеринку и по ошибке оказался перед входом в дом Родни Пэйрса, где был застрелен хозяином. Многие японцы (как, впрочем, и американцы) были поражены этим примером того, насколько бесконтрольным является в США употребление оружия9. Но подлинным источником обеспокоенности в той ситуации был страх: домовладелец, заперший себя в своей личной крепости и настолько озлобившийся на внешний мир, что оказался готов выстрелить в живущего по соседству подростка, случайно оказавшегося перед его дверью, предстал в глазах общественности настоящим воплощением социальной изоляции. На увеличение числа гражданских тяжб в Америке указывают почти так же часто, как и на выросшую преступность. Бесспорно, США никогда не переставали быть «нацией законников», однако во второй половине XX столетия готовность граждан страны идти в суд по малейшему поводу приняла невиданные ранее масштабы. Трудно понять, стали ли американцы гораздо чаще обманывать друг друга, однако они определенно ведут себя так, будто совершенно в этом убеждены.
Рост числа судебных разбирательств означает, что все меньше споров можно урегулировать неформальным путем: переговорами или решением третьей стороны. Чтобы переговоры могли иметь действие, каждая сторона должна хоть сколько-нибудь верить в добрые намерения другой и быть готовой не отстаивать свои права любой ценой. Исходной установкой человека должно быть то, что производитель старался произвести качественный продукт, что врач или больница сделали все возможное, чтобы его вылечить, что у партнера по бизнесу не было намерения его мошеннически обмануть. Тем не менее число тяжб растет, и это отражает отсутствие у людей готовности полагаться на авторитет существующих общественных структур и улаживать свои проблемы в их неформальных рамках. Понижение уровня общественного доверия имеет не только прямой отрицательный эффект в виде все больших издержек на адвокатов, но и косвенный. Так, в последнее время на многих американских предприятиях перестали давать рекомендации служащим, решившим устроиться на другое место работы. Причиной тому послужил целый ряд выигранных у работодателей судебных дел, инициированных служащими, которые были недовольны содержанием полученных рекомендаций. Поскольку написание рекомендации не приносит бывшему работодателю никакой прямой пользы, многие сочли, что безопасней всего будет отказаться от этого вообще. Прежняя действенность такой практики зависела исключительно от доверия: работник не сомневался, что наниматель даст справедливую оценку его качествам, и был готов мириться с последствиями, если оказывалось, что эта оценка — не в его пользу. Конечно, случалось и так, что наниматели сознательно и злонамеренно пытались повредить карьерным перспективам бывшего работника. Однако общей посылкой было то, что подобные случаи должны быть достаточно немногочисленны, а любой возможный ущерб все равно перевесится совокупной выгодой от честной системы оценки. Теперь же эта неформальная, основанная на доверии система, оказавшись постепенно вытесненной на правовое поле, окончательно рухнула. На смену субъективным суждениям пришли безличные бюрократические правила, которые, подобно профсоюзному контролю за производственным процессом, не только менее эффективны, но и требуют больших затрат для своей реализации. Причин усиления американского индивидуализма в ущерб американскому общественному инстинкту множество. Главная из них — это, конечно, сама капиталистическая система10. Современный капитализм, если воспользоваться определением Йозефа Шумпетера, представляет собой процесс непрерывного «творческого разрушения». По мере того как технический прогресс захватывает все большие области, вместе с ним расширяются рынки и возникают новые формы организации. Под колесами этого локомотива гибнут прежние формы социальной жизни. В свое время промышленная революция уничтожила гильдии, города, фермерское хозяйство, крестьянскую общину. Сегодня, когда так возросла мобильность капитала, заставляющего работать людей в других странах и вообще там, где вложение может обернуться наибольшей прибылью, продолжающаяся капиталистическая революция разрушает другой институт: соседскую общину. Семьям все чаще приходится сниматься с насиженных мест. Увеличивается и число увольнений, вызванных сокращением. Интенсификация мировой конкуренции в 1980-х и 1990-х, без сомнения, динамизировала все эти процессы. Так, многие из американских компаний — например «1ВМ» и «Kodak» — прежде практиковавших своего рода корпоративный патернализм, с щедрыми льготами и гарантиями сохранения рабочих мест, были вынуждены прибегнуть к сокращению штатов. (Это явление, конечно, не было только американским, в течение рецессии начала 1990-х суровые испытания на долю патерналистской политики выпали и в Японии, и в Германии.) Американцы за последние десятилетия привыкли наблюдать, как предприятие за предприятием мелкий семейный бизнес, участники которого связаны между собой крепкими внутренними узами, выкупается крупными компаниями, и на смену прежним владельцам приходят неулыбчивые управляющие с репутацией настоящих хищников. Служащие-ветераны либо начинают бояться потерять свое место, либо на самом деле его теряют, атмосфера доверия сменяется всеобщей подозрительностью. Устойчивые традиционные сообщества так называемого «ржавого пояса» на Северо-Западе были на протяжении жизни одного поколения уничтожены ситуацией хронической незанятости и миграции их членов на Запад или Юг в поисках работы. Исчезновение низкоквалифицированных специальностей в легкой и пищевой промышленности — фактор, в немалой степени ответственный за послевоенную люмпенизацию негритянского городского населения и превращение «черных» кварталов в настоящий ад, где царствуют наркотики, насилие и нищета. Как бы то ни было, отрицательная роль капитализма в деградации общественной жизни — это только часть проблемы, причем во многих отношениях не самая важная. Ведь на протяжении истории страны капитализм не раз основательно перелопачивал жизнь ее граждан. В частности, социальные перемены, вызванные индустриализацией в период между 1850 и 1895 годами, были во многих отношениях масштабнее тех, что можно было наблюдать начиная с 1950-х11. Одна из главных идей этой книги заключается в том, что организация капиталистического общества имеет куда больше степеней свободы, чем это обычно представляется. Бесспорно, общий уклад промышленно развитых стран на каждом этапе их истории диктуется уровнем технологического развития, и никому не под силу отменить последствия изобретения железных дорог, телефона или микропроцессора. Однако вовсе не следует считать, что в этих рамках погоня за эффективностью обязательно будет навязывать ту или иную конкретную форму организации производства. Общества, которые были рассмотрены в этой книге, отличаются друг от друга не столько своей технологической и прочей развитостью, сколько общей экономической структурой и характером взаимоотношений между работниками и управляющими. Не стоит забывать, что капитализм способен создавать новые объединения не хуже, чем разрушать их. Достаточно взглянуть на такой новый тип экономической организации, возникший в Японии после войны, как кайся: во многом он стал даже более мощным источником сплоченности, чем семья, и во всяком случае более мощным, чем его довоенные предшественники. В течение 1980-х, так называемой «декады жадности», пока одни американские компании безжалостно сокращали штаты и разрушали сложившиеся коллективы, многие другие вводили на своих заводах и фабриках облегченное производство, работу «командами», кружки качества, системы поощрения инициативы, требовавшие оценки труда внутри малых групп, и множество дру гих новшеств экономической организации на низовом уровне. Целью этих новшеств было сломать стену социальной изоляции, воздвигнутую в свое время тейлористским массовым производством и его порождением — профсоюзным контролем за производственным процессом. Предприятия, вставшие на этот путь обновления, не только создавали благоприятные условия для реализации общественного инстинкта, но и одновременно достигали более высокой экономической отдачи. Помимо самой природы капиталистического общества рост индивидуализма в Америке во второй половине XX столетия имеет и несколько других причин. Первой оказались непредвиденные последствия либеральных реформ 1960—1970-х. Так, уничтожение трущоб разрушило большинство систем социального взаимодействия, существовавших в бедных кварталах, и обрекло их жителей на прозябание в безликих районах высокоэтажной массовой застройки, обстановка в которых с течением времени становится все более криминогенной. Форсированное вмешательство «компетентного правительства» привело к сворачиванию политических машин, традиционно управлявших крупными американскими городами, и хотя эти доминируемые этническими группами структуры местной власти нередко были до основания поражены коррупцией, в глазах избирателей они являлись символом сплоченности горожан и общности их интересов. В последующие годы политическая активность стала уходить с низового уровня и перемещаться на все более высокие этажи региональной и федеральной власти. Второй фактор имеет отношение к начавшейся при «новом курсе» многоуровневой экспансии «го сударства благосостояния», в процессе которой власти стали брать на себя все большую ответственность за оказание разнообразных услуг, прежде находившихся в ведении гражданского общества. Первоначально в качестве главного довода в пользу такой передачи ответственности — включавшей социальные гарантии, обеспечение минимального достатка, страхование на случай безработицы, финансирование обучения и т. п., — приводился тот факт, что органически сложившиеся в доиндустриальную эпоху носители этих функций теперь, в условиях урбанизации, индустриализации, исчезновения института объединенной семьи и прочих явлений того же порядка, просто не способны с ними справляться. Однако, как показала практика, разрастание «государства благосостояния» только ускорило деградацию коммунальных институтов, которые оно ставило себе целью поддержать. Прекрасный пример результатов такого процесса — нынешний уровень зависимости американцев от правительственных субсидий. Так, принятый еще при Великой депрессии закон «О помощи семьям с детьми-иждивенца- ми», который был призван помочь социальной реабилитации семей, лишившихся кормильца, и мате- рей-одиночек в условиях экономического спада, оказался механизмом, позволившим целому населению бедных городских районов растить детей без отца. Как бы то ни было, вряд ли можно счесть рост «государства благосостояния» исчерпывающим объяснением упадка общинной жизни американцев. Во многих европейских странах имеется гораздо более масштабное «государство благосостояния», и все-таки, несмотря на аналогичный процесс распада нуклеарной семьи, уровень наблюдаемой социаль ной патологии там значительное ниже. По всей видимости, более серьезная угроза для общественного самосознания таится в чем-то другом, связанном с неискоренимой убежденностью американцев в наличии у них неотъемлемых прав. Если конкретно, проблема заключается в том, что область применения этих прав год от года расширяется, а их количество увеличивается. Можно сказать, что к настоящему моменту в США уже сформировалась особая «правовая» культура. «Правовой» индивидуализм вообще глубоко укоренен в американской политической теории и конституционно-законодательной системе. Не будет, наверное, преувеличением сказать, что в первую очередь американские институты призваны обеспечивать реализацию человеческой индивидуальности. В этой книге уже не раз было продемонстрировано, что нетерпимость сообщества к чуждому элементу прямо пропорциональна его внутренней сплоченности, поскольку сама сила принципов, связующих членов любого сообщества, выталкивает людей, их не разделяющих. Для многих базовых институтов американского общества середины века дискриминация по тому или иному признаку была явлением вполне заурядным: членами загородных клубов, служивших местом встреч для бизнес-элиты, не могли быть ни евреи, ни черные, ни женщины; школы при церквах, где воспитание велось в духе твердых моральных устоев, также оберегали конфессиональную чистоту своих учащихся; благотворительные организации мало того, что часто ограничивали помощь рамками конкретных групп населения, но еще и ставили условием получения этой помощи соблюдение строгих поведенческих норм. Поскольку закрытость этих сообществ вступала в конфликт с принципами равноправия, в противостоянии изгонявших и изгоев государство все чаще становилось на сторону последних. Расовая дискриминация, борьба с которой и положила начало «революции прав», была, несомненно, наиболее вопиющим примером социальной несправедливости, и ее законодательное устранение, давно назревшее, стало одной и великих побед американского либерализма. Эта победа ознаменовалась принятием двух актов: «О гражданских правах» и «О правах избирателей» (в 1964 и 1965 годах, соответственно), а также энергичной деятельностью судебных исполнителей по применению того пункта Четырнадцатой поправки, который гарантировал право на равную защиту. Движение за гражданские права достигло успеха в борьбе за общедоступность публичных учреждений (а затем и частных организаций, оказывающих услуги населению) благодаря использованию судов. Именно эта стратегия и была взята на вооружение всеми последующими движениями ущемленных меньшинств, включая обвиняемых, женщин, инвалидов, гомосексуалистов и в последнее время — представителей иммигрантских общин, в частности выходцев из Латинской Америки. Весь послевоенный период тенденция «включения исключенных» вела ко все более широким интерпретациям прав личности, определенных Конституцией. Хотя каждый из этих шагов в отдельности был оправдан в рамках принятых в стране базовых принципов, их совокупным и непредвиденным эффектом стала враждебная позиция государства по отношению к многим коммунальным институтам. Практически ни одно сообщество не избежало ослабления своего авторитета: у муниципальных властей были ограничены возможности контроля за распространением порнографии; чиновникам, занимающимся расселением, было запрещено отказывать в жилье наркозависимым и людям с криминальным прошлым; полицейским департаментам отказывалось в праве даже на такие вполне невинные действия, как установление пунктов проверок трезвости. Примером трудностей, с которыми в последнее время пришлось столкнуться коммунальным институтам, могут послужить недавние события в истории бойскаутской организации, которая была основана как христианская группа, призванная развивать в мальчиках разнообразные «мужские» добродетели: смелость, уверенность в собственных силах, телесную крепость. Раз за разом проигрывая судебные иски — еврейской общине по вопросу о недопущении не-христиан, женщинам по вопросу о недопущении девочек, группам за права гомосексуалистов по вопросу об исключении наставников нетрадиционной ориентации, — организация становилась более равноправной и терпимой, однако в процессе «диверсификации» и сближения в этом плане с остальным американским населением она утратила те изначальные черты, которые делали ее сплоченным моральным сообществом. Развившаяся в США своеобразная «правовая» культура существенно выделяется на фоне практики остальных современных демократий. Как указывает исследователь конституционного законодательства Мэри Энн Глендон, это «язык прав» остается уникальным явлением, несмотря даже на то, что после Второй мировой войны в большинстве демократически устроенных государств были приняты акты, аналогичные американскому Биллю о правах12. Для американцев права имеют абсолютный ха рактер, и слова конституции, очерчивающие круг ответственности человека перед себе подобными, никак подобный абсолютизм не ограничивают. В конституциях и основных законах большинства европейских стран, помимо перечисления прав всегда присутствуют и статьи в духе Всемирной декларации прав человека, гласящей, что «каждый имеет обязанности перед обществом»13. Американское же законодательство не закрепляет даже такой обязанности, как неоставление в опасности. В США добрую самаритянку скорее засудили бы за оказание неквалифицированной помощи, чем вознаградили за ее добровольный порыв14. По словам Глендон, принятая в стране особая «правовая» терминология придает политическому дискурсу ненужную бескомпромисность, причем эта черта свойственна как «левой», так и «правой» риторике. Либералы, которые чрезвычайно бдительно пресекают любые попытки урезать распространение порнографии, видят в этом нарушение свободы слова, гарантированной Первой поправкой, а консерваторы, с одинаковым рвением препятствующие введению контроля за распространением оружия, подкрепляют свои доводы соответствующими формулировками Второй. Но ведь в действительности ни то, ни другое право не может осуществляться безусловно: телеканалы не транслируют фильмы категории XXX в прайм-тайм, а частные граждане не владеют портативными средствами ПВО. И тем не менее, со слов адвокатов той и другой стороны складывается впечатление, что реализация какого-либо права является самоцелью — вне зависимости от общественных последствий. Яростно сопротивляясь малейшему посягательству на эти права, они боятся, что любая уступка неведомым образом вынудит их встать на скользкий путь, ведущий к тирании и отмене всех прав вообще. Бескомпромисность американского «языка прав» коренится в убеждении, что у любого правительства есть только одна цель — оберегать сферу автономии самодостаточной личности, сферу удовлетворения ее естественных прав, не сдерживаемого какими-либо обязательствами перед окружающими. За последние несколько десятилетий эта сфера существенно расширилась. Так, право на тайну частной жизни первоначально было введено для защиты известных лиц и общественных деятелей от неумеренного любопытства фотографов и посягательств психически неуровновешенных людей. Однако впоследствии оно стало применяться и к другим категориям личного поведения, и, в частности, именно с его помощью удалось сделать незаконным любое ограничение на проведение абортов15. Особый — в силу своей неявности — ущерб, причиняемый американской «правовой» культурой, заключается в том, что благодаря ей низменная корысть нередко выступает в благородном обличии высокоморального побуждения. Например, дебаты по поводу порнографии звучали бы совсем иначе, если бы речь шла о конфликте интересов производителей порнографии и местных сообществ, а не об абстрактной «свободе слова». Также и контроля за использованием оружия удалось бы достичь гораздо быстрее, если бы речь шла о сдерживании интересов соответствующих производителей, а не об ущемлении права на ношение средств защиты. Вместо того чтобы быть принадлежностью свободных и сознательных граждан, права все чаще становятся чем-то вроде прикрытия для безоглядного удовлетворения своей алчности. Последней в ряду причин роста индивидуализма можно назвать распространение электронных технологий. Несмотря на заявления апологетов «глобальной паутины» о том, что компьютер открывает беспрецедентные возможности для создания не зависящих от географической близости «виртуальных сообществ», складывается впечатление, что главным эффектом многих технических новшеств послевоенного периода стала дальнейшая изоляция личности. Кино и телевидение, в отличие от традиционных способов проведения досуга — ярмарки, встречи людей, связанных одним интересом, обыкновенной беседы, — представляют собой средство лишь односторонней коммуникации, без возможности для непосредственного общественного взаимодействия. Более того, способ доступа к ним — через эфир, видеокассету, кабель, — означает, что их все проще иметь у себя дома, не выбираясь для этого даже в такое сравнительно публичное место, как кинотеатр. Хотя новейшие телекоммуникации могут содержать некую тенденцию-противовес, пока остается далеко не ясным, насколько виртуальные сообщества смогут стать полноценной заменой личному человеческому контакту16. Каковы же последствия дрейфа американской культуры в сторону абсолютизации «правового» индивидуализма для всего общества и, в частности, всех его экономических субъектов: акционеров, управленцев, простых рабочих? Если вести речь об отдельных компаниях, задача их менеджеров состоит сегодня в том, чтобы понять, что они обладают гораздо большей свободой эксперимента в области трудовых отношений, нежели они привыкли считать. Хороший тому пример — облегченное производство. К 1970-м годам американ ские автомобильные компании пребывали в абсолютной уверенности, что тейлористская система являет собой единственную жизнеспособную модель организации современного массового предприятия. Они ни за что не согласились бы передоверить рабочим хотя бы малую толику управленческих функций и находились в полном согласии с профсоюзами относительно существовавшей тогда жесткой, но привычной классификации заданий. И только когда рост производительности, достигнутый заводами с облегченным производством, стало невозможно больше игнорировать, повсеместное введение этой практики наконец состоялось. Всевозможные организационные новации — работа командами, доплаты за производительность, «бродбэндинг» (укрупнение классификации видов заданий), кружки качества и т. п., — уже более десяти лет активно применяются в американской промышленности, и очевидно, что ведущую роль в ликвидации экономического разрыва между Америкой и Японией сыграли именно они. Несмотря на описанный прогресс, многие американские хозяйственники по-прежнему не вполне понимают этический баланс, лежащий в основе облегченного производства и коллектвистски ориентированной организации труда вообще. Когда они смотрят на Японию, то видят только страну со слабыми профсоюзами (а также компаниями, предпочитающими в своих североамериканских филиалах не нанимать членов профсоюза), послушной рабочей силой и значительной самостоятельностью управленцев. Часто они не видят другой половины уравнения: корпоративного патернализма, гарантирующего сотруднику пожизненное сохранение места, обучение и сравнительно высокий уровень льгот в ответ на преданность компании, упорный труд и, самое главное, владение как можно большим количеством навыков. В более легалистской форме такой же баланс реализуется и Германии: рабочему, который желает повышать квалификацию и осваивать новые профессии, работодатель обеспечивает не только высокий жизненный уровень, но и обучение, которое в дальнейшем позволит ему использовать этого рабочего там, где он будет всего нужнее. Таким образом, обязательства всегда взаимны, и если управляющие надеются добиться от подчиненных преданности, сотрудничества и владения разнообразными навыками, не давая ничего взамен — в форме гарантий, льгот, обучения, — они остаются обыкновенными эксплуататорами. Важно отметить, что реализация спонтанной социализированности совсем не обязательно должна быть привязана к какой-то одной организационной форме, будь то кружки качества или облегченное производство. Причина, по которой навык человеческой ассоциации является важнейшей экономической добродетелью, заключается как раз в том, что он обладает необычайной приспособляемостью к обстоятельствам: люди, доверяющие друг другу и умеющие трудиться сообща, всегда легко справятся с новыми условиями и прибегнут к той форме организации, которая им будет удобна. К примеру, сегодня телекоммуникационные технологии коренным образом меняют наработанные крупными корпорациями методы ведения бизнеса, поскольку они ликвидируют необходимость в менеджерах среднего звена. Глобализация мировой экономики также приводит к возникновению стратегий сбыта и производства, в которых налаженные организационные подходы перестают быть эффективными. В дан ный момент никто не может сказать, на что будет похожа корпорация начала XXI столетия. Тем не менее, какую бы форму она ни приняла, первыми к ней придут те общества, в которых имеется устойчивая традиция социального сотрудничества. И наоборот, общества, перегороженные барьерами недоверия — классовыми, этническими, клановыми или какими-то еще, — встретят на своем пути к новым организационным формам куда больше препятствий. Любая история культуры гласит, что у возможности правительств влиять на изменение обычаев и традиций общества существуют естественные пределы. Конечно, Федеральная резервная система может регулировать в ту или иную сторону валютные запасы страны, а Конгресс может издавать указы о расходовании их на те или иные цели, однако государственным ведомствам куда труднее привить людям готовность идти на риск, вступать в контакты с себе подобными или исполниться к ним доверия. Поэтому первой экономической заповедью правительства должно быть «Не навреди!» — особенно там, где это может привести к подрыву общественных институтов во имя абстрактной общедоступности и разнообразия. Одной из сфер, в которых правительство должно действовать особенно осторожно, является ассимиляция иммигрантов. Приезжие из других стран всегда были важнейшим фактором американской жизни, однако самые разные обычаи, которые они привозили с собой, оказывались ценными для общества только в той мере, в какой могли быть согласованы с существующими в нем порядками. Знакомясь с разными культурами, человек лишь глубже понимает, что они вовсе не были «созданы равны ми», — я надеюсь, что уже донес эту истину до читателя. И честной позицией мультикультурализма будет та, которая признает, что некоторые культурные характеристики не способствуют поддержанию здоровой демократической политики и капиталистической экономики. Это не должно быть основанием для запрета на въезд представителям «неблагоприятных» культур. Это должно быть основанием для утверждения в образовательной системе позитивных аспектов культуры американской: трудовой этики, искусства ассоциации и гражданского самосознания. Учитывая, что в истории США общинность всегда была тесно связана с религиозностью, американцы должны научиться большей терпимости по отношению к религии и понять, какой положительный эффект она способна иметь для общественной жизни. Некоторые конфессиональные формы, особенно христианско-фундаменталистского толка, вызывает у многих представителей образованного класса устойчивую аллергию. И хотя они считают себя выше подобных догм, им следует взглянуть на социальную роль религии с точки зрения эволюции американского умения объединяться17. По словам историка Уильяма Макнилла, исполненные презрения марксисты и исполненные нетерпения либералы в недавнем прошлом рассматривали старомодную религию [как слабость]: зачем уповать на личность и ее нравственное преображение, если проблема лежит в другом — в общественных институтах и правах собственности? Но предпринятые в XX веке попытки гарантировать материальный базис для благополучия каждого посредством трансформа ции общественных институтов и отмены частной собственности не оправдали надежд, на них возлагавшихся. Было слишком очевидно показано, что всевозможные бюрократические схемы распределения и перераспределения благ смогли лишь породить острые социальные проблемы — или, по крайней мере, не смогли их предотвратить. Тем самым либеральная и коммунистическая программы реформирования общества были поставлены под сомнение. Поэтому, возможно, более медленный, но индивидуализированный и основательный подход религии к совершенствованию человеческой жизни оказывается предпочтительней. Возможно, объединенные нравственными принципами сообщества верующих необходимы для социального благоденствия. Возможно, только тогда, когда подобные сообщества научатся жить в согласии с требованиями рыночного поведения, человечеству удастся более полно насладиться плодами специализации и производительной эффективности, которые экономисты столь убедительно рисуют в качестве рациональной цели экономического развития18. Это не следует воспринимать как довод в пользу насаждения религии — вспомните, что религиозная вера в США была сильнее именно оттого, что так никогда и не стала атрибутом государства. Скорее, это довод в пользу терпимого отношения к религии как к важному источнику культуры. Понимать, в чем на самом деле состоят культурные отличия, чрезвычайно важно, однако для американцев это понимание особенно затруднительно. С их огромной территорией и долгое время практи чески полной экономической самодостаточностнос- тью необходимость уделять внимание другим культурам никогда не была для США насущным вопросом выживания. До недавних пор предпосылкой большинства американцев, включая многих вполне искушенных обществоведов, было то, что американская культура есть культура универсальная и что другие общества будут перенимать ее по мере своей модернизации. На самом деле в этой предпосылке речь идет не о культуре, а об институтах. Действительно, сегодня немало стран разделяет с Соединенными Штатами либерально-демократическую политическую систему и рыночно ориентированную экономику. Но культура Америки — это более, чем сумма ее политических и экономических институтов. Конечно, демократическая природа последних глубоко повлияла на культуру страны, однако они и сами опирались на эту культуру, подпитываемую из других источников: религиозного и этнического. Не понимая собственных культурных корней, человек лишь осложняет себе задачу понимания того, чем он отличается от других. Что точно никак не помогает американцам научиться понимать сущность других культур, это раздающиеся в последнее время призывы к изучению культурного разнообразия. Ведь сегодня целью соответствующих образовательных курсов не является ни всестороннее знакомство с имеющимися культурными различиями, ни их объективная оценка — если б дело обстояло именно так, никто не стал бы возражать против подобного расширения кругозора. Проблема мультикультурализма, как он практикуется в образовательной системе США, в том, что его основной установкой является подтверждение равноправного статуса культур проживающих на тер ритории страны этнических и расовых меньшинств, а вовсе не их понимание. Иными словами, достижение положительной оценки этих культур становится гораздо более важным, чем точность и аккуратность. Неявным посылом некоторых программ служит тот экуменический, но ложный тезис, что в конечном счете во всех культурах поощряются благородные либеральные ценности — те самые, которых придерживается автор программы; в других случаях целью ставится показать превосходство чужих культур над американской. Такого рода догматизм никогда не сможет научить пониманию, он сможет лишь его затруднить. Американцам необходимо уяснить, что их традиция не является чисто индивидуалистической и что всегда люди в их стране объединялись, сотрудничали и признавали над собой власть огромного множества сообществ. Пусть государство, особенно на федеральном уровне, во многих отношениях не служит надлежащим фокусом общественного инстинкта, однако сам этот инстинкт, сама способность части подчиняться авторитету целого является ключом к успешному социальному развитию19. И это должно стать уроком как для левых, так и для правых. Либералам в США придется понять, что, применяя закон для повсеместного расширения прав, они не могут принимать органическую сплоченность американского общества за нечто незыблемое. Со своей стороны консерваторам придется понять, что прежде чем начать урезать социальные функции государства, они должны иметь хоть какое-то представление о путях обновления гражданского общества и предложить альтернативный способ позаботиться о его обездоленных членах. В середине последнего десятилетия XX века экономические перспективы США выглядят очень благоприятными. По окончании тяжелой рецессии начала десятилетия высокопроизводительные американские корпорации занимают лидирующие позиции во всех ключевых секторах. Новая страница постиндустриальной истории мира также пишется в основном американскими фирмами, так или иначе связанными с информационными технологиями. И хотя бюджетный дефицит и старение населения остаются серьезной проблемой, редко когда за последние десятилетия экономическое будущее страны представлялось в более радужных красках. В этих обстоятельствах может показаться странным, что кто-то бьет пусть даже едва слышную тревогу, привлекая внимание к экономическим последствиям оскудения американского общественного капитала. В отличие от других экономических законов, причинная зависимость между состоянием общественного капитала и хозяйственной деятельностью является довольно сложной и опосредованной. Если внезапно падает количество сбережений или денежная масса уходит в отрыв от своего реального наполнения, последствия, выраженные в скачке ставок рефинансирования и инфляции, начинают сказываться довольно быстро — в пределах лет и даже месяцев. Социальный же капитал растрачивается довольно медленно, и на протяжении долгого времени нельзя понять, что что-то не так. Люди, выросшие с привычкой к сотрудничеству, вряд ли быстро ее потеряют — даже когда базис доверия начинает исчезать. Таким образом, сегодня искусство ассоциации может казаться вполне жизнеспособным, особенно учитывая постоянное возникновение но вых групп, объединений и сообществ. Однако в плане влияния на этические навыки населения лоббистские политические группы и «виртуальные» сообщества вряд ли способны заменить те, прежние, что были основаны на единых моральных ценностях. Как показал нам опыт соцуимов с низким уровнем доверия, когда общественный капитал растрачен, для его восполнения требуются столетия — если восполнить его возможно вообще.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме ГЛАВА 26 ИСЧЕЗАЮЩАЯ СЕРЕДИНА:

  1. Глава пятнадцатая О ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВЕ, РАССМАТРИВАЕМЫХ ВМЕСТЕ 1.
  2. ЭДВАРДУ КЛЭРКУ ИЗ ЧИПЛИ, ЭСКВАЙРУ
  3. [ИЗ ПЕРЕПИСКИ]
  4. КНИГА ПЕРВАЯ. УЧЕНИЕ О БЫТИИ 22
  5. СИОНИЗМ И МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
  6. «жизнь»
  7. ПОЭТИКА
  8. Архитектура XX века. Основные проблемы
  9. КОММЕНТАРИИ
  10. Глава 2 Будущее — то же прошлое (хотя это не всегда так)
  11. Глава 17 ГУМАНИТАРНОЕ СОЗНАНИЕ: ГЕОГРАФИЯ
  12. ГЛАВА 6 ДУМЦЫ ПОСЛЕ ДУМЫ: ПОЛИТИКА И СУДЬБЫ, 1917-1976
  13. Э. Г. Александревков ОЧЕРК ИСТОРИИ ЭТНОГРАФИИ В ВЕНЕСУЭЛЕ1
  14. ГЛАВА 26 ИСЧЕЗАЮЩАЯ СЕРЕДИНА
  15. ГЛАВА 26. ИСЧЕЗАЮЩАЯ СЕРЕДИНА
  16. Глава 1 ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМУ
  17. Глава 5 КОНЦЕПЦИИ ПРАВА, МОРАЛИ. ЭТИКИ В ЭКОЛОГИЧЕСКОМ СОЗНАНИИ
  18. ГЛАВА 9Вятка
  19. 2. Феноменология одиночества
  20. Глава четвёртая ЧАСТНЫЕ ВОЛЬНООТПУЩЕННИКИ
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -