<<
>>

КОРЕЯ: КОМПАНИЯ С КИТАЙСКОЙ НАЧИНКОЙ

Для обществ с низким уровнем доверия и фамилистической ориентацией, которые мы рассматривали до сих пор, было характерно «седлообразное» распределение коммерческих организаций. Тайвань, Гонконг, Италия и Франция имеют на одном конце спектра несметное множество мелких фирм, составляющих костяк их национальных экономик, а на другом — небольшое число очень крупных фирм, находящихся в собственности у государства.
Государство имеет решающее значение для существования крупных экономических объединений, поскольку местный частный сектор взять на себя эту задачу не в состоянии, и такое положение дел отрицательно сказывается на их эффективности. В итоге мы можем постулировать следующую закономерность: в любом обществе со слабыми институтами среднего звена и низким уровнем доверия во внесемейной сфере тенденция распределения предприятий в зависимости от их размера должна быть аналогичной. Как бы то ни было, Южная Корея противоречит этому постулату, и если мы не хотим поставить под сомнение главный тезис всей книги, данный случай требует от нас подробного разбирательства. С одной стороны, Корея схожа с Японией, Германией и США в том плане, что в ней существуют чрезвычайно крупные корпорации и чрезвычайно концентрированная структура производства. С другой — в плане семейной структуры Корея гораздо ближе не к Японии, а к Китаю: семья занимает в корейской культуре такое же важное место и в ней точно так же отсутствует эквивалент «японских» механизмов усыновления. Соответственно, по аналогии с китайской моделью, корейская экономика должна была бы прийти к преобладанию мелкого семейного бизнеса и столкнуться с серьезными затруднениями на пути внедрения корпоративной формы организации экономической деятельности. Этот парадокс — только кажущийся, и недостающим фрагментом картины является в данном случае роль корейского государства. В 1960-х и 1970-х годах в качестве осознанной стратегии развития оно выбрало курс на активную стимуляцию создания гигантских конгломератов и сумело преодолеть культурную тенденцию к преобладанию мелкого и среднего бизнеса — тенденцию, реализовавшуюся, например, на Тайване.
Преуспев в создании крупных компаний (на манер японских дзайбацу), корейцы, конечно, не миновали типично китайских проблем в налаживании корпоративного управления: от проблемы передачи руководящего поста организации до проблемы взаимоотношений между сотрудниками на низовом уровне. Тем не менее, как показывает корейский пример, решительная и компетентная политика правительства оказалась способна придать национальному производству нужную структуру и нейтрализовать некоторые неблагоприятные культурные навыки. Первое, что отмечаешь в структуре корейского национального хозяйства, это его беспрецедентная концентрированность. Как и в других азиатских экономиках, здесь существуют два главных этажа организации: отдельные фирмы и крупные деловые сети, которые объединяют по нескольку корпораций каждая. Подобного рода корейская сеть известна как чэ- боль, — называясь словом, для изображения которого служат те же два китайских иероглифа, что и для японского дзайбацу, она и сама была изначально скроена по японскому образцу. Размер отдельных фирм по международным меркам невелик. В середине 1980-х компания «Hyundai Motor Company», крупнейший автопроизводитель в Корее, была в тридцать раз меньше «General Motors», a «Samsung Electric Company» — в десять раз меньше японской «Hitachi»1. Однако эти данные не отражают их реальной экономической силы, поскольку корейские фирмы связаны друг с другом разветвленными организационными сетями. Практически весь крупный национальный бизнес является частью той или иной из них: в 1988 году 43 корейские чэболь (определяемых как конгломераты с капитализацией, превышающей 400 млрд вон или в 500 млн американских долларов) объединяли под своим крылом 672 компании2. Если мы будем измерять промышленную концентрацию страны в терминах чэболь, а не отдельных фирм, мы получим потрясающие цифры: так, в 1984 году три крупнейшие чэболь («Samsung», «Hyundai» и «Lucky-Goldstar») производили 36% корейского ВВП3. Корейская экономика отличается большей концентрацией, чем даже японская, и в первую очередь — в производственном секторе: совокупная доля трех крупнейших организаций в производстве всех товаров страны в 1980 году составля ла для Кореи 62,0% — по сравнению с 56,3% для Японии4.
Повышение уровня концентрации было характерно для всего послевоенного периода, особенно в связи с тем, что темпы росты чэболь все ощутимее опережали темпы роста экономики в целом. Для примера: 20 крупнейших концернов страны производили 21,8% корейского ВВП в 1973 году, 28,9% — в 1975-м, и 33,2% — в 1978-м5. Японское влияние на структуру корейской организации бизнеса было огромным. Корея, практически полностью аграрная страна, к началу японской оккупации в 1910 году построила в этот период большую часть своей ранней промышленной инфраструктуры6. В 1940 году в Корее проживало почти 700 тысяч японцев, а в Японию в качестве пленной рабсилы, было перемещено приблизительно столько же корейцев. Некоторые корейские предприятия родились в лоне японских колониальных структур7. После войны значительная часть эмигрантов с той и другой стороны была репатриирована, результатом чего стал масштабный обмен опытом в сфере организации хозяйствования. Принципы стратегии развития государства, которые принял на вооружение корейский президент Пак Чжон Хи и близкие ему по духу руководители, были выработаны в итоге их наблюдений за довоенной промышленной политикой японских оккупационных властей. Как и в случае с японской системой кейрецу, фирмы-участники корейской чэболь владеют пакетами акций друг друга и нередко осуществляют сотрудничество между собой на некоммерческой основе. Тем не менее корейская чэболь отличается от японской довоенной дзайбацу и послевоенной кейрецу по целому ряду важных признаков. Первое и, может быть, главное отличие заключается в том, что корейские сети не объединялись под началом одного банка или какого-либо другого финансового института — то есть не последовали примеру кейрецу8. Произошло это из-за того, что до своей приватизации в начале 1970-х все корейские банки находились в руках государства, и одновременно в стране действовал законодательный запрет на приобретение промышленными компаниями более чем 8% акций любого банка. Конечно, крупные городские банки, которые занимали центральную позицию в кейрецу, тоже работали в тесном сотрудничестве с японским Министерством финансов — они служили посредником при распределении государственных займов (то есть занимались раздачей субсидированных кредитов).
Однако в Корее государство, напрямую владея всей банковской системой, могло осуществлять гораздо более непосредственный контроль за чэболь. Таким образом, если японские концерны складывались более или менее стихийно, в Корее они стали заранее спланированным результатом правительственной политики. Второе отличие состоит в том, что корейские чэболь аналогичны кейрецу не столько в вертикальной, сколько в их межотраслевой разновидности (см. с.313). Иными словами, каждая крупная чэболь имеет во владении предприятия в совершенно разрозненных секторах экономики — от тяжелого машиностроения и электроники до текстильной промышленности, сферы страховых услуг и розничной торговли. По мере роста и расширения их бизнеса в сопредельные сферы корейские производители собирали под крыло своей сети всевозможных поставщиков и субподрядчиков. Однако эти процессы обнаружили большее сходство с простой вертикальной интеграцией, а не с налаживанием равноправ ных договорных отношений, которые связывают поставщиков и производителей в Японии. В Корее нет аналогов сложной и многоуровневой сети поставщиков, которая имеется у большинства японских «родительских» фирм (в частности, у «Toyota»)9. Наконец, корейская чэболь обычно имеет гораздо более централизованное устройство, чем японская кейрецу. Поскольку чэболь базируется на родстве, глав ее компаний-участников объединяет между собой та естественная связь, наличие которой для членов кейрецу не принципиально. Также, как правило, чэболь имеют свой центральный аппарат управления — он не столь велик, как у американских гигантов прошлого (к примеру, «1ТТ» или «Gulf+Western»), но тем не менее представляет собой гораздо более бюрократизированную структуру, нежели президентские советы, выполняющие похожую функцию в японских концернах. Этот аппарат несет ответственность за планирование и распределение ресурсов в организации в целом, а также иногда принимает участие в ее кадровых решениях. Напоследок нужно упомянуть, что существуют чэболь, которые выстраиваются вокруг компании-дер- жателя акций всех фирм-участников (такой, как «Daewoo Foundation»).
Результатом всех перечисленных отличий оказывается ситуация, при которой отдельные чэболь гораздо более разъединены между собой, чем отдельные кейрецу. И если в Японии зафиксировано несколько случаев, когда глава одной и той же компании входит в президентские советы двух или более сетей, ни об одном подобном примере из корейской практики мне неизвестно10. Соответственно, по контрасту со своим японским аналогом организация корейской чэболь носит не столько сетевой, сколько иерархический характер. Если теперь мы обратимся к корейской семейной структуре, мы обнаружим, что в ней гораздо больше сходства с китайской, чем с японской. Традиционная корейская семья, как и китайская, была строго патрилинейной — никогда, в отличие от Японии, наследство в Корее не переходило от отца к дочери. Тогда как в японском домохозяйстве (ие) реальная роль отца, старшего сына и т. п. не обязательно должна была исполняться кровными родственниками, корейская культура не знала фигуры, в Японии называемой мукоёси, то есть фигуры человека, не связанного с семьей биологически, но принятого в нее на правах сына. Приемные сыновья должны были происходить из окружения родственников и обычно являлись родными детьми одного из братьев усыновителя11. Японский обычай наследования по первородству, сыграв значительную роль в сосредоточении богатства в доиндустриальную эпоху, сформировал также особую социальную прослойку младших сыновей, вынужденных искать свое жизненное призвание за пределами семейного хозяйства. Корейская традиция наследования отличалась и от японской, и от китайской, однако имела эффект, схожий с тем, что имела последняя. Собственность подлежала разделу между наследниками мужского пола, однако, в отличие от Китая, этот раздел не был равным. Старший сын, как правило, получал вдвое больше остальных и во всяком случае — не менее половины всего наследства12. На практике, однако, размер долей мог меняться в зависимости от соображений экономии: если в итоге доли оказывались слишком малы, младшие сыновья получали лишь символическое наследство.
Тем не менее, как и в Китае, в Корее на долю в собственности умершего бога того родственника всегда находилось много потенциальных претендентов, и, соответственно, существовала постоянная тенденция распыления богатства в течение жизни двух или трех поколений. При этом корейская семья обычно была меньше китайской — число объединенных семей, где взрослые сыновья, обзаводясь женами и детьми, продолжали жить вместе с родителями в рамках одного домашнего или хуторского хозяйства, было сравнительно невелико. Как и в Японии, младшие сыновья, взяв свою часть наследства, должны были покинуть родительский дом и построить собственный13. При этом, в отличие от Японии, законная смена отца во главе домохозяйства происходила не после его отхода от дел, а после его смерти14. Значительную часть своей истории корейское общество, отличаясь в этом отношении от японского, было привержено строгому конфуцианству, и это естественно, учитывая, что для корейцев Китай был и более близок, и более доступен. Некоторые утверждают, что Корея является даже более конфуцианской страной, чем сам Китай15. Хотя весомое присутствие конфуцианства в Японии зафиксировано еще в VII веке нашей эры (эпоха Тайка), в дальнейшем общественная роль этого учения менялась в разную сторону. В Корее же, в эпоху династии Ли (1392— 1910), за конфуцианством был закреплен статус государственной идеологии, причем принятый до тех пор буддизм оказался под официальным запретом и исповедующим его монахам пришлось скрываться горах. Если не учитывать очень мощное протестантское влияние в XX веке, корейская религиозная жизнь, по сравнению с японской, протекала куда менее активно и разнообразно (о чем, например, свидетельствует весьма скромное число буддистских храмов и монастырей). Для корейского сознания конфуцианская добродетель сыновней почтительности — в отличие от внеродственной преданности — имеет значение столь же важное, как и для китайского. Это означает, что в традиционном корейском обществе человек в первую очередь был предан своей семье и уж затем тому или иному институту власти16. Как и в случае с Китаем, корейская семейственность делает общество на первый взгляд более индивидуалистическим, чем японское, однако то, что кажется индивидуализмом, в реальности является межсемейным и межклановым соперничеством17. Социальная структура корейского государства была также схожа с китайской: вверху — царь и ма- надаринат, внизу — семьи и кланы, плюс сравнительно небольшое число промежуточных организаций внеродственного типа (подобных японским группам иемото). Хотя на протяжении своей истории Корея была вынуждена беспрестанно защищаться от вторжений монгольских, японских и китайских завоевателей, со времен Объединенного царства Силла она оставалась неделимой. В отличие от Японии эпохи Токугава или средневековой Европы, Корея не знала и подлинного феодализма — периода, когда политическая власть широко рассредоточена между баронами и князьями, занятыми постоянной междуусобной войной. Подобно Китаю, страна управлялась не военными, а сословием «благородных» — янбан. В доиндустриальную эпоху все три восточноазиатских общества имели строгое и официально закрепленное классовое деление, однако вероятность преодолеть межклассовые перегородки в Корее была, пожалуй, больше, чем в двух остальных. Люди самого нижнего класса, чонмин, которых хозяева могли продавать и покупать, мало чем отличались от рабов, возможность же сдать экза мен, который открывал дорогу к государственной службе и высокому социальному положению, была доступна только для принадлежавших к классу ян- бан18. Одними словом, доиндустриальное корейское общество было во всех своих аспектах обществом чрезвычайно косным и инертным, обладавшим жесткой внутренней структурой и закрытым для посторонних влияний. Как и в случае с южным Китаем, главной социальной конструкцией, занимавшей место между семьей и государством, был род. Обычная корейская родословная даже длиннее китайской (некоторые утверждают, что имеют общего предка в тридцатом колене или еще древнее), а один род может включать сотни тысяч человек19. Насколько серьезно такое положение дел, свидетельствует тот факт, что в Корее существует еще меньше фамилий, чем в Китае: порядка 40% корейцев носят фамилию Ким, и еще 18% — Пак20. Надо также добавить, что, сравнительно с южнокитайским, корейский род оставался на протяжении истории более гомогенным, не дробясь внутри себя по признаку класса или социального положения21. Принимая во внимание все сказанное, можно было бы ожидать, что в Корее структура национального хозяйства будет напоминать структуру, существующую в таких капиталистических китайских обществах, как Тайвань или Гонконг. Иначе говоря, в ней должны преобладать мелкие семейные предприятия, а в той мере, в какой они выходят за пределы семьи, их кадровая политика должна в первую очередь руководствоваться соображениями принадлежности к клану. Поскольку, как и в Китае, в Корее не существует устоявшегося способа усыновления неродственников, среднестатистическая местная фирма должна с неохотой идти на участие в ней посторонних (т. е. должна сопротивляться введению профессионального управления). Доверие, из- за отсутствия в доиндустриальном прошлом страны прецедентов промежуточной социальной организации внеродственного типа, должно ограничиваться рамками семейных групп. В связи со всем этим вполне оправданно думать, что современная корпорация, основанная на внеродственных межличностных связях, обречена на то, чтобы приживаться в Корее с большим трудом. Практика разделения наследства не может не влиять на устойчивость местных предприятий и не способствовать их дроблению после смены одного-двух поколений владельцев; в случае конфликта интересов между семьей и компанией корейцы наверняка сделают выбор в пользу семьи. Одним словом, если культура имеет какое-то значение, структура экономики Кореи должна мало чем отличаться от структуры экономики Тайваня и Гонконга. Истинное положение дел заключается в том, что, несмотря на свой гигантский размер, корейские компании и по своему строению, и манере ведения дел действительно больше напоминают не японские корпорации, а мелкие китайские предприятия. Под впечатляющей внешностью экономических монстров — таких, как «Hyundai» и «Samsung», — скрывается сознание, по-прежнему мыслящее семейными категориями и с большой неохотой приспосабливающееся к новшествам вроде профессионального менеджмента, акционерного капитала, разделения функций управления и собственности и безличност- ной иерархической структуры современной корпорации вообще. Большинство чэболь, начинавшихся как семейные предприятия, и поныне остаются в семейном владении, а также — на высших этажах иерархии — под семейным началом. Поскольку, подобно крупным гонконгским фирмам, корейские гиганты — «Daewoo», «Ssangyong» и другие — давно уже перешагнули рубеж, когда с их управлением могла справиться сколь угодно большая семья, сегодня в числе их сотрудников состоит целый штат профессиональных менеджеров среднего звена. Однако на самом верху семейный контроль не ослабевает по- прежнему. Как показало одно исследование, проведенное в 1978 году, из 2797 управленцев крупных корейских компаний около 12% были родственика- ми основателей компаний — либо через кровные связи, либо через брачные (причем в это число не входило 76 самих основателей)22. Из другого исследования становится ясно, что менеджмент первой двадцатки корейских чэболь на 31% состоял из родственников, на 40% — из пришлых людей и на 29% — из сделавших карьеру внутри организации23. Наконец, третье исследование продемонстрировало, что к началу 1980-х 26% от числа всех президентов крупных компаний были их основателями, 19%— сыновьями основателей, 21% достигли высшего положения, продвинувшись по службе, а 35% были наняты со стороны. Для примера: у Чон Чжу Ёна, основателя «Hyundai», было семь сыновей («семь принцев», как их называли), которых он в довольно раннем возрасте поставил руководить несколькими входящими в его сеть компаниями24. Подобная статистика резко контрастирует с той, что привычна для Японии: здесь гораздо меньший процент руководства составляют основатели и родственники основателей и гораздо больший — люди, сделавшие карьеру внутри компании (и при этом никак не связанные с семьей основателя)25. Стоить отметить и такое явление, как сравнительно высокое число браков, заключаемых между детьми основателей разных чэболь. Согласно одному исследованию, половина потомства руководителей первой сотни крупных корейских компаний вступала в брак с людьми того же социального происхождения, а оставшаяся половина находила себе спутников жизни в элитном кругу правительственных чиновников, высших военачальников и т. п.26 У корейских чэболь гораздо более короткая история, чем у японских дзайбацу/кейрецу, поэтому неудивительно, что многие из их основателей по- прежнему занимали свой пост на протяжении 1980-х годов. Но, как и следовало ожидать от культуры, испытавшей огромное влияние Китая, передача руководящих полномочий оказалась для Кореи серьезнейшей проблемой — куда более серьезной, чем для Японии. Большинству предпринимателей- основателей чэболь было присуще желание отдать бизнес в руки своих старших сыновей, “причем, согласно данным одного обзора, 65% из них в конце концов так и поступило27. (Примечательным исключением здесь стала сеть «Daewoo», которая сделала отказ от перехода руководства к членам семьи составной частью своей политики28.) Соответственно, важную роль начало играть надлежащее воспитание и образование наследников, что, в свою очередь, полностью гармонировало с тем местом, которое отводило образованию корейское конфуцианство. Однако, как и в Китае, стремление не выпускать руководство корпорацией за пределы семьи всегда приводило к серьезным проблемам, если старший сын оказывался почему-либо некомпетентен для этого или в этом не заинтересован. События приняли именно такой оборот, когда глава крупнейшей корейской деловой сети «Samsung», Ли Бён Чхуль, принял решение отойти от дел. Уже пожилой Ли имел трех сыновей, причем первый из них был инвалидом и, скорее всего, не был способен к управлению компанией. Вместо того чтобы передать компанию ему или разделить ее поровну на три части, отец решил обойти двух старших сыновей в пользу третьего, Кун Хи. Это решение, которое было бы вполне естественным в рамках японской системы ие, нарушало все нормы корейского фамилизма. Чтобы как-то его закамуфлировать, Ли разыграл сложную комбинацию с переводом основного числа своих акций в два семейных фонда, предупреждая возможные претензии старших сыновей на контрольные пакеты входящих в сеть фирм. Как только новому положению сына у руля компании ничто больше не угрожало, акции перетекли обратно из фондов в его руки29. И хотя Ли Бён Чхулю в конце концов удалось обойти нежелательного наследника и не допустить раздела семейной доли собственности, надо отметить, что действовать ему пришлось наугад и без каких-либо гарантий на успех. В других, не столь известных случаях, обычай раздела наследства между сыновьями приводил к дроблению чэболь наподобие китайских семейных предприятий. «Taehan Textile» и «Taehan Electric Wire» когда-то входили в чэболь, основанную Кхе Дон Солем и разделенную после его смерти. Фирмы «Ки- kajae» и «Ghinyang» также были частью одной сети, и теперь их владельцами являются сыновья ее основателя30. Для корейских компаний сохранение крупного размера в долгосрочной перспективе оказалось гораздо более проблематичным делом, чем для крупных японских корпораций, работающих по модели открытого акционерного общества. Еще один аспект бизнеса, где проявилось влияние корейских фамилистических традиций, это стиль руководства. Практически каждый сравнительный анализ корейского менеджмента показывает, что корейские предприятия, как правило, управляются в иерархической, авторитарной и централизованной манере31. Эта модель роднит корейский бизнес с китайским и выделяется на фоне консенсусного типа управления, характерного для японских корпораций, а также классической децентрализации полномочий, принятой в Америке. Активнее всего эта модель реализовывалась в практике чэболь, у руля которых продолжал стоять их основатель, принимавший личное участие в выработке практически всех важных административных решений. Говорят, что Чон Чжу Ён, основатель «Hyundai», ежеутренне, с 6:00 до 6:30, выслушивал доклады всех руководителей заокеанских филиалов, а также дважды в неделю устраивал встречи с президентами всех приблизительно сорока входивших в сеть фирм. Причем встречи эти были мероприятиями подчеркнуто формальными — по словам одной корейской газеты, «собрание президентов группы часто имеет одну цель: внушить им, что расстояние между председателем и ими столь же велико, как между ними и только что нанятыми служащими. Будучи даже правительственными сановниками в прошлом и личными товарищами самого председательствующего основателя, все они должны стоять по стойке “смирно”, когда он входит в конференц-зал, — и неважно, что иногда ему еще не исполнилось и сорока»32. Более авторитарный стиль руководства позво ляет корейским компаниям двигаться в нужный момент быстрее и решительнее — им не мешает необходимость достигать широкого консенсуса, которая всякий раз встает перед японскими топ-менеджера- ми. Но в то же время этот более агрессивный стиль иногда означает, что принятые решения не были адекватно восприняты сотрудниками и опирались на неполную информацию33. Корейская чэболь, иными словами, больше напоминает увеличенный в масштабе китайский семейный бизнес, нежели японскую корпорацию или кайся. Формы общинной солидарности, которые скрепляют японские корпорации, корейским, как правило, чужды. К примеру, здесь не существует традиционных гарантий пожизненной занятости, основанных на написанных взаимных обязательствах, и сокращения персонала в крупных компаниях проводятся чаще, чем в Японии34. Занятость управленцев поддерживалась до сих пор на относительно стабильном уровне лишь потому, что постоянные темпы корейской экономической экспансии еще не привели к положению, когда массовые увольнения становятся серьезной проблемой. Центральный коллектив сотрудников, к которым остальной персонал чувствует особенную преданность, в корейской корпорации меньше, чем в японской, и к тому же существует периферийный слой заменимых работников, которому вообще нельзя подыскать готового японского аналога35. Корейскому бизнесу никогда не была присуща и та атмосфера управленческого патернализма, которая так характерна для Японии и Германии, с их разветвленной системой социальных и материальных гарантий, предоставляемых своим служащим самими компаниями. У корейцев нет понятия, эквивалентного японскому амае — нежеланию членов коллектива пользоваться слабостью друг друга, которое всегда порождает между ними сильную взаимозависимость. В итоге, замечает один наблюдатель, «хотя корейцы являются сравнительно коллективистской нацией, в их характере есть та примесь индивидуализма, которая отличает большинство представителей Запада. Как они сами иногда шутят, если один кореец способен побить одного японца, то у компании корейцев против компании японцев шансов мало»36. Масштаб текучки кадров, переманивания квалифицированного персонала из других компаний и тому подобных явлений в Корее всегда оказывается выше, чем в Японии37. Наконец, можно упомянуть такую любопытную деталь: корейский уровень неформального общения между коллегами ниже японского, люди здесь вместо того, чтобы остаться посидеть за выпивкой после работы, чаще едут домой, к семье38. Несмотря на свою исключительную расовую и языковую однородность, корейское общество, по сравнению со столь же однородным японским, имеет более жесткую сословную структуру. Немалое число корейских предпринимателей происходит из чиновничьего класса янбан, который был несколько менее открытым для посторонних, чем аналогичный японский класс самураи. С одной стороны, традиционные сословные различия в современную эпоху лишь обострились — по мере того, как сформировалась новая элита владельцев баснословных состояний и их детей, которые, как правило, вступали в брак между собой. С другой — они были несколько сглажены благодаря развитию системы общего образования, стандартизации экзаменов и такому уравнивающему институту, как армия. На этом фоне нас не должно удивлять, что отношения между рабочими и управленцами в Корее являются гораздо более конфликтными, чем в Японии, и что в этом аспекте Корея имеет больше сходства со странами Северной Америки и Западной Европы. По словам одного аналитика, «корейцы также в меньшей степени испытывают чувство долга («ун» в корейском языке, «он» — в японском) перед организацией и своими коллегами. Если организационные связи разладились или вовсе порвались, корейцы, в отличие от японцев, склонны испытывать не чувство вины, а чувство гнева и того, что их предали»39. Авторитарным правительствам Кореи, бывшим у власти до конца 1980-х, удалось запретить забастовки и сделать незаконным вмешательство профсоюзов в трудовые споры. При этом государство не только чрезвычайно мало позаботилось о вопросах социального обеспечения, но и не заставило работодателей взять эту функцию на себя40. Хотя такая политика способствовала удержанию низкого уровня заработной платы на протяжении нескольких послевоенных десятилетий, другим ее результатом была избыточная воинственность и неизменно антиправительственная позиция профсоюзов41. Кроме национальной культуры, всегда существуют своеобразные культуры отдельных корпораций, которые до некоторой степени способны противодействовать общим тенденциям. Так, в отличие от авторитарного главы «Hyundai» Чон Чжу Ёна, основатель сети «Samsung» Ли Бён Чхуль приложил больше усилий к тому, чтобы создать в своей организации атмосферу сотрудничества. В результате заводы «Samsung» пострадали от забастовок куда меньше, чем заводы «Hyundai»42. Впрочем, влияние структуры корейской семьи на структуру корейской экономики не следует преувеличивать. Традиционно прочные родственные узы в Корее несколько ослабли вследствие урбанизации43. Рост масштаба оставил в прошлом ситуацию, при которой компетентных менеджеров можно было рекрутировать из членов одной семьи, и многие основатели были вынуждены принять институализированную систему найма, по которой профессиональные управленцы отбираются, на беспристрастной основе, из числа университетских выпускников. Более того, имена крупных чэболь стали торговыми марками и признанными символами нации: позволить такому предприятию распасться на несколько частей в результате споров за право наследования было бы ударом по национальной гордости, а в некоторых случаях могло иметь и серьезные экономические последствия44. Поэтому у корейских компаний было гораздо больше стимулов сохранить свой бизнес в неприкосновенности, чем у китайских. Почему необходимо сохранять торговые марки «Samsung» и «Hyundai», то есть сохранять целостность этих крупнейших организаций, понятно. Но это нисколько не отменяет главного вопроса: как получилось, что они вообще смогли достичь столь невероятной конкурентоспособности? Возникновение крупномасштабного бизнеса в условиях насквозь китаизированной корейской культуры объясняется только одним: твердым курсом корейского государства и его стремлением скопировать японскую индустриальную модель. Так получилось, что корни этого исторического феномена лежат главным образом в личных пристрастиях одного человека, Пак Чжон Хи — бывшего армейского офицера, который яснее кого бы то ни было еще предвидел возвышение Ко реи как развитого государства и сделал все, чтобы реализовать эту цель на посту президента, который он занимал с 1961 года до своего убийства в 1979-м. Из всех ускоренно развивающихся стран Восточной Азии (за вычетом коммунистических режимов) Южная Корея имеет, пожалуй, самое активное государство. Государственные компании, включая всю банковскую систему, в 1972 году производили 9% ВВП Кореи или 13% всей ее несельскохозяйственной продукции45. Работа остальной части экономики подвергалась жесткому регулированию, поскольку государство осуществляло контроль за финансами и имело возможность награждать или наказывать частные компании по своему усмотрению: через выдачу кредитов и лицензий, а также защищая их от иностранной конкуренции. Корейское государство в 1962 году формально запустило процесс макроэкономического планирования, результатом которого стала серия пятилетних планов, обозначивших общую стратегию дальнейших инвестиций46. Учитывая величину показателей соотношения заемных и собственных средств у корейских корпораций, контроль за кредитами стал ключевым инструментом управления национальным хозяйством. По словам одного аналитика, «все, даже самые могущественные, корейские бизнесмены сознавали, сколь принципиально находиться в хороших отношениях с правительством, если ты хочешь обеспечить себе беспрерывный доступ к кредитам и свободу от домогательств налоговых чиновников»47. Впечатление, что до сих пор поведение корейских властей обнаруживает мало отличий от поведения тайваньских, обманчиво. Хотя на Тайване государственный сектор был даже крупнее и все коммерческие банки находились в руках правительства, это не помешало мелким и средним производителям занять доминирующие позиции в национальной экономике. Решающая разница между Кореей и Тайванем заключалась не в степени участия государства, а в его направленности: правительство Чан Кай-ши не собиралось выращивать крупные организации, которые однажды могли стать политическими конкурентами правящей партии гоминьдан, правительство же Пак Чжон Хи имело в виду именно эту цель, поскольку надеялось, что крупный бизнес станет экономическим оплотом корейского государства и сможет конкурировать с японскими кейрецу на мировом рынке48. Пак не скрывал, что ориентируется на таких революционеров у власти, как Сунь Ятсен, Ататюрк, Насер и правители Японии эпохи Мэйдзи. Ему была также явно не чужда ленинская гигантомания и вера в то, что укрупнение экономики является необходимым компонентом модернизации. Согласно его автобиографическому манифесту, он изначально мечтал вырастить «миллионеров, которые стали бы двигателями [экономической] реформы», и тем самым надеялся приблизить возникновение «национального капитализма»49. Если тайваньские стратеги довольствовались созданием нужных инфраструктурных и макроэкономических условий для быстрого роста, режим Пака осуществлял контроль даже на микроэкономическом уровне — помогая конкретным компаниям и развивая конкретные инвестиционные проекты50. Корейское правительство провоцировало укрупнение хозяйственных организаций с помощью целого ряда инструментов. Главнейшим из них был контроль за кредитами: в отличие от Тайваня, где для поощрения накоплений использовались высокие ставки, корейские власти прибегали к прямому фи нансированию чэболь, чтобы повысить их конкурентный рейтинг на мировом рынке. Такое вкладывание средств нередко имело отрицательную доходность, и это прекрасно объясняет, почему, иногда против своей воли, корейские конгломераты были вынуждены расширяться за счет сфер, в которых они имели минимум управленческого опыта51. Доля так называемых «стратегических» займов, то есть займов, выдаваемых напрямую правительством, в общем объеме выросла с 47% в 1970 году до 60% в 1978-м52. Прибегало правительство и к манипулированию кредитным рынком (чрезвычайное постановление 1972 года о контроле за внебиржевыми заимствованиями) — таким образом, чтобы крупные компании, по сравнению с мелкими и средними, имели на нем преимущество53. Еще одним орудием государственной политики было регулирование допуска фирм к присутствию на весьма прибыльном экспортном рынке54. В частности, правительством были установлены стандарты, по которым компании мог присваиваться «общеторговый» статус (по модели японских ОТК): некий минимальный уровень оборотного капитала, наличие экспортного производства и иностранных филиалов и проч.; компания, получившая квалификацию, обретала привилегированный доступ к кредитам, лицензиям и рынкам55. Наконец, проводя прозрачную плановую политику, корейское правительство создало вполне предсказуемую внутриэкономичес- кую среду для работы крупных компаний, которые знали, что будут защищены на (пускай небольшом) внутреннем рынке и поддержаны в своих экспортных начинаниях56. Кроме того, посредством более авторитарных методов корейское государство позволяло себе регули ровать сферу корпоративного поведения — привлекая к суду опальных руководителей и лишая их бизнес поддержки. Пак Чжон Хи верил не только в необходимость национальных «миллионеров», но также в необходимость существования сильного государства для контроля за их действиями. Приняв месяц спустя после прихода к власти закон о мерах по предотвращению незаконного обогащения, режим Пака, широко разрекламировав это в средствах массовой информации, арестовал нескольких бизнесменов, сколотивших состояние в эпоху Ли Сын Мана. Они освобождались от преследования и конфискации собственности, если соглашались начать дело в назначенной правительством отрасли и продать свои акции непосредственно государству57. В большей степени, чем в Японии, в Корее тесные связи между правительством и предпринимателями опирались на страх последних, что государство, в случае отказа действовать по его указке, прибегнет к насилию58. Легкость, с которой корейское государство использовало перечисленные инструменты для вмешательства в экономику, означала, что развитие страны после 1961 года диктовалось не механизмами рынка, а в основном решениями ответственных чиновников. Так, в 1970-х годах корейские бюрократы решили переориентировать индустриальную политику с трудоемкой легкой промышленности на тяжелую: строительство, кораблестроение, сталеобра- ботка, нефтехимия и т. п. В 1976 году на тяжелую промышленность приходилось 74% всех инвестиций в производство (причем большую их часть составляли государственные займы), а в 1979-м — больше 80%59.По прошествии десятилетия вся отраслевая конфигурация национальной экономики ощутимо изменилась, а последствия промышленно го «штурма и натиска» оказались вполне предсказуемыми. В начале 1970-х, к примеру, президент Пак настоятельно порекомендовал главе «Hyundai» Чон Чжу Ёну поучаствовать в подъеме национального кораблестроения. Соответственно, отрасль, которая до того никогда не создавала судов водоизмещением более 10 тыс. тонн, в скором времени была способна выпускать огромные 260 000-тонные танкеры. Первый из них сошел со стапелей как раз в тот момент, когда разразился нефтяной кризис 1973 года и мировой рынок нефтеналивных судов стало лихорадить60. С аналогичными проблемами столкнулась тогда и нефтехимическая промышленность, только что получившая в свое распоряжение заново отстроенные мощности, — при скромных потребностях самой Кореи она оказалась вынуждена сбывать продукцию по бросовым ценам. Хотя государство сыграло важную роль в укрупнении структуры национального производства, было бы ошибкой утверждать, что в стране для подобной организации хозяйственной деятельности вовсе отсутствовал естественный социальный базис. В переломе узкофамилистической тенденции корейского общества поучаствовали в том числе и некоторые его традиционные институты. Во-первых, как и в южном Китае, главным институтом внесе- мейной социализированности в Корее являлся род. Огромность местных кланов в условиях практики найма по признаку родства обеспечивала нанимателям достаточно широкий выбор, и это, безусловно, сгладило ее обычные негативные последствия. Вторым корейским феноменом социализированности, способствовавшим укрупнению структуры хозяйства, был местный регионализм, эквивалент которого существует в Китае, но отсутствует в Япо нии. Каждая корейская область имеет собственное лицо, что восходит еще к периоду до объединения страны в VII веке при царстве Силла. Причем в политической и деловой элите эти области представлены неравномерно: основная ее часть происходит из двух южных провинций Кёнсан (центрами которых служат города Пусан и Тэгу), а также из столичного региона; провинции Чхунчхон, Чолла и Канвондо представлены куда меньше61. Компания «Samsung» известна своей беспристрастной политикой подбора управленческого персонала, основанной на критериях профессионализма и компетентности. Тем не менее показательно, что среди ее сотрудников присутствует большая доля выходцев из области Йонан — земляков основателя компании Ли Бён Чхуля62. Другим способом внесемейной социализации в Корее служит университет. Как и в Японии, крупные корпорации рекрутируют огромное число выпускников самых престижных корейских вузов63. Например, компания «Samsung», кроме того, что привлекает выходцев из области Йонан, известна также своим предпочтением к персоналу, обучавшемуся в Сеульском Национальном университете. Особая солидарность, которая связывает однокурсников, сохраняется и во время продвижения их по служебной лестнице, что создает потенциальный базис для налаживания деловых отношений. Четвертым источником корейской социализированности, которому не существует аналога в Японии, является корейская армия. Со времен Корейской войны в стране действует система всеобщего призыва, и практически каждый молодой человек проходит через военную или полицейскую службу, после этого числясь какое-то количество лет в запасе. Принимая во внимание, что армия есть класси ческий пример огромной рационально устроенной иерархии, неудивительно, что, по свидетельствам некоторых, навыки дисциплины, которые вырабатываются у служащих в ее рядах, часто продолжают влиять на человека в рамках уже профессиональных отношений64. Естественно, что периодом, когда армия сыграла особо важную роль в качестве социализирующей силы, был ранний этап индустриализации: основная масса рабочих, привлекаемая на заводы, состояла в то время из крестьян, не знавших иной организации труда, кроме как мелкое семейное хозяйство. Наконец, в современной городской культуре Кореи возник и еще один институт: целый ряд новых досуговых групп, которые, подобно их американским аналогам, как правило, объединены общим интересом и совместной активностью в той или иной сфере. Эти группы образуют пространство социализации, отличное не только от семейного круга, но и от рабочего места. Важно указать, что, несмотря на все сходство между двумя культурами, национализм и вообще чувство национальной идентичности развиты у корейцев гораздо сильнее, чем у китайцев. Корея всегда была изолированным и закрытым государством, зажатым между двумя могущественными соседями, и весь ее опыт в этом столетии — японская колонизация, революция, война, борьба с Севером — лишь усилил у корейцев чувство собственной этнической и государственной исключительности. Очевидно, что национализм занимал не последнее место в сознании Пак Чжон Хи и других лидеров страны. Как и в случае с японцами, для корейцев экономический успех стал вопросом национальной гордости; патриотизм был еще одним мотивом, помимо экономиче ских причин, для того чтобы иметь крупномасштабные предприятия в ведущих отраслях корейского хозяйства. Другие культурные особенности Кореи также повлияли на характер ее индустриального развития. К примеру, предпринимательский класс, как уже говорилось, происходит главным образом из нескольких конкретных регионов: одна группа происходит из областей (опять же, не всех), которые теперь входят в состав КНДР, другая — в основном из окрестностей Сеула и южных провинций Кёнсан, на долю же провинций Чхунчхон, Чолла и Канвондо не остается почти ничего. Причины такого положения дел неясны, так как социальная среда, в которой росли выходцы с Севера и Юга, совсем не одинакова. Общим, однако, может быть следующее: в обоих случаях истории этих предпринимателей отличаются от историй остальной массы корейцев, и, следовательно, в какой-то степени можно говорить о наличии у них статуса чужаков65. Еще одним фактором корейского экономического развития стало, безусловно, христианство. Помимо Филиппин, Корея является единственным восточноазиатским государством с внушительной долей христианского населения. Массовая христианизация началась еще в эпоху японской оккупации, когда обращение в новую веру представляло собой пассивный акт протеста против колониальных властей. После Корейской войны стратегическое сотрудничество с Соединенными Штатами открыло ворота для американского культурного, а следовательно, и религиозного влияния. Протестантская община Кореи после войны стала расти ускоренными темпами, и теперь одна она составляет 20% от всего населения. Большинство новообращенных принадлежит к таким фундаменталистским деноминациям, как «Ассамблеи Иисуса Христа». Крупнейший пятидесят- нический храм в мире, Центральная церковь Полного Евангелия, расположен в Сеуле, и число его прихожан насчитывает сегодня 500 тыс. человек66. Надо заметить, что активность христиан в политической и общественной жизни страны явно несоразмерна их представительству. Для примера: первый президент Южной Кореи Ли Сын Ман был христианином, демократическое движение, добившееся в 1987 году отставки правительства, включало христиан как важную движущую силу, наконец, три университета, входящих в число самых лучших в стране, спонсируются христианскими организациями67. Корейские протестанты, разумеется, принимают самое активное участие в экономической деятельности. Почти половина из недавней волны корейских иммигрантов в США, заработавших себе столь громкую репутацию работящих и предприимчивых людей, исповедуют христианство. Тем не менее нелегко найти свидетельство тому, что пропорциональная роль протестантов в быстром развитии корейской экономики превышает их представленность в составе населения68. Возможно, дело в том, что протестантская и конфуцианская культуры вырабатывают в людях одинаковые хозяйственные и предпринимательские ценности, а потому именно в Корее роль первой гораздо труднее выделить на общем фоне, чем, скажем, в странах Латинской Америки69. Корейский пример показывает, что если государство компетентно и решительно, оно способно преодолеть культурный крен в сторону мелких форм организации и запустить работу крупномасштабного бизнеса в тех отраслях, которые, на его взгляд, имеют «стратегическое» значение. Несмот ря на наличие в Корее дополнительных источников социализированности, нельзя сомневаться, что местная экономика и близко не достигла бы нынешнего уровня концентрации в отсутствие неослабевающего контроля, осуществлявшегося властями начиная с 1961 года. Как мы видим, корейцы сумели придать национальному производству желаемую структуру, избежав многих неудач промышленной политики французского и итальянского типа, — благодаря тому, что каналами централизованных вложений в экономику были назначены не государственные, а частные компании. Непреклонная позиция ответственных чиновников, сосредоточивших деятельность чэболь на участии в высококонкурентных международных рынках, привела к тому, что корейские концерны стали в конце концов обгонять европейские и латиноамериканские, находившиеся либо в собственности государства, либо на его финансировании. Необходимость продавать продукцию за рубеж на рыночных условиях дисциплинировала их в той же степени, что и когда-то в 1920-х предприятия немецкой химической промышленности, слившиеся в итоге в единый картель. Сделав выбор в пользу укрупнения, авторы планов развития корейского государства получили почти все, на что рассчитывали. Сегодня корейские компании, далеко обогнав тайваньские и гонконгские, соревнуются с американскими и японскими в таких капиталоемких сферах, как полупроводниковая и аэрокосмическая отрасли, производство потребительской электроники и автомобилестроение. В отличие от стран остальной Восточной Азии, которые получали доступ на эти секторы главным образом благодаря иностранным партнерам по совмест ным предприятиям, строившим сборочные заводы «под ключ», Корея справилась с той же задачей благодаря творческому подходу и деятельности собственных организаций. Корейцы смогли выйти на такой уровень, что в некоторых областях — полупроводниковой и сталелитейной промышленности — стали наступать на пятки даже японским производителям. Корейский крупный бизнес в лице чэболь обеспечил стране одно серьезное преимущество: ее компании стали способны осваивать новые сферы и, благодаря экономии от масштаба, быстро добиваться в них эффективности производства70. В связи с этим возникает вопрос: означает ли сказанное, что культурные факторы, в частности общественный капитал и спонтанная социализирован- ность, в конечном счете оказываются не так уж важны, если государство своим вмешательством может успешно восполнить культурный пробел? Ответом будет «нет», и по нескольким причинам. В первую очередь, не каждое государство обладает нужной культурной компетенцией, чтобы проводить столь же эффективную промышленную политику, как Корея. Многочисленные льготы и кредиты, раздававшиеся все послевоенные годы корейским корпорациям, вполне могли привести к столь же многочисленным злоупотреблениям, коррупции и нецелевому расходованию средств. Если бы президент Пак и его чиновники не устояли перед политической целесообразностью делать то, что удобно, а не то, что, на их взгляд, благотворно для экономики, если бы они не были столь ориентированы на экспорт, наконец, если бы они были попросту коррумпированы и обеспокоены единственно ростом потребления, сегодня Корея, наверное, по своей экономической и политической ситуации очень напо минала бы Филиппины — достаточно вспомнить, что в 1950-х, при Ли Сын Мане, такое сходство явно просматривалось. Пак Чжон Хи, несмотря на все его недостатки, вел дисциплинированный и спартанский образ жизни и имел ясное представление о том, какой он хотел видеть свою страну в экономическом плане. Он не чуждался фаворитизма и часто закрывал глаза на коррупцию, однако, по меркам других развивающихся стран, всегда оставался в разумных пределах. Он тратил скромные суммы на собственные нужды и не позволял бизнес-элите вкладывать свои средства в швейцарские виллы или в продолжительный отпуск на Ривьере71. Пак был диктатором, установившим в стране ужасный авторитарный режим, однако как экономический руководитель он достиг многого. Та же власть над экономикой, окажись она в других руках, могла бы привести нацию к катастрофе. Но у насаждаемого сверху укрупнения структуры производства есть и другие отрицательные стороны. Наиболее часто экономисты-«рыночники» критикуют ее со следующих позиций. Поскольку, утверждают они, направление инвестиций определялось не рынком, а правительством, Южная Корея в результате нагрузила свою экономику несколькими разорительными отраслями — кораблестроением, нефтехимией, тяжелым машиностроением. В эпоху, когда малый размер и гибкость являются ключами к успеху, корейцы создали ряд централизованных и неповоротливых корпораций, которые обречены на постепенную утрату своего конкурентоспособного преимущества, основанного на низкой оплате труда. Некоторые подтверждают свои слова указанием на то, что совокупный послевоенный рост тайваньской экономики был даже несколько выше, чем у корей ской, — считая это лишним доводом в пользу разукрупнения и более конкурентной производственной структуры. Существуют и другие проблемы, на этот раз более тесно связанные с вопросом о культуре. Плохое соответствие между крупным масштабом бизнеса и корейскими традициями семейственности явилось, очевидно, тормозом эффективного развития. Культура замедлила внедрение профессионального управления несмотря на то, что крупный корейский бизнес — в отличие от малого китайского — испытывал в нем острую нужду. Кроме того, сравнительно низкий уровень доверия, присущий корейской культуре, не позволил чэболь в той же мере выиграть от экономического эффекта масштаба, в какой это смогли сделать японские кейрецу. То есть чэболь, с их внушительным центральным аппаратом, ответственным за принятие общеобязательных административных решений, обнаружили больше сходства не с сетевыми организациями кейрецу, а с традиционными американскими конгломератами. На раннем этапе корейской индустриализации экспансия чэболь в новые сферы бизнеса, возможно, имела экономический смысл — ибо позволяла внедрить современные управленческие методы в традиционных отраслях. Но по мере того, как экономика взрослела, обоснованность сетевого объединения компаний, работающих в несопредельных или вовсе не связанных между собой секторах, становилась все более и более сомнительной. Размер чэболь давал им, возможно, некоторые преимущества в плане привлечения капитала и перекрестного финансирования, однако, принимая во внимание, что все издержки содержания централизованной организации должны были в итоге вычитаться из баланса, возни кал закономерный вопрос о том, выиграет ли от этого корейская экономика в целом. (Так или иначе, правда, основная часть финансирования чэболь исходила от правительства, которое фиксировало ставку рефинансирования, сообразуясь не с рынком, а с экономической целесообразностью.) В действительности включение в чэболь могло даже послужить тормозом для их более конкурентоспособных членов — ставя их в зависимость от других, более неповоротливых партнеров. Например, из всего пестрого перечня участников конгломерата «Samsung» только компания «Samsung Electronic» является серьезным игроком на мировой арене, но даже ей на протяжении нескольких лет (конец 1980-х) пришлось поучаствовать во всеобъемлющей реорганизации управления, затеянной после перехода руководства от президента-основателя группы к его сыну72. Другого рода проблемы связаны со сферой политики и общественной деятельности. В Корее богатство гораздо менее равномерно распределено среди населения, чем на Тайване, и чтобы понять, какое напряжение в обществе порождается таким имущественным разбросом, достаточно взять хотя бы историю корейских трудовых отношений. Несмотря на то что совокупный рост двух стран за последние сорок лет был приблизительно одинаков, сейчас уровень жизни корейского рабочего ниже, чем тот, что достигнут на Тайване. Корейские власти, не закрывавшие глаз на пример соседа по Восточноазиатскому региону, приблизительно с 1981 года начали пересмотр своих предпочтений, пытаясь переориентировать инвестиционную политику на поддержку малого и среднего бизнеса. Однако к этому времени крупные корпорации заняли столь прочное место на рынке, что потеснить их было уже очень трудно. Что-то поменялось и в самой культуре, прежде столь благоприятной для развития мелких семейных предприятий: подобно Японии, престиж, закрепившийся теперь за работой в крупном бизнесе, обеспечивал чэболь постоянный приток самой способной и продвинутой корейской молодежи73. Огромная концентрация богатства в руках владельцев чэболь привела и к тому, чего в свое время опасалась правящая партия Гоминьдан на Тайване: приходу в политику фигуры состоятельного промышленника. Впервые это случилось, когда Чон Джу Ён, основатель «Hyundai», решил выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах 1993 года. Разумеется, в демократической стране нет ничего предосудительного в желании миллиардера типа Росса Перо поучаствовать в публичной политике. Однако объем капитала, сосредоточенного в руках корейского бизнес-сообщества, на этот раз заставил обеспокоиться как правых, так и левых. Результат был не слишком благоприятен для страны, поскольку в конце 1993 года, уже после проигрыша выборов Ким Ён Саму, семидесятисемилетний Чон был взят под арест по весьма расплывчатому обвинению в коррупции — что должно было предостеречь всех потенциальных политиков от бизнеса от повторения подобных ошибок в будущем74. Несмотря на видимую аномальность, Корея, с ее семейной структурой и крупными корпорациями, по-прежнему не выпадает из рамок, очерчиваемых моей общей гипотезой. Корея, как и Китай, является фамилистической культурой с относительно низким уровнем доверия во внесемейной сфере. В отсутствие необходимой культурной предрасположенности корейское государство было вынуждено направить собственные усилия на создание крупных орга низаций — что оказалось бы не по плечу частному сектору, если бы он действовал в одиночку. Управляясь более эффективно, чем государственные компании во Франции, Италии и странах Латинской Америки, корейские чэболь не в меньшей степени явились результатом таких правительственных мер, как финансирование, протекционизм, контроль и т. п. Конечно, о корейских показателях экономического роста большинство стран могло бы только мечтать. Однако трудно сказать, чего они достигли бы в итоге, если бы решили скопировать корейские методы.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме КОРЕЯ: КОМПАНИЯ С КИТАЙСКОЙ НАЧИНКОЙ:

  1. Глава 8 Мягкая сила Американцы азиатского происхождения и идеал экстраверта
  2. ВОСТОЧНЫЙ ФЛАНГ
  3. Конфигурация американского общественного мнения в отношении северокорейской проблемы в 2000-е годы
  4. Информационные ресурсы
  5. Четыре маленьких азиатских дракона
  6. КОРЕЯ: КОМПАНИЯ С КИТАЙСКОЙ НАЧИНКОЙ
  7. ГЛАВА 13 ГЛЫБА ГРАНИТА
  8. СЫНОВЬЯ РОДНЫЕ И ПРИЕМНЫЕ
  9. ГЛАВА 17 ДЕНЕЖНАЯ КЛИКА
  10. ГЛАВА 27 «ОПАЗДЫВАЮЩИ
  11. ГЛАВА 29 МНОГИЕ ЧУДЕСА
  12. ГЛАВА 12. КОРЕЯ: КОМПАНИЯ С КИТАЙСКОЙ НАЧИНКОЙ
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -