<<
>>

ГЛАВА 19 ВЕБЕР И ТЕЙЛОР

Один из показательных фактов, характеризующих немецкое общество, касается роли унтер-офицеров в немецкой армии. Задолго до послевоенных демократических реформ немецкие унтер-офицеры были облечены доверием гораздо большим, чем их коллеги во Франции, Великобритании или Соединенных Штатах, и они выполняли многие функции, которые в других странах были закреплены за старшим командным составом.
В армии любой страны унтер-офицеры обычно являются выходцами из малообразованных рабочих слоев — среды «синих воротничков»; соответственно, в результате того, что во главе боевого отряда или роты ставился именно такой человек, а не лейтенант-«белый воротничок», разница в социальном положении между командиром и солдатами значительно сглаживалась. Одной из причин успехов рейхсвера и вермахта на полях сражений была именно сплоченность низового армейского звена. Отношения между немецким унтер-офице- ром и его солдатами имеют свою параллель и в мирной жизни — в тесных и равноправных отношениях между цеховым мастером на немецком заводе (Meister) и рабочим коллективом в его подчинении. Может удивить, что подобные отношения внутри малых групп (в армии или на заводе) существуют именно в Германии — в обществе, прославившемся своим почитанием власти и иерархии. Однако высокий уровень обезличенного доверия, который характерен для этой страны, позволяет ее гражданам сравнительно легко вступать друг с другом в контакт, не опосредованный внешними правилами и формальными процедурами. Чтобы понять, какую роль играет доверие в отношениях на уровне заводского цеха, нам на более общем уровне необходимо понять сложную природу взаимосвязи между доверием и формальными правилами. Согласно Максу Веберу и основанной им социологической традиции, сущность современной экономической жизни состоит в возвышении и распространении правил и законов. Одной из самых знаменитых его концепций стало трехчастное деление авторитета: на традиционный, харизматический и бюрократический.
В первом случае авторитет имеет свой источник в традиционной культуре, например, в религии или патриархате. Во втором авторитет расценивается как «дар свыше»: лидер считается избранным Богом или другой сверхъестественной силой1. Становление же современного мира напрямую увязано с распространением рациональности, то есть феноменом упорядоченного подчинения средств целям, и предельным ее воплощением Вебер считал современную бюрократию2. Бюрократия опирается на «принцип официально закрепленных областей юрисдикции, для структурирования которых служат правила,.то есть законы и административные положения»3. Бюрократический авторитет стабилен и рационален как раз потому, что он «правилосообразен»: пределы полномочий начальника ясно и четко артикулированы, а права и обязанности подчиненных заранее прописаны4. Современные бюрократические системы суть социальное воплощение регулярности, и они затрагивают практически все аспекты современной жизни: от корпораций, правительств и армий до профсоюзов, религиозных организаций и образовательных учреждений5. Кроме прочего, современная экономическая жизнь, согласно учению Вебера, связана с возникновением института контракта. Вебер отмечал, что контракты, особенно те, которые касаются брака и наследства, существовали в течение тысячелетий. Однако он отличал «статусные» контракты от так называемых «целенаправленных»6. При составлении первых человек в вольной форме соглашался вступить в какие-либо отношения (например, вассальные или ученические): его обязанности и ответственность не оговаривались особо, а подразумевались традицией или общей природой данных «статусных» отношений. Целенаправленные контракты, напротив, заключались ради совершения некоего акта экономического обмена. Они не опирались на систему общественных взаимоотношений в целом, а ограничивались конкретным действием. Распространение контрактов такого вида как раз и характеризует современность: В отличие от прежнего закона, важнейшей чертой современного материального права, особенно касающегося частных лиц, является возросшая роль правозаконных операций, в первую очередь контрактных, как источника притязаний, принудительное удовлетворение которых гарантировано законом.
Эта черта столь характерна для частного права, что современный тип общества — насколько в нем главенствует частное право — можно безусловно определить как «контрактный»7. Обсуждая ранее стадии экономического развития (в главах 7 и 13), мы уже видели, что возникновение таких институтов, как частная собственность, контракт и стабильная система коммерческого права, было решающим моментом в зарождении современного западного мира. Эти юридические институты пришли на смену доверию, естественным образом существовавшему между членами семьи или рода, и определили условия, в которых посторонние люди могли взаимодействовать между собой в совместных предприятиях или на рынке. Правила и контрактная система действительно важны для современного бизнеса. Но столь же очевидно, что они вовсе не отменили необходимость взаимного доверия между теми, кто принимает в нем участие. Рассмотрим для примера «специалистов» — врачей, юристов или университетских профессоров. Эти люди не только получают общее образование, но и несколько лет учатся своей специальности, а потому естественно, что от них ожидают умения выносить квалифицированные суждения и действовать по собственной инициативе. Однако поскольку природа их работы зачастую очень сложна и зависит от множества обстоятельств, она не может быть оговорена в деталях заранее. Именно по этой причине специалисты, однажды прошедшие профессиональную подготовку, могут работать без контроля вообще — если работают на себя, — или — если они работают в административной иерархии — находиться лишь под самым общем контролем. Другими словами, специалистам обычно доверяют в большей степени, чем неспециалистам, и поэтому они оперируют в менее регламентированной среде. Хотя такие сотрудники вполне могут не оправдать оказанного доверия, понятие специалиста как раз и подразумевает человека, занятого ответственным и относительно нерегламентируемым трудом8. С падением уровня образования и профессиональной подготовки неизбежно падает и уровень доверия: квалифицированному рабочему — к примеру, опытному токарю, — предоставляется меньшая степень самостоятельности, чем специалисту, а работа не- квалицированного — к примеру, сборщика на конвейере — требует большего контроля и регламентации, чем квалифицированного.
С экономической точки зрения существуют совершенно очевидные преимущества работы в нерег- ламентированной среде. Это явствует хотя бы из негативных коннотаций слова «бюрократизация». Труд будет более эффективен, если все (а не только квалифицированные) работники будут действовать — и восприниматься — как специалисты, отвечающие определенным стандартам поведения и подготовки. В любом случае избыточное умножение правил, регулирующих все большее и большее число общественных отношений, свидетельствует не о рациональном и эффективном подходе, а о социальной дисфункции. Между правилами и доверием существует обычно обратная зависимость: чем больше людям нужны правила, которые регулируют их действия, тем меньше они доверяют друг другу, и наоборот9. На протяжении долгих лет существует расхожее мнение, что процесс индустриализации, и особенно развитие серийного производства, неизбежно приводит к размножению всевозможных правил и фак тической ликвидации ответственных и доверительных взаимоотношений на рабочих местах. До XX века любое сложное производство обслуживалось в первую очередь ремесленниками. Понятие ремесла подразумевало, что обученные ему работники, используя инструменты общего назначения, выполняют самые разнообразные задания, но изготавливают продукцию небольшими партиями. Не будучи «специалистом» в современном смысле, такой работник, чтобы приобрести нужную квалификацию, должен был долго учиться. Ему обычно доверяли осуществлять контроль над самим собой, и, следовательно, он мог иметь высокую степень свободы в организации работы по своему усмотрению. Ремесленное производство прекрасно сочеталось с потребностями сравнительно небольшого рынка товаров для высшего сословия: именно таким образом в начале XX века изготавливались автомобили, в то время еще считавшиеся предметами роскоши10. Массовое производство стало возможным благодаря появлению крупных внутренних и международных рынков — в результате произошедшей в XIX веке революции в области коммуникаций (изобретения железных дорог и т.
п.) — и благодаря росту покупательной способности у широких слоев населения. Уже Адам Смит отмечал: «Разделение труда ограничивается размером рынка». С ростом рынков товаров массового потребления становилось экономически целесообразным внедрять разделение труда в процесс изготовления сложной продукции. Длинный производственный цикл заставил приобретать более дорогостоящие специализированные станки, могущие заменить кустарный труд. Дверная панель для автомобиля, формовка которой раньше была делом ремесленника, теперь создавалась не квалифицированным рабочим одним нажатием кнопки на огромном автоматическом прессе. Иначе говоря, все большая ориентация промышленности на создание товаров массового потребления привела ко все большему усовершенствованию станков, что, в свою очередь, снизило потребность в квалифицированной рабочей силе. Переход к серийному изготовлению продукции начался уже в первой половине XIX века в текстильной промышленности, но в остальные отрасли проникал сравнительно долго. Частным предприятием, которое символизировало подлинное начало эпохи массового производства, стал завод компании «Ford Motor», открытый в 1913 году в Хайленд-Парке, штат Мичиган11. Никогда до этого столь сложный продукт, каким являлся автомобиль, не производился серийными методами. Сам по себе завод был построен на основе инженерных разработок, призванных механизировать процесс изготовления автомобиля путем раздробления его на тысячи мелких шагов. Машину поставили на движущуюся ленту, проходившую через несколько сборочных узлов, и труд каждого рабочего стало возможно свести к ограниченному набору раз за разом выполняемых простых операций, практически не требовавших от исполнителя никакой подготовки. Повышение производительности, достигнутое с помощью фордовского нововведения, было поразительным, и оно перевернуло не только автомобильную, но и все остальные отрасли, обслуживающие рынок товаров массового потребления. За пределами Америки внедрение «фордовской» серийной технологии стало даже чем-то вроде моды: уже в середине 1920-х годов по немецким заводам, владельцам которых не терпелось применить американские «прогрессивные» методы организации на практике, прокатилась волна «рационализации»12.
Советскому Союзу не повезло, что Ленин и Сталин правили в стране именно в этот период: эти большевистские лидеры связывали модернизацию производства исключительно с масштабом и серийностью. Следствием их установки «больше — значит лучше» стало то, что в конце коммунистического правления страна осталась с чудовищно концентрированной и неэффективной промышленной инфраструктурой — искусственно поддерживаемым триумфом «фордизма» в то время, когда фордовская модель перестала устраивать кого бы то ни было. Новая форма массового производства, связанная с именем Генри Форда, имела и своего собственного идеолога — Фредерика У. Тейлора, чья книга «Основы научного управления» прославилась как библия новой индустриальной эпохи13. Тейлор, инженер по образованию, был одним из первых пропагандистов результатов исследований «количества времени и движений» — исследований, целью которых было разработать максимально эффективную организацию труда в цеху. Он попытался написать «законы» серийного производства и рекомендовал как можно шире использовать специализацию, чтобы устранить зависимость от наличия инициативы, подготовленности или даже элементарных навыков у рядового рабоче- го-сборщика. Ответственность за поддержание работоспособности сборочного конвейера и его настройку ложилась на специальный отдел, а интеллектуальный контроль над проектом самой линии принадлежал инженерным и плановым отделам. Производительность труда основывалась на четком принципе «кнута и пряника»: рабочим с большей производительностью труда просто больше платили. По распространенной американской традиции, под маской научного анализа Тейлор скрыл несколько идеологических предпосылок. Для него среднестатистический рабочий был не чем иным, как «экономическим человеком» классических экономистов: пассивным, разумным и изолированным человеком, который в своей работе стимулируется преимущественно эгоистическим интересом14. Целью научного управления было структурировать производство таким образом, чтобы от работника требовалось только одно — подчинение. Все действия рабочего, включая движения его рук и ног при работе на конвейере, диктовались подробными правилами, созданными инженерами. Все остальные человеческие качества — способность к творчеству, инициатива, изобретательность и тому подобное — требовались лишь специалистам, трудящимся в других отделах15. Тейлоризм, как стало называться «научное управление», стал примером предельного выражения организации труда, основанной на недоверии и зарегламентированности. Последствия тейлоризма для трудовых отношений в тех областях промышленности, где он был применен, были предсказуемыми и, в долгосрочной перспективе, довольно пагубными. На заводах, организованных по такому принципу, рабочие должны были знать, что на них не будет возлагаться серьезной ответственности и что их обязанности будут скрупулезно прописаны и зафиксированы. Совершенно естественно, что в ответ профсоюзы потребовали детально определить обязанности и ответственность самих работодателей, поскольку не могли доверить им заботу о благосостоянии рабочих16. Подобно тому, как общий уровень доверия может значительно варьироваться в разных странах, он со временем может изменяться и внутри одного общества в результате каких-то обстоятельств и событий. Алвин Гоулднер утверждает, что взаимные обязательства — это норма, которая в той или иной степени присуща всем культурам: если X оказывает услугу Y, то Y чувствует признательность и стремиться отблагодарить тем же. Однако группы могут начать двигаться по нисходящей спирали недоверия, если за доверие начинают платить чем-то, что воспринимается как предательство или использование в корыстных интересах17. Такое движение по нисходящей спирали началось в ключевых американских отраслях промышленности, в частности в автомобильной и сталелитейной, в первой половине XX века. В результате к 1970-м годам в Америке сложился конфликтный тип трудовых отношений, характеризующийся высокой степенью правового формализма. Например, в 1982 году между национальным профсоюзом «Объединенные рабочие автопромышленности» (ОРА) и компанией «Ford» было заключено соглашение, которое состояло из 4 томов по 200 страниц каждый; на уровне завода это соглашение должно было дополняться еще одним пухлым томом, оговаривающим условия коллективного договора: правила работы, сроки и условия найма и т. д.18 Эти документы в основном касались контроля за производственным процессом — то есть не столько заработной платы, сколько детализации функций. К примеру, соглашения содержали классификацию заданий с подробным описанием каждого. Заработная плата увязывалась не с рабочим, а с видом работ, и весьма тщательно фиксировались процедуры, касающиеся реализации прав, льгот по выслуге и т. п. Профсоюзы на местах бдительно следили за тем, чтобы сотрудники не занима лись работой, не входящей в их компетенцию. Если бы слесарь-гидравлик помог чинить станок, даже умея это делать и имея на это время, он мог нажить себе неприятности с местным профсоюзным бюро, потому что это не его работа. Также профсоюзы предпочитали продвигать по служебной лестнице не более квалифицированных рабочих, а старших по возрасту: продвижение на основе квалификации требовало доверия к способности начальства принимать сложные решения относительно личных качеств рабочих, а на это профсоюзы пойти не могли. Подобные решения требовали четырехуровневой процедуры удовлетворения жалоб, что в результате создало миниатюрную судебную систему в рамках автомобильной промышленности, которая отражала всепроникающую «юридизацию» американского общества в целом19. Урегулирование споров, возникавших на рабочем месте, как правило, происходило не неформальным путем обсуждения в группе, а отсылалось к параграфам соответствующих регламентаций. Профсоюзы, ведущие переговоры по поводу таких контрактов, по сути говорили, что если руководство будет настаивать на тейлористском разделении труда на мелкие и узкоспециализированные работы, они согласны, но в ответ будут требовать столь же неукоснительного соблюдения классификации от самого руководства. Если рабочему не будут доверять принимать решения или брать на себя ответственность, то управляющему аппарату не будет оказано доверие назначать рабочим новые обязанности или судить об их навыках и способностях. Было бы неправильно думать, что сосредоточенность этих контрактов на контроле за производственным процессом стала в середине столетия результатом исключительно давления профсоюзов. Начальству, находящемуся под влиянием тейлоризма и научного управления, самому нравилась такая система, которая не давала рабочим претендовать на то, что начальство считало своей привилегией. Система контроля за производственным процессом оставляла все решения, связанные с делом и производством, под его юрисдикцией, ясно очерчивая тем самым область его ответственности20. В XX веке многие исследователи промышленного развития столкнулись с вопросом, был ли тейлоризм неизбежным следствием технологического прогресса, как настаивал сам Тейлор, или же существовали альтернативные формы организации промышленности, которые предоставили бы рабочим большую степень личной инициативы и свободы. Одна влиятельная американская школа социологии была уверена, что во всех развитых обществах постепенно будет происходить приближение к тейло- ристской модели трудовых отношений21. Такая точка зрения разделялась многими критиками современного индустриального общества, начиная Карлом Марксом и заканчивая Чарли Чаплином, которые были убеждены, что тейлористское разделение труда является неизбежным следствием капиталистической формы индустриализации22. В рамках этой системы человек обречен на отчуждение: машины, созданные, чтобы служить людям, в результате стали хозяевами, сделав самого человека лишь шестеренкой в механизме производственного процесса. Деквалификация рабочей силы должна сопровождаться спадом доверия в обществе в целом; люди начидают взаимодействовать как юридические лица, а не как члены органических сообществ. Гордость за свое мастерство и свою работу, присущая ремесленнику прошлых лет, исчезнет вместе с многообразием уникальных товаров, которые ремесленник изготавливал. Каждое техническое нововведение сопровождалось страхом, что оно окажет разрушительный эффект на труд как таковой. Таким образом после внедрения в 1960-х станков с цифровым управлением многие люди решили, что теперь отпадет нужда и в квалифицированных станочниках. Характерный для движения от ремесленного способа производства к серийной продукции аспект отчуждения поставил еще один фундаментальный вопрос, касающийся природы экономической деятельности. Зачем люди трудятся? Только из-за платы или они все же получают удовольствие от выполняемой работы? Ответ, традиционный для представителей неоклассической школы, предельно прост. Труд по своей сути является «бесполезностью» (по контрасту с полезностью, или пользой): это нечто мучительное, чего люди предпочли бы не делать. Они работают не ради самого труда, а ради дохода, который они получают и тратят в свое удовольствие. Следовательно, любая работа выполняется ради досуга. Такой взгляд на труд как на мучительный процесс имеет глубокие корни в иудео-христианской традиции. Адам и Ева не трудились в Раю; именно в наказание за первородный грех Бог присудил человека к добыванию хлеба насущного в поте лица своего. Смерть в христианской традиции всегда считалась чем-то вроде передышки после тяжкого труда, сопутствующего человеку всю его жизнь; отсюда и надпись на могильной плите: Requiescat in Расет23. Учитывая такую точку зрения, переход от ремесленного к серийному производству не играет роли до тех пор, пока реальные доходы растут — что на самом деле и происходило. Однако существовала и другая традиция, и она теснее связана с именем Маркса: люди суть и произ водящие, и потребляющие создания, получающие удовлетворение от освоения и изменения природы своим трудом. Следовательно, труд сам по себе, независимо от того, что его сопровождает, имеет положительную ценность. Но важен тип трудовой деятельности. Независимость ремесленника, выражающаяся в тех навыках, которыми он обладает, в его творчестве и уме, которые он вкладывает в готовый продукт, имеют существенное значение для получения удовлетворения. По этой причине переход к серийному производству и деквалификация рабочей силы лишает рабочих чего-то очень важного, что не может быть компенсировано высокой заработной платой. Серийное производство получило широкое распространение, и стало очевидным, что тейлоризм не является последним словом в промышленном развитии, что личные навыки и ремесло никуда не исчезли, а доверительные взаимоотношения остались принципиальным элементом функционирования современных предприятий. Как указывают Чарльз Сейбл с Майклом Пиоре, а также остальные поборники идеи гибкой специализации, принцип ремесленного производства сумел выжить в «тени» гигантских мощностей современных заводов. Для этого было множество причин, начиная с того, что машины для изготовления серийной продукции не могут быть сами такой продукцией; их все равно приходится создавать практически вручную, поскольку обычно для них используются уникальные разработки. (Это, кстати, объясняет успехи в станкостроении, сделанные семейными предприятиями в центральной Италии.) Как только потребители становятся богаче и образованнее, растет их желание покупать разнообразные продукты, что ведет к еще большей сегментации рынка и появлению мелких предприятий, что, в свою очередь, требует гибкого, «ремесленного» способа производства. Однако тот факт, что мелкие ремесленные производства выжили и даже показали завидную жизнеспособность, не делает задачу распространения тейлоризма несостоятельной. Подавляющее большинство рабочих в самых индустриализированных странах продолжает трудиться на серийном производстве. Реальные альтернативы тейлоризму могли заключаться только в самом массовом секторе, где, как оказалось, возможна удивительно высокая степень разнообразия способов производства и уровней задействованного социального доверия. К примеру, развитие технологии, упраздняя существовавшие ранее профессии, создавало спрос на новые24. Описанного Адамом Смитом человека на булавочной фабрике, выполняющего предельно простую, повторяющуюся работу, оказалось гораздо проще заменить машиной, чем того рабочего, который занимался обслуживанием самих машин или переделкой сборочных механизмов, чтобы приспособить оборудование для производства нового продукта. Станки с цифровым управлением (ЦУ) не ликвидировали потребность в квалифицированных механиках, поскольку оказалось, что программировать эти механизмы без непосредственного «ручного» опыта довольно трудно. Наоборот, развитие событий привело к тому, что Сейбл назвал «интеллектуализацией навыков»: механические навыки были заменены квазимеханическими, требующими большей интеллектуальной отдачи со стороны рабочих25. С точки зрения фактов мало что показывало, что рабочие на серийном производстве ненавидели свой труд именно из-за его «бесчеловечности»26. Следовательно, еще на заре века серийного производства стало очевидно, что рабочие не являются пассивными, изолированными от остального мира и заинтересованными только в личной выгоде индивидами, как утверждал Тейлор. Эксперименты, проведенные Хоторном в 1930-х годах показали, что организация рабочих в маленькие группы весьма значительно и позитивно влияет на производительность труда27. Сотрудники, не ограниченные строгими рамками, а наоборот, обладающие свободой при принятии решения по поводу производственного процесса, не только более результативно трудились, но были больше удовлетворены своей работой. В таких условиях люди выказывали значительную степень заинтересованности в том, чтобы помогать друг другу и создавать свою собственную систему лидерства и взаимной поддержки. Эти эксперименты повлияли на так называемое движение за «человеческие отношения» Элтона Мэйо в 1930-е годы, которое выступало за создание менее жестких и более «человечных» условий труда на промышленных предприятиях28. Тот факт, что доверие и социализированность распределены между культурами не поровну, и где-то их больше, а где-то меньше, указывает, что успех тейлоризма также должен зависеть от культуры. Вполне возможно, что тейлоризм — это единственный путь добиться дисциплины на производстве в обществах с низким уровнем доверия, в то время как общества с высоким уровнем доверия склонны искать ему альтернативы, основанные на большем рассредоточении ответственности и квалификации. В самом деле, большинство исследований по управлению, проведенных после Второй мировой войны, показало, что принципы школы Мэйо не одинаково применимы в разных культурах: эксперименты Хоторна оказалось невозможно воспроизвести в разных частях Соединенных Штатов29. Совершенно очевидно, что тейлоризм не является обязательным следствием индустриализации — это явствует из опыта других стран. Немецкие предприятия никогда не внедряли эту систему в чистом виде, наряду с ней они закрепили в производственной практике множество доверительных отношений, которые обеспечивали большую гибкость, нежели существовала в Америке в 1960—1970-х гг. Сейчас мы перейдем к рассмотрению именно этих отношений.
<< | >>
Источник: Фрэнсис ФУКУЯМА. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. 1995

Еще по теме ГЛАВА 19 ВЕБЕР И ТЕЙЛОР:

  1. ГЛАВА 19 ВЕБЕР И ТЕЙЛОР
  2. ГЛАВА 19.ВЕБЕР И ТЕЙЛОР
  3. Критерии отграничения научного знания.
  4. Политическая культура и значение ресоциализации
  5. 3.1. Понятие социетальной системы и социокультурный подход в социальном знании
  6. ГЛАВА ПЕРВАЯ Начало
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -