<<
>>

ПОСЛЕ KOHUA СОЦИАЛЬНЫХ ПРОЕКТОВ

Глобальная конвергенция основных общественных институтов к модели либеральной демократии и рыночной экономики ставит перед нами вопрос о том, достигли ли мы «конца истории», в котором долгий процесс человеческой эволюции заканчивается, но не социализмом, как в марксистской версии, а, скорее, буржуазным либеральнодемократическим обществом в его гегельянском понимании1.
У некоторых читателей этой книги может создаться впечатление, что в ней отстаивается совершенно другая, весьма спорная позиция, поскольку она, может показаться, выступает против либеральной экономики в чистом виде в пользу такого порядка, который бы был одновременно традиционным и коммунитаристским. Подобная интерпретация дальше от истины, чем что бы то ни было2. Ни одна из исследованных в данной работе традиционных культур — ни японская, ни китайская, ни корейская, ни какая- либо из авторитарных католических культур прежней Европы — не имела способности воспроизвести современный капиталистический экономический порядок. Макса Вебера часто критикуют за его убежденность в том, что конфуцианские страны — Япония и Китай — никогда не смогут стать успешными капиталистическими обществами. Но на деле его убежденность следует понимать в более узком смысле: его интересовало, почему современный капитализм, наряду с другими явлениями современного мира — такими, как естественные науки и рациональное покорение природы, — возник именно в протестантской Европе, а не в традиционном Китае, Японии, Корее или Индии3. И с этой точки зрения он был абсолютно прав, когда утверждал, что эти традиционные культуры в своих основных аспектах враждебны экономической современности. Только когда последняя была привнесена извне, как следствие контакта Японии и Китая с Западом, в них началось капиталистическое развитие. Конфронтация с технологической и социальной мощью Запада заставила эти общества расстаться со многими ключевыми элементами своих традиционных культур.
Китаю пришлось отказаться от «политического конфуцианства», от всей имперской системы с ее классом «благородных людей», Япония и Корея вынуждены были отбросить традиционные сословные перегородки, а Японии пришлось перенаправить свою «самурайскую» этику в более мирное русло. Ни одно из азиатских обществ, которым в течение последних пяти поколений сопутствовало экономическое процветание, не смогло бы этого добиться, не встраивая в собственную культурную систему важные элементы экономического либерализма, включая права собственности, контракт и коммерческое право, а также всю совокупность западных представлений о рациональности, науке, новаторстве, отвлеченном мышлении. Работы Джозефа Нидхама и других показали, что китайский уровень технического развития в 1500 году был выше, чем пре обладавший тогда в Европе4. Однако Китай так и не приобрел того, что впоследствии приобрела Европа, — научный метод, позволивший поступательно завоевывать природу посредством эмпирического наблюдения и эксперимента. Научный метод, сам ставший возможным благодаря складу ума, стремившегося осмыслить высшую причинность посредством абстрактного рассуждения о фундаментальных физических принципах, был чем-то совершенно чуждым для религиозных политеистических культур Азии5. Вполне предсказуемо, что первыми среди китайских обществ, преуспевших в индустриализации, были Гонконг, Сингапур и Тайвань, попавшие под контроль или влияние западных держав, в частности Британии и США. И представляется не случайным, что переселившиеся из традиционных обществ в либеральные страны, такие, как Соединенные Штаты, Канада и Британия, добивались в конечном итоге гораздо большего, чем их соотечественники у себя на родине. Во всех этих случаях структура либерального общества создала предпосылки для освобождения человека от ограничений традиционной культуры, что ускорило развитие предпринимательства и поставило рамки ставшему самоцелью накоплению материальных богатств. С другой стороны, наиболее серьезные исследователи и теоретики политического либерализма не могут не понимать, что эта доктрина, по крайней мере в ее гоббсовско-локковской форме, сама по себе не жизнеспособна и нуждается в поддержке традиционной культурой в тех или иных ее аспектах, совершенно не связанных с идеей либерализма.
Иными словами, общество, построенное исключительно из рациональных индивидов, собравшихся вместе на основе общественного договора с целью удовлетворения своих нужд, не может отлиться в форму общежития, которое сохранялось бы в течение сколько-нибудь долгого промежутка времени. Согласно критическому аргументу, часто выдвигаемому против Гоббса, такая форма не может дать гражданину мотив рисковать своей жизнью ради защиты сообщества в целом, поскольку целью этого сообщества является именно сохранение жизни индивидов. В более общем виде, если бы индивиды формировали сообщества только на основании рационального и долгосрочного эгоистического интереса, это не оставило бы никаких шансов для общественного духа, самопожертвования, чувства гордости, сострадания и любой другой из добродетелей, собственно позволяющих сообществу выжить6. Вряд ли можно было бы представить осмысленные семейные отношения, если семья представляет собой договор между рациональными индивидами, заключающими его, имея в виду свой эгоистический интерес7. В то время как сам либерализм исторически возник из попыток исключить религию из общественной жизни, большинство теоретиков либерализма всегда полагали, что религиозные убеждения не могут и не должны быть исключены из жизни общества. Фактически все отцы-основатели Америки, далеко не каждый из которых был верующим, были, тем не менее, убеждены в том, что интенсивная религиозная жизнь, с ее верой в божественное воздаяние и наказание, чрезвычайно важна для жизнеспособности американской демократии. Похожий аргумент может быть представлен и в отношении экономического либерализма. Утверждение, что современные экономики имеют своим основанием взаимодействие рациональных индиви дов, стремящихся к максимизации пользы на общем для них рынке, непогрешимо. Но одной лишь рациональной максимизации пользы недостаточно для того, чтобы дать полный или хоть сколько-нибудь удовлетворительный отчет о том, почему успешные экономики процветают, а неуспешные нет. То, насколько люди оценивают труд выше досуга, их уважение к образованию, отношение к семье и уровень доверия, которое они выказывают к окружающим, — все это имеет на экономическую жизнь самое непосредственное влияние, и тем не менее не может получить адекватного объяснения в терминах базовой модели человека, которой пользуются экономисты.
Если либеральная демократия работает наилучшим образом как политическая система, когда ее индивидуализм умеряется общественным началом, то и капитализм достигает все большего совершенства, когда подразумеваемый им индивидуализм сбалансирован готовностью к сотрудничеству. Если демократия и капитализм работают наилучшим образом, когда их закваской являются определенные культурные традиции, проистекающие из отнюдь не либеральных источников, то должно быть ясно, что современность и традиция в течение длительных периодов времени могут сосуществовать в устойчивом равновесии. Процесс экономической рационализации и развития представляет собой в высшей степени мощную социальную силу, сводящую модернизацию различных обществ к похожим сценариям. В этом отношении также ясно, что существует такая вещь, как «история» в марксистско-гегелевском смысле слова, которая последовательно гомогенизирует разные культурные традиции и толкает их в направлении к «современности». Но поскольку у эффективности контракта и экономичес кой рациональности есть свои пределы, сама эта современность по своему характеру никогда не станет однородной. Например, некоторые общества могут существенно экономить на операционных издержках, поскольку, взаимодействуя, хозяйствующие субъекты доверяют друг другу, — эти общества могут быть более эффективными, чем общества с низким уровнем доверия, требующие детально прописанных договоров и особых механизмов, вынуждающих к их исполнению. Такое доверие не является следствием рационального расчета, оно возникает из таких источников, как религия и этический навык, никак не связанных с «современностью» как таковой. Иными словами, наиболее успешные формы, в которые отливается современность, не вполне современны, то есть они не основаны только на всеобщем распространении либеральных экономических и политических принципов в обществе. Эта загадка может получить несколько объяснений. В конце XX столетия потерпели крах не только такие глобальные идеологические проекты, как коммунизм, зашли в тупик и более скромные попытки социального планирования, предпринятые умеренными демократическими правительствами.
Французская революция произошла в период невообразимо быстрых социальных изменений. В течение последующих двухсот лет все европейские страны, а с ними и многие страны за пределами Европы, из бедных, необразованных, отсталых сельскохозяйственных обществ превратились в урбанизированные богатые демократии с развитой промышленностью. По ходу этих изменений правительства играли главную роль в их ускорении и облегчении (а в некоторых случаях способствовали их полной остановке). Они отменяли целые социальные классы, затевали зе мельные реформы, дробили огромные землевладения. Они вводили современные законодательные нормы, гарантирующие равноправие все большей части населения. Они строили города и способствовали их заселению; они делали образование общедоступным и обеспечивали инфраструктуру для современных, сложных, информационно насыщенных обществ. В течение последней пары десятилетий все больше вещей свидетельствует о том, что выгода, достижимая посредством такого крупномасштабного социального проектирования, становится все меньше и меньше. В 1964 году Акт о гражданских правах одним росчерком пера покончил с расовым неравенством в Соединенных Штатах. Однако последующие годы показали, что подлинная отмена неравенства является для афро-американцев гораздо более трудной проблемой. Решением, казавшимся очевидным в 1930—1940-е годы, была неуклонная экспансия «государства благосостояния», берущего на себя перераспределение доходов и создание новых рабочих мест, и открывающего для меньшинств доступ к здравохранению, образованию, занятости и другим социальным благам. К концу столетия эти решения не только не кажутся неэффективными, но во многих случаях усугубляющими те самые проблемы, на решение которых они были изначально направлены. Одно или чуть больше поколения назад среди социологов наблюдалось полное единодушие во взгляде на причинное отношение между бедностью и ослаблением семейных отношений в том смысле, что первое приводит ко второму. Сегодня уверенности в этом меньше, и лишь немногие сохраняют убежденность в том, что проблемы современной американской семьи могут быть разрешены просто посред ством уравнивания доходов.
Легко видеть, что именно действия правительства могут способствовать упадку семьи; например, когда оно субсидирует ма- терей-одиночек. И еще менее очевидно то, что политика правительства может способствовать восстановлению семьи, которая уже разрушена. Крах коммунизма и конец холодной войны не привели, как полагали многие комментаторы, к глобальной волне сепаратизма, возрождению национализма XIX века8 или вырождению цивилизации в бесчинство насилия9. Либеральная демократия и капитализм остаются основной или даже единственной благоприятной средой для политической и экономической организации современных обществ. Быстрая экономическая модернизация уменьшает разрыв между многими странами Третьего мира и индустриализированным Севером. Европейская интеграция и североамериканский режим свободной торговли будут способствовать тому, что система экономических связей в каждом из регионов окрепнет, и жесткие культурные границы будут размыты почти без следа. Соблюдение режима свободной торговли, правила которого были приняты на Уругвайском раунде Всеобщего соглашения о тарифах и торговле (GATT) подвергнет дальнейшей эрозии межрегиональные барьеры. Возросшая глобальная конкуренция заставляет компании прибегать к использованию усовершенствований вроде облегченного производства, вне зависимости от того, из какого источника они исходят. Глобальный спад 1990-х оказал огромное давление на японские и немецкие компании, вынудив их отрегулировать отличавшую их патерналистскую трудовую политику в пользу более чистой либеральной модели. Современная революция в области коммуникаций содействует этой конвергенции тем, что облегчает процесс экономической глобализации и способствует чрезвычайно быстрому распространению идей. Тем не менее наша эпоха может обнаружить многие существенные проблемы, сопряженные с культурной дифференциацией, несмотря на то, что в других отношениях мир становится все более однородным. Современные либеральные политические и экономические институты не только сосуществуют с религией и другими традиционными элементами культуры, но многие из них в действительности работают в соединении с ними еще лучше. Если большинство из наиболее важных социальных проблем, которые еще предстоит решить, связано с культурными особенностями, и если главные различия между обществами носят не политический, идеологический или даже институциональный, но именно культурный характер, то ясно, что общества будут держаться сфер, определяющих их культурные отличия, и что последние приобретут еще более отчетливые черты и в ближайшие годы сохранят свою важность. Культурные различия будут парадоксальным образом осознаваться все более глубоко благодаря тем же коммуникационным технологиям, которые привели к появлению «мировой деревни». Многие разделяют сильное либеральное убеждение в существовании общей природы, объединяющей людей по всему миру и что развитие коммуникаций приведет к более глубокому пониманию и кооперации. К сожалению, во многих случаях сближение порождает раздражение, а не симпатию. Что-то в этом роде в течение последнего десятилетия происходило между Соединенными Штатами и Азией. Американцы вдруг осознали, что Япония — не просто дружествен ная капиталистическая демократия, что японский капитализм и демократия идут совершенно другим путем. Одним из результатов этого, наряду со многими другими, стало появление среди специалистов по Японии ревизионистской школы, которые в меньшей степени симпатизируют Токио и ратуют за более жесткую торговую политику по отношению к Японии. Азиаты, в свою очередь, также многое поняли благодаря преступности, наркотикам, ослаблению семьи и другим социальным проблемам американского происхождения, и из них многие в конце концов пришли к выводу, что Соединенные Штаты — не столь уж привлекательная модель. Ли Кван Ю, нынешний премьер-министр Сингапура, пришел к власти как сторонник своего рода азиатского реваншизма по отношению к Соединенным Штатам, с точки зрения которого либеральная демократия не является приемлемой политической моделью для конфуцианских сообществ10. Вдобавок сама конвергенция институтов приводит к тому, что охваченные ей народы приобретают все большую склонность к сохранению тех отличительных черт, которые они продолжают удерживать за собой. Если эти различия невозможно примирить, по крайней мере их можно жестко определить относительно друг друга. Очевидно, что невозможно предпринять серьезное исследование чужих культур, взяв за основание оценку их с точки зрения культуры, к которой принадлежит сам исследователь. С другой стороны, одним из самых серьезных препятствий для обстоятельного сравнительного исследования в области культуры в Соединенных Штатах является выдвигаемое по политическим мотивам предположение, что все культуры объединены неким внутренним равенством. Любое подобного рода исследо вание требует изучения различий между культурами на фоне некоторого стандарта, в качестве которого в данной книге была выбрана экономика. Стремление к экономическому процветанию само по себе не определяется культурой, но тем не менее проявляется практически повсеместно. В таком контексте трудно не прийти к некоторым суждениям о соотношении сильных и слабых сторон различных обществ. Ведь недостаточно просто сказать, что всякий в конечном счете идет к одной и той же цели, но разными путями. Как общество движется к ней, движется ли вообще и скорость, с которой оно это делает, если делает, — все это сильно влияет на благосостояние его членов.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме ПОСЛЕ KOHUA СОЦИАЛЬНЫХ ПРОЕКТОВ:

  1. ПОСЛЕ KOHUA СОЦИАЛЬНЫХ ПРОЕКТОВ
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -