<<
>>

ГЛАВА 23 ЖИВУТ ЛИ ОРЛЫ СТАЯМИ?

Одна из характерных черт Америки 1990-х — повышенное внимание к вопросу «мульти- культурализма». Охват этого явления чрезвычайно широк: от школьных педсоветов, которые включают незападные языки в число программных предметов, до крупных корпораций, проводящих так называемые тренинги по разнообразию с целью привить сотрудникам большую чуткость к культурным отличиям.
Повышенное внимание, как всегда, сопровождается поляризацией мнений. На этом фоне сторонники мультикультурных исследований заявляют, что многоуклад- ность американского общества требует от его членов более глубокого осмысления позитивного вклада каждой из сформировавших его культур — особенно культур неевропейских. Раздаются заявления, смысл которых либо в том, что США, вне своей универсалистской политико-правовой системы, вообще никогда не имели единой культуры, либо в том, что культура, господствовавшая в США прежде (т. е. европейская), в силу своего притеснительного характера не должна оставаться всеамериканской моделью для подражания. Разумеется, никто не станет оспаривать полезность серьезного исследования дру- гих культур, тем более, что в либеральном обществе просто необходимо учиться терпимому отношению к людям, так или иначе от тебя отличающимся. Однако совсем иное дело — утверждать, что у США никогда не было своей культурной доминанты или что они в принципе не должны иметь такого рода центр ассимиляционного притяжения для разнообразных групп общества. Как было задокументировано всем предшествующим изложением, способность нации пользоваться общим «языком добра и зла» выступает необходимым условием в созидании доверия, социального капитала и всех тех позитивных экономических результатов, которые из них проистекают. Культурное многообразие действительно способно принести реальную экономическую выгоду, однако, выйдя за определенные рамки, оно становится новым барьером на пути коммуникации и сотрудничества, потенциальной экономической и политической угрозой.
Утверждение, что в США всегда имелось в высокой степени разнородное общество, единое лишь в конституционном и законодательном аспекте, тоже далеко от истины. Помимо универсалистской политико-правовой системы в Америке всегда существовала центральная культурная традиция, цементировавшая общественные институты страны и в конечном счете обеспечившая ее экономическое господство в мире. Изначально бывшая принадлежностью конкретной религиозно-этнической группы, эта культура позже отделилась от своих корней и стала широко доступным для всех американцев источником самоидентификации, — показав тем самым свое важное отличие от любой европейской культуры, всегда остававшейся прочно привязанной к «крови и почве». Однако поскольку и ее сущность, и ее проис хождение являются предметом значительного недопонимания со стороны самих американцев, то и другое требует развернутого объяснения. Американцы обычно думают о себе как об индивидуалистах или, пользуясь выражением эпохи первопроходцев, «закоренелых индивидуалистах». Однако если американская традиция и правда столь индивидуалистична, как принято думать, то очень трудно объяснить имевший место в США в XX веке быстрый рост корпораций-гигантов. Представьте себе человека, впервые ступившего на американскую почву; с чужих слов он хорошо осведомлен о крайнем индивидуализме местного населения, но не знаком со структурой местной экономики. Такой человек наверняка подумает, что американская экономика должна состоять из многочисленных мелких и недолговечных фирм. Американцы должны были бы быть слишком своевольны и неспособны к сотрудничеству, чтобы подчинять себя распорядку крупных хозяйственных учреждений, слишком независимы, чтобы создавать долговременные частные организации. Фирмы должны были бы возникать, дробиться и исчезать — подобно тому, как это происходит на Тайване или в Гонконге. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что в этом отношении американская культура должна была бы являться противоположностью немецкой и японской, с их акцентом на авторитет, иерархию и дисциплину.
Тем не менее фактически верно обратное: именно в Соединенных Штатах впервые оформилась модель современной иерархической корпорации и к концу XIX века именно на их территории возникли несколько крупнейших в мире организаций такого типа. В то время открывались все новые и новые предприятия, и американцы, по всей видимости, от нюдь не считали для себя зазорным работать в условиях гигантских бюрократических иерархий. Как бы то ни было, присущее им умение организовываться вовсе не ограничилось созданием крупных фирм. Сегодня, когда требованием эпохи становится разукрупнение бизнеса, изобретение новых, более гибких форм его устройства — к примеру, виртуальных корпораций, — американцы снова оказываются на волне прогресса. Следовательно, расхожая мудрость, рисующая американцев образцовыми индивидуалистами, в чем-то ошибается. В той части литературы по сравнительной конкурентоспособности, где идет речь о разнице между Японией и Америкой, последняя часто берется в качестве парадигмы индивидуалистического общества — общества, в котором ни относительно малочисленное, ни любое более крупное объединение людей не является источником авторитета. Говорится, что американцам с их индивидуализмом коллективный труд просто противопоказан, что такой труд не будет для них продуктивным или хотя бы естественным. Всегда настаивая на реализации своих прав, в случае, когда общественная кооперация становится необходима, они вступают друг с другом во взаимоотношения, регулируемые системой контрактов и законов. Такая вещь, как профсоюзный контроль за производственным процессом, в глазах большинства азиатов (особенно японцев), а вместе с ними и американцев, хорошо изучивших азиатскую специфику, выглядит лишь одним из многочисленных признаков пропитанной индивидуализмом культуры, слишком далеко зашедшей в своем пристрастии к судебным разбирательствам и конфликтам вообще. Не только представители азиатских стран характеризуют США как индивидуалистическое обще ство, приверженность подобной оценке демонстрируют сами американцы.
Разумеется, они не считают индивидуализм чем-то порочным. Напротив, индивидуализм играет для них почти безоговорочно положительную роль и прежде всего ассоциируется с творчеством, инициативой, предприимчивостью, гордым нежеланием склонять свою волю перед каким бы то ни было авторитетом. Короче говоря, индивидуализм в сознании американцев обычно выступает источником настоящей национальной гордости, одной из самых характерных и привлекательных, по их мнению, черт американской цивилизации. В ходе публичного обсуждения причин краха коммунистических и других авторитарных режимов в конце 1980-х годов недаром сделалось общим местом говорить о том, что диктатура не смогла устоять перед искушением американской поп-культурой и перед американской проповедью индивидуальной свободы. Еще одним показательным примером может послужить неожиданная популярность Росса Перо, независимого кандидата на президентских выборах 1992 года. Не в последнюю очередь он обязан этой популярностью тому факту, что многие жители страны увидели в нем воплощение лучших черт американского индивидуализма. Покинув в свое время ряды компьютерного гиганта «1ВМ», где он не мог полностью проявить свою инициативу, Перо создал собственную компанию, «Electronic Data System», которая впоследствии позволила ему заработать многомиллиардное состояние. Очень характерен девиз, не раз прозвучавший из его уст в ходе избирательной кампании: «Орлы не сбиваются в стаи — они живут по одиночке». Вне зависимости от позитивности или негативности оценки индивидуализма, на уровне обще ственного сознания жители Азии и американцы, кажется, совпадают в главном: в отличие от большинства азиатских стран Америка представляет собой своего рода индивидуалистический экстремум. Однако это распространенное мнение верно лишь отчасти. В действительности культурное наследие американцев имеет двоякую природу, ибо, неся в себе индивидуалистические и разобщающие тенденции, оно довольно усердно поощряло участие в ассоциациях и других формах совместной деятельности.
Американцы, предположительно крайние индивидуалисты, с исторической точки зрения всегда оказывались неутомимыми коллективистами, создателями крепких и долговечных организаций добровольного типа, начиная с разного рода детских спортивных лиг и сельскохозяйственных детских клубов и кончая такими гигантами, как Национальная ассоциация стрелкового оружия, Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения и Лига женщин-избирательниц. Существующая в США высокая степень коммунальной солидарности еще более впечатляет тем, что возникла она в обществе, отличающемся этническим и расовым разнообразием. Ведь ни в Японии, ни в Германии общество не было разнородным по расовому составу, а для доминирующей в них культуры представители сколько-нибудь значимых меньшинств всегда оставались на положении чужаков. И хотя высокая степень спонтанной социализированности не всегда оказывается увязана с однородностью населения, наличие этнического разнообразия потенциально является серьезным препятствием на пути формирования общей культуры, свидетельством чему — опыт многих полиэтнических обществ Восточной Европы, Среднего Востока и Южной Азии. Наоборот, в Америке этнический фактор, служа большей сплоченности малых общин, не становился (по крайней мере до недавних пор) барьером ни для повышения социального статуса, ни для ассимиляции. Оценка, которую дал индивидуализму Алексис де Токвиль, более близка азиатской оценке извне, нежели внутренней американской: для него индивидуализм был злом, особенно свойственным для обществ с демократическим устройством. Токвиль утверждал, что, являя собой мягкую форму эгоизма, индивидуализм «побуждает каждого члена сообщества отделиться от массы себе подобных и покинуть семью и друзей; поэтому после того, как наконец сформировался его собственный круг, об обществе в целом он с готовностью забывает». Индивидуализм возникает в демократиях по той причине, что здесь не существует классов и прочих социальных структур, которые в аристократических государствах сплачивают людей в определенные группы, а раз так, то у человека не остается других привязанностей кроме круга собственной семьи.
Вот почему индивидуализм «сперва лишь истощает добродетели публичной жизни, но в долговременной перспективе... становится агрессором и разрушает все окружающее, в предельном состоянии уже ничем не отличаясь от чистого эгоизма»1. Токвиль полагал, что увиденная им в США система гражданских ассоциаций сама по себе играет важную роль в борьбе с индивидуализмом и его потенциально разрушительными последствиями2. Слабость равных между собой индивидов при демократии заставляет их объединяться для достижения любой сколько-нибудь важной цели, сотрудничество же в гражданской жизни служит школой публичного духа, уводя людей от естественной сосредоточенности на удовлетворении личных нужд3. В этом отношении Соединенные Штаты весьма отличаются от Франции, в которой деспотическое правление, разрывая раз за разом связующие нити гражданских ассоциаций, приводит людей к изоляции, то есть ввергает их в состояние подлинно индивидуалистическое4. Токвиль был озабочен не экономическими, а политическими проблемами. Предрасположенность демократических обществ к индивидуализму, опасался он, заставит людей отвернуться от публичной жизни в преследовании своих узко материальных интересов, а ситуация, когда у граждан нет интереса к публичным делам, есть прямая предпосылка установления деспотического режима. Однако координация усилий в повседневных гражданских делах способствует бурному развитию не только политической, но и экономической жизни, ибо учит сотрудничеству и самоорганизации. Люди, способные к самоуправлению, наверняка будут способны объединяться и ради хозяйственных целей, имея при том гораздо больше перспектив для обогащения, нежели действуй они по одиночке. Индивидуализм глубоко укоренен в политической доктрине прав человека, легшей когда-то в основание Декларации независимости и Конституции США. Поэтому вовсе не случайно, что американцы считают себя индивидуалистами. Конституционноправовая структура США, если воспользоваться терминологией Фердинанда Тённиса, представляет собой Gesellschaft (общество, социальное измерение) американской цивилизации. Однако в стране существует и столь же древняя коммунальная традиция, которая коренится в американской религии и куль туре и которая составляет базис ее Gemeinschaft (общности, коммунального измерения). Если индивидуалистическая традиция во многом была и остается доминирующей, коммунальная традиция всегда действовала при ней в качестве противовеса, не позволяющего индивидуалистическим импульсам достигать своего логического предела. Таким образом, успех американской демократии и американской экономики объясняется не одним индивидуализмом и не одним коммунитаризмом, а взаимодействием этих двух противонаправленных тенденций. Экономическое значение американской спонтанной социализированности очевидней всего проявилось в XIX веке, в эпоху возникновения корпораций. Как и в любой другой стране, в Америке изначальной разновидностью бизнеса являлось мелкое предприятие, находящееся во владении и управлении у членов одной семьи. К 1790 году около 90% всех американцев трудилось в более или менее автономных семейных хозяйствах5. До 1830-х гг. даже самые крупные американские предприятия имели размер по нынешним меркам довольно скромный. Так, на принадлежавшей Чарльзу Фрэнсису Лоуэллу текстильной мануфактуре в Уолтэме, штат Массачусетс, которая в год своего основания (1814) превосходила все остальные аналогичные предприятия, работало 300 человек; на самом масштабном металлообрабатывающем производстве того времени, каковым являлся государственный Спрингфилдский военный завод, работало 250 человек; Второй Банк Соединенных Штатов, самый богатый в стране, кроме своего президента, Николаса Биддла, имел в штате лишь еще двух управляющих на полной ставке6. Все изменилось в 1830-х, с появлением железных дорог. Хотя действительное влияние железных дорог на рост ВВП США не перестает быть предметом жарких дебатов среди историков экономики7, мало кто сомневается, что организациям, взявшимся за это дело, пришлось выработать радикально новый стиль управления8. Из-за своей физической особенности — огромной протяженности в пространстве — железная дорога была первой разновидностью экономического предприятия, с чисто практической точки зрения исключавшей возможность контролировать его силами только одной семьи; и именно она стала импульсом, который привел к образованию первых управленческих иерархий. Железные дороги быстро выросли до невероятных размеров: к 1891 году численность служащих одной только Пенсильванской железной дороги равнялась 110 тыс. человек, что значительно превосходило численность тогдашней американской армии9. Финансирование дорог потребовало также серьезного укрупнения финансовых учреждений, а увеличившийся объем грузоперевозок стал объединять рынки на все более и более обширной территории. В отличие от прежнего семейного бизнеса с его радиальным принципом управления и начальствующей фигурой предпринима- теля-основателя, железные дороги нуждались в менеджменте более децентрализованном, с прослойкой администраторов среднего звена, которые наделялись повышенными полномочиями. Рост рынков открывал новую перспективу извлечения выгоды из экономии масштаба — благодаря большему разделению труда как в области производства, так и в области сбыта. Когда зерно и скот, выращенные на Среднем и Дальнем Западе, стали свободно переправляться потребителям Востока, впервые появилась возможность заговорить о возникновении в США национального рынка. Больше всего от европейских железных дорог американские отличало то, что их финансирование, владение и управление ими взяли на себя частные лица. В Европе отрасль тоже стала двигателем прогресса в деле крупномасштабной организации хозяйствования, но здесь ответственность за ее развитие взяли на себя правительства, которые заимствовали организационные и административные приемы из богатого арсенала национальных бюрократий10. Хронически страдавшее от коррупции и политических интриг американское государство 1840-х годов было — особенно на федеральном уровне — гораздо более слабым и гораздо менее компетентным, чем любое европейское. Тем более поражает та скорость, с которой американцы сумели отстроить масштабнейшую административную структуру— не имея ни модели для подражания, ни подготовленного кадрового состава. После Гражданской войны, сперва в сфере распределения, а затем и в сфере производства, стали быстро развиваться крупные деловые предприятия, перенимавшие у железной дороги опыт рациональной организации. В период с 1887 по 1904 год по стране прокатилась беспрецедентная по масштабам волна объединений, в ходе которой ведущие позиции были заняты такими компаниями, как «Standard Oil» и «U. S. Steel», причем последняя стала еще и первой промышленной компанией с капитализацией, превысившей один миллиард долларов11. К началу Первой мировой крупные корпорации производили уже большую часть продукции американской экономики. Надо сказать, что корпорации эти оказались на удивление долговечны. Некоторые из популярнейших ныне торговых марок — «General Electric», «Westinghouse», «Pitney-Bowes», «Sears», «Roe buck», «National Cash Register», «Eastman Kodak» — появились на свет именно тогда, в конце XIX столетия. В сущности сама такая вещь, как торговая марка для товаров массового сбыта, стала одним из главных нововведений в практике американского бизнеса второй половины XIX века, закреплявшимся по мере того, как поставщики все энергичней осваивали возможности для расширения рынка, предоставляемые прогрессом в сфере перевозок. Тогдашние производители обнаружили, что качество их продукции и надежность доставки и услуг можно обеспечить только в том случае, если контроль за каналами сбыта перейдет в их руки. В свою очередь такого рода дальнейшая интеграция не имела бы места, если бы из-за своего недостаточного масштаба и малого срока существования компании были бы просто не в состоянии заработать репутацию производителей качественных товаров и услуг. И если в настоящем китайский бизнес добивается такого положения с огромным трудом, американский бизнес на сопоставимом этапе развития в XIX веке сумел достичь его довольно быстро. Разумеется, то, с какой скоростью и в каких масштабах происходило укрупнение американских компаний, объясняется не только культурными факторами. Большинство традиционных теорий совершенно справедливо исходит из того, что возможность извлечь выгоду из подготовленного технологическим переворотом эффекта масштаба была в то время естественным экономическим стимулом для бизнеса, особенно ввиду огромного размера внутреннего американского рынка и богатства местных натуральных ресурсов. Что касается прав собственности и коммерческого законодательства, то и ими США обладали уже на раннем этапе своего промышленного развития. Не менее благоприятными факторами послужили открытое нормативное пространство и свобода рынка от искусственных внутренних барьеров, а также быстрое распространение общего и создание первоклассной системы высшего и технического образования. Сопоставление Соединенных Штатов с такими странами, как Франция или Китай, делает очевидным, что американская культура вовсе не противодействовала формированию разного рода крупных организаций — как то можно было бы ожидать от культуры, предположительно индивидуалистической. Американцы в общем и целом не были склонны не доверять профессиональным управленцам, если те не являлись их родственниками; они не стремились удержать бизнес в руках семьи, если видели выгодную возможность его расширения; наконец, они не протестовали против работы на гигантских фабриках или в гигантских офисных зданиях под надзором раздутых авторитарно-бюрократических структур. Конечно, история трудовых отношений в Америке конца XIX — начала XX века не обошлась без конфликтов, порой весьма ожесточенных, и рабочие потратили немало усилий, чтобы добиться закрепления за собой права на забастовку, права заключать коллективный трудовой договор, права влиять на условия профессиональной безопасности и здравоохранения. Однако как только профсоюзное движение отвоевало для себя эти позиции, оно немедленно стало частью системы. В отличие от Европы, особенно южной, в Америке профсоюзы не стали обращаться ни к марксистской, ии к анархо-синдикалистской, ни к каким- либо другим радикальным идеологиям. Резюмируя сказанное, можно уверенно заявить, что на протяжении периода начальной индустриали зации Соединенные Штаты оставались обществом со сравнительно высоким уровнем доверия. Это, конечно, совсем не означает, что американцы все как один подавали пример ответственности и нравственной чистоплотности. Великие промышленники и финансисты конца XIX столетия, такие, как Эндрю Карнеги, Джей Гульд, Эндрю Меллон и Джон Д. Рокфеллер, оставили по себе славу людей алчных и безжалостных, и вообще история тех лет пестрит всякого рода аферами, мошенничествами и прочими эксцессами неуемной погони за наживой, — всем тем, чему еще не противостояло разветвленное законодательство, выработанное позже, в XX веке. Но экономическая система не смогла бы работать с той эффективностью, если бы в социуме не поддерживался определенный уровень обезличенного общественного доверия. Возьмем в качестве примера трансконтинентальный торговый оборот сельскохозяйственных продуктов, как он существовал в середине XIX века. Поставки шли на восток, минуя целый ряд географически удаленных друг от друга агентов, каждый из которых брал аванс за продвижение товара на определенном участке пути от производителя до потребителя. В те дни чикагский продавец едва ли мог иметь четко прописанный договор со своим партнером в Абилине или Топеке, и тем более не могло идти речи о возможности судиться с ним за нарушение контрактных обязательств. Значит, в очень большой степени такая торговля зависела от того, насколько партнеры доверяли друг другу. Ко времени Гражданской войны, после появления железных дорог и телеграфа, ситуация изменилась, и торговец из Нью-Йорка мог уже напрямую делать заказы на крупные поставки зерна или скота у производителей в Канзасе и Техасе. Конечно, тем самым уменьшалось и число авансов и, следовательно, финансовый риск, однако это вовсе не избавляло коммерсантов от необходимости верить слову незнакомого человека на другом конце телеграфного провода12. Другими словами, американцы имели ощутимый резерв социального капитала, который позволял им снижать издержки в ходе строительства крупномасштабных и сложно структурированных деловых предприятий. С другой стороны, на политическом уровне американцы всегда с большим недоверием относились к сосредоточению экономической мощи в одних руках. В частности, следствием уже упоминавшейся волны поглощений и попыток монополизации рынка со стороны «Standard Oil» и других крупных компаний стало принятие антитрестовых законов Шермана—Клейтона и воцарение антитрестового популизма времен Теодора Рузвельта. Объединительное неистовство рубежа веков было приостановлено вмешательством государства, и изменения, которые произошли в национальной структуре производства в результате новой политики правительства, сказывались еще очень долго, вплоть до следующей эпохи массовых поглощений, рейгановских восьмидесятых. Тем не менее показательно, что если в обществах со слабыми промежуточными организациями, таких, как Франция, Италия, Тайвань, вмешательство государства было направлено на поддержку и развитие крупных корпораций, то в США главной целью такого вмешательства было приостановить их избыточное укрупнение. Стихийной тенденцией американских предприятий было не дробление и распад в силу неспособности к институализации, а, наоборот, наращивание размеров до тех пределов, пока моно полизация рынка или отрицательный эффект масштаба не становились серьезной проблемой. Подобно японской и немецкой, бизнес-элита США, создавшая тот поразительный корпоративный мир, который окончательно сложился к середине XX столетия, была образованием однородным во всех отношениях: в этническом, религиозном, расовом и, разумеется, в половом. Практически все управляющие и директора крупных американских корпораций были белыми мужчинами англосаксонского протестантского происхождения — с незначительной примесью католиков и неанглосаксонских европейцев. Будучи связаны друг с другом разного рода знакомством — по взаимопересекающимся составам правлений, по общим загородным клубам, школам, церквам, по совместному участию в общественной деятельности, — они и своим подчиненным пытались привить тот поведенческий кодекс, который отражал ценности взрастившего их окружения. Поэтому вместе с протестантской трудовой этикой и дисциплиной они насаждали и нетерпимость к явлениям, считавшимся ими отклонением от нормы: разводу, супружеской неверности, психическим заболеваниям, алкоголизму, не говоря уже о таких формах неконвенционального поведения, как гомосексуализм. Сегодня, когда немало жителей США и еще больше жителей стран Азии провозглашают американское общество слишком индивидуалистическим и разнородным, чтобы быть обществом в исконном смысле слова, почти никто не вспоминает, что в середине века основная масса критиков американской жизни характеризовала его — и особенно его деловую часть — как общество чересчур конформистское и усредненное. В двух главных трудах того вре мени по социальному анализу, «Человеческой организации» Уильяма Уайта и «Одинокой толпе» Дэвида Рисмана, указывалось именно на опасности повального конформизма, то есть ситуации, при которой каждый действует с постоянной оглядкой на мнение окружающих13. Рисман и его соавторы утверждали, что американцы, построившие страну в XIX веке, ориентировались на внутренние религиозные или духовные принципы, и потому были истинными индивидуалистами; американцы же 1950-х годов, напротив, обратили свои взгляды вовне и предпочли ориентироваться на наименьший общий знаменатель массового общества. Именно в этот период произошел закат провинциальной Америки и ее образа жизни, тогда стеснявшего многих своей несвободой, а теперь заставляющего с тоской оглядываться на утраченное чувство гармонии и уверенности в завтрашнем дне. Возвышение компании «1ВМ» с ее обязательной формой одежды — одинаковыми белыми рубашками конторских служащих — относится к той же середине столетия. И недаром заезжие европейцы часто замечали в то время, что в сравнении с их родиной Америка выглядит страной гораздо более конформистской, — в отсутствие европейских аристократических и феодальных традиций американцы могли искать образец для подражания только друг в друге. Происходившие в США с начала 1960-х социальные сдвиги — защита гражданских прав, сексуальная либерализация, расцвет таких движений, как феминизм, хиппи, а сегодня еще и движение за права гомосексуалистов, — все'это может быть понято только как естественная реакция на застывшую и часто гнетущую однородность средней Америки, характерную для первой половины XX столетия. В этом контексте часто встречающееся в литературе по сравнительной конкурентоспособности изображение Соединенных Штатов как гиперинди- видуалистического общества выглядит невольной карикатурой — складывается впечатление, что все американские компании остаются привержены антипатернализму образца «Continental Airlines» времен правления Фрэнка Лоренцо, при котором начальство было готово увольнять ветеранов-служа- щих по малейшей прихоти, а служащие, в свою очередь, сбегали, стоило только посулить им более денежную работу. Истина, однако, в том, что не все «японские» деловые обычаи являются исключительной принадлежностью Японии, многие из них имеют параллели в других обществах, и в том числе американском. Для последнего, например, внедоговорные отношения между доверяющими друг другу бизнесменами — отношения, основанные не на правовом инструменте, а на неформальном взаимопонимании, — совсем не редкость14. И решения в области торговли не всегда базируются на очевидном сопоставлении цены и качества, ибо доверие между продавцом и покупателем играет здесь роль не менее существенную. Вообще ситуация, при которой доверие снижает операционные издержки, характерна для многих секторов экономики. Скажем, большинство биржевых брокеров по традиции заключают сделки без требования предоплаты, на основе одного лишь устного соглашения. Покровительство служащим тоже является нормальной политикой во многих американских компаниях, особенно если речь идет о компактных семейных предприятиях, где персонал естественно образует своего рода общину. Но даже в таких крупных корпорациях, как «1ВМ», «AT&T» и «Kodak», практикуется нечто фак тически равносильное с-истеме пожизненного найма, а лояльность служащих поощряется предоставлением щедрых льгот. Своя патерналистская сторона, как я уже отмечал ранее, имелась и у фордовско- го массового производства. «1ВМ» отказалась от пожизненного найма лишь в конце 1980-х, когда серьезный кризис поставил вопрос о выживании самой компании. Стоит не забывать, что большинству крупных японских корпораций, придерживающихся схожей политики занятости, с проблемами такого масштаба сталкиваться еще не приходилось. Если в Соединенных Штатах имеется долгая коллективистская традиция, откуда же у американцев столь стойкая убежденность в собственном индивидуализме? Проблема эта отчасти семантическая. Для американского политического дискурса привычно формулировать принципиальную дилемму либерального общества в терминах противостояния между правами личности и авторитетом государства. Однако при этом практически полностью игнорируется существующее многообразие групп, занимающих промежуточное положение между личностью и государством и в то же время являющихся носителем определенного авторитета, — многообразие, к которому отсылают слишком обобщенным и в известной мере академическим термину*’«гражданское общество». Да, у американцев действительно сильно развито недоверие государству, и оно сохранилось даже в условиях значительного разрастания структур исполнительной власти в XX веке. Но те же самые антигосударственники-американцы охотно подчиняют себя авторитету разных социальных групп среднего звена: семьи, церковной конгрегации, соседской общины, рабочего коллектива, профессионального или какого-то другого добро вольного союза. Когда консерваторы выступают против того, чтобы государство брало на себя функцию оказания определенных социальных услуг, они привычно объясняют свою позицию верой в индивидуализм. Но часто вместе с этой позицией они отстаивают укрепление авторитета таких социальных институтов, как семья или церковь, тем самым показывая, что совсем не являются индивидуалистами по своим убеждениям, — скорее уж предметом их веры выступает что-то вроде внегосударственного коммунитаризма. Аналогичная лингвистическая подмена обнаруживается в сравнительном анализе Соединенных Штатов и Канады, который был недавно опубликован Сеймуром Мартином Липсетом. Согласно утверждению Липсета, культурная традиция канадцев являет гораздо больше коммунитаристских черт, нежели традиция американцев — нации, по его мнению, сугубо индивидуалистической15. Как выясняется, однако, под «коммунитаризмом» Липсет главным образом имеет в виду ощутимое присутствие государства в жизни общества. Авторитет правительства (и федерального, и провинциального) для жителей Канады и впрямь более существенная вещь, чем для жителей соседней страны: государственный сектор занимгю^больший объем в местной экономике, население платит больше налогов в казну, канадцы в целом более законопослушны и более охотно идут на сотрудничество с властями. Но при этом остается неясным, с большей ли готовностью, чем американцы, они подчиняют свои интересы интересам разного рода средних социальных групп. Кое-что в анализе Липсета фактически свидетельствует об обратном: так, канадцы жертвуют существенно меньше денег на благотворительность, они менее религиоз ны, частный сектор развивается в их стране далеко не так динамично, как в США16. Во всех этих аспектах канадское общество может быть с равным успехом названо менее, а не более коммунитаристским, чем американское. Семантическая амбивалентность между личностью и сообществом личностей наглядно присутствует и в таком архетипическом акте индивидуализма, как основание новой религиозной секты или нового предприятия. Сектантство лежит у истоков американской нации: прибывшие в Плимут пилигримы у себя на родине выступали против главенства англиканской церкви и были вынуждены бежать от ее преследований. Это событие положило начало перманентному процессу учреждения в США все новых и новых религиозных групп: пуритане-конгрегацио- налисты и пресвитериане были в числе первых, в начале XIX века им на смену пришли методисты, баптисты и мормоны, в XX веке — пятидесятники, движение «Божественный Отец» и «христиане колена Давидова». Поскольку члены новой общины бросают вызов авторитету какого-то существующего религиозного института, в основании религиозной секты привычно усматривается проявление индивидуализма. Но с другой точки зрения, требуя от своих последователей гораздо большей дисциплины в подчинении личных интересов групповым, та же самая секта нередко выступает более авторитарной структурой, чем ее церковь-прародительница. Похожий стереотип сопутствует и характерному для американцев стремлению оставлять vпрежнее место работы и начинать свое собственное дело — такое стремление обыкновенно считается примером американского индивидуализма. Бесспорно, на фоне пожизненной преданности японцев своей фир ме эта черта определенно выглядит признаком индивидуализма. Тем не менее новоиспеченные бизнесмены в Америке редко предпочитают действовать в одиночку. Чаще они уводят за собой с предыдущего места работы целые коллективы или же довольно быстро организуют новую структуру, где складывается своя иерархия и своя система подчинения. Эти новые организации требуют взаимодействия и дисциплины в той же мере, что и прежние, а в случае экономической успешности способны вырастать до гигантских размеров и существовать на протяжении долгого времени. Классическим примером здесь может послужить Билл Гейтс и его компания «Microsoft». Нередко дело обстоит так, что лицом, ответственным за превращение частного начинания в устойчивую организацию, становится не сам предприниматель- основатель, а кто-то другой; чтобы каждый выполнил свою функцию, один должен быть более индивидуалистом, другой — более коллективистом. Но в американской культуре с легкостью уживались оба этих типа: на каждого Джозефа Смита всегда находился свой Бригам Янг, на каждого Стива Джобса — свой Джон Скалли. Если так, то пример чего являют мормонская церковь и «Apple Computers» — американского индивидуализма или американского коллективизма? Хотя большинство сказало бы, что коллективизма, на самом деле обе тенденции представлены и в том, и в другом случае одновременно. Совершенно индивидуалистическое общество, если представить себе его «в идеале», было бы совокупностью абсолютно разобщенных индивидов, взаимодействующих друг с другом только на основе рационально вычисляемой собственной выгоды и за исключением всего, что диктовалось бы таким вычислением, не имеющих с другими людьми никаких связей и никаких обязательств перед ними. То, что привыкли называть индивидуализмом в США, под предложенное описание, конечно, не подпадает — скорее под ним понимают характеристику действий личности, которая имеет социальные корни как минимум на уровне семьи. Хотя в американском обществе, разумеется, существуют определенные типы людей, которые совершенно отрезаны от общества — не имеющий жены и детей затворник-милли- онер, престарелый одинокий пенсионер, ютящийся в ночлежке бездомный, — большинство американцев трудятся не просто ради того, чтобы отстоять свои узко эгоистические интересы, они также отстаивают интересы своих родных и близких и готовы для этого многим пожертвовать. Но несмотря на то, что большинство американцев связано прочными корнями со своими семьями, фамилистическая тенденция в американском обществе всегда была слабее, чем, скажем, в китайском или итальянском. Что бы ни говорили представители феминистского движения, в США у патриархальной семьи отсутствует тот идеологический фундамент, которым она обладает в Китае или католических странах Латинской Америки. Родственные связи зачастую подчинены интересам более крупных общественных групп и, по сути дела, за исключением некоторых этнических сообществ, играют относительно второстепенную роль в социализации, поскольку существует множество других способов вовлечения людей в общественную жизнь. Детей в Америке постоянно выводят за рамки семейного круга, помещая их в более широкий контекст: это может быть секта или церковный приход, школа или университет, армия или бизнес. По сравнению с китайской традицией, в которой семья является базо вой автономной единицей социума, в США, на протяжении почти всей их истории, внесемейные формы общности обладали куда большим авторитетом. С момента основания до времени Первой мировой войны, когда страна стала ведущей мировой промышленной державой, Соединенные Штаты никогда и отдаленно не напоминали индивидуалистическое общество. Наоборот, это было общество с высоким уровнем спонтанной социализированности, и, опираясь на солидный капитал обезличенного социального доверия, оно было способно создавать крупные экономические структуры, в которых люди, не связанные родственными узами, могли сотрудничать между собой во имя достижения общих экономических целей. Какие наличествовавшие в американском обществе каналы социализации позволили ему уравновесить внутренне присущий индивидуализм и реализовать все описанное? В отличие от Японии и Германии, у страны не было своего феодального прошлого, не было культурных традиций, способных работать в новую индустриальную эпоху. Однако у нее была религиозная традиция, причем такая, аналогов которой не существовало практически ни в одной европейской стране.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме ГЛАВА 23 ЖИВУТ ЛИ ОРЛЫ СТАЯМИ?:

  1. Глава 11. Аристотелевская силлогистика
  2. Глава 12. Индуктивная логика Бэкона и Мил ля
  3. Короткая глава о «длинных» статьях
  4. Глава 4 Общества и экономические системы
  5. Глава 6 Саморегулирующийся рынок и фиктивные товары: труд, земля и деньги
  6. ГЛАВА ПЕРВАЯ СТАРАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И ЕЕ ЭВОЛЮЦИЯ
  7. ГЛАВА I ЗАЧАТКИ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ В КАЗАХСКОМ ФОЛЬКЛОРЕ
  8. ГЛАВА III ПРИСОЕДИНЕНИЕ КАЗАХСТАНА К РОССИИ И ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДВУХ ТЕЧЕНИЙ КАЗАХСКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ (СЕРЕДИНА XIX В.)
  9. ГЛАВА VII РАСПРОСТРАНЕНИЕ В КАЗАХСТАНЕ РЕЛИГИОЗНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ КЛЕРИКАЛИЗМ, МИСТИЦИЗМ И ИХ РАЗНОВИДНОСТИ (КАШИМОВ, ШАКАРИМ, КОПЕЕВ)
  10. ГЛАВА 8 КОНСЕРВАТИВНО-БУРЖУАЗНОЕ ТЕЧЕНИЕ И ЕГО ИДЕЙНО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОРАЖЕНИЕ
  11. ГЛАВА X НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ (С. ТОРАЙГЫРОВ, С. ДОНЕНТАЕВ, А. ТАНИРБЕРГЕНОВ)
  12. ГЛАВА XI РЕВОЛЮЦИОННО- ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ И МАРКСИСТСКАЯ МЫСЛЬ В КАЗАХСТАНЕ В НАЧАЛЕ XX В.
  13. глава пятнадцатая О ДУХЕ ЯЗЫКОВ
  14. КЙК ЛЮДИ СМОТРЯТ ТЕЛЕВИЗОР
  15. Глава 13. ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ И ГОСУДАРЬ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ
  16. Глава 26 ПРОТИВОРЕЧИЯ И ТРУДНОСТИ ПРОЦЕССА СБОРКИ СОВЕТСКОГО НАРОДА
  17. ГЛАВА 23 ЖИВУТ ЛИ ОРЛЫ СТАЯМИ?
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -