<<
>>

Глава I АРХЕОЛОГИЯ И РАСШИФРОВКА

Шумер, земля, которую в эпоху классики называли Вавилонией, занимала южную часть Месопотамии и гео­графически примерно совпадала с современным Ираком, простираясь от Багдада на севере до Персидского зали­ва на юге.
Территория Шумера занимала около 10 тыс. квадратных миль, немного больше штата Массачусетс. Климат здесь чрезвычайно жаркий и сухой, и почвы по природе выжженные, выветренные и неплодородные. Это речная равнина, и потому она лишена минералов и бедна камнем. Болота поросли мощным тростником, но леса, а соответственно, древесины здесь не было. Вот какова была эта земля, «от которой отрекся Господь» (неугодная Богу), безнадежная и, казалось бы, обречен­ная на бедность и запустение. Но народ, населявший ее и известный к 3-му тысячелетию до н. э. как шумеры, был наделен незаурядным творческим интеллектом и предприимчивым решительным духом. Вопреки природ­ным недостаткам земель, они превратили Шумер в на­стоящий райский сад и создали то, что было, вероятно, первой развитой цивилизацией в истории человечества.

Шумеры обладали особым техническим изобретатель­ским талантом. Уже древнейшие поселенцы пришли к идее орошения, что дало им возможность собирать и на­правлять по каналам богатые илом воды Тигра и Евфра­та, чтобы орошать и оплодотворять поля и сады. Восполняя отсутствие минералов и камня, они научи­лись обжигать речную глину, запас которой был практи-

чески неисчерпаем, и превращать ее в горшки, блюда и кувшины. Вместо древесины они использовали нарезан­ный и высушенный гигантских размеров болотный тро­стник, росший здесь в изобилии, вязали его в снопы или плели циновки, а также, применяя глину, строили хижи­ны и загоны для скота. Позже шумеры изобрели излож­ницу для формовки и обжига кирпича из неисчерпаемой речной глины, и проблема строительного материала была решена. Здесь появились такие полезные орудия, ремес­ла и технические средства, как гончарный круг, колесо, плуг, парусное судно, арка, свод, купол, медное и брон­зовое литье, шитье иглой, клепка и пайка, скульптура из камня, гравирование и инкрустация.

Шумеры изобрели систему письма на глине, которая была заимствована и использовалась на всем Ближнем Востоке на протяжении почти двух тысяч лет. Практически все сведения о ран­ней истории Западной Азии почерпнуты нами из тысяч глиняных документов, покрытых созданной шумерами клинописью, которые были найдены археологами за про­шедшие сто двадцать пять лет.

Шумер замечателен не только высокой материальной культурой и техническими достижениями, но также идеями, идеалами и ценностями. Зоркие и разумные, они имели практический взгляд на жизнь и в рамках своего интеллектуального развития никогда не путали факт с вымыслом, желание с воплощением и тайну с мистификацией. Шумерские мудрецы разработали веру и кредо, в известном смысле оставлявшие «богу богово», а также признали и приняли неизбежность ограничений бытия смертных, особенно их беспомощность перед лицом смерти и Божьим гневом. Что касается воззрений на материальное бытие, они высоко ценили достаток и собственность, богатый урожай, полные житницы, ови­ны и конюшни, удачную охоту на суше и хорошую рыб­ную ловлю в море. Духовно и психологически они де­лали упор на честолюбие и успех, превосходство и престиж, почет и признание. Житель Шумера глубоко осознавал свои личные права и противился всякому покушению на них, будь то сам царь, кто-либо старший

по положению или равный. Неудивительно поэтому, что шумеры первыми установили закон и составили своды, чтобы четко отмежевать «черное от белого» и таким образом избежать непонимания, неверного тол­кования и двусмысленности.

При всем уважении шумеров к личности и ее дости­жениям сильнейший дух сотрудничества как между от­дельными индивидами, так и между общинами стимули­ровал некий довлеющий фактор — полная зависимость благополучия Шумера, да и просто его существования, от орошения. Ирригация — сложный процесс, требую­щий совместных усилий и организации. Каналы прихо­дилось рыть и постоянно ремонтировать, а воду — со­размерно распределять на всех потребителей. Для этого необходима была власть, превосходящая желания отдель­ного землевладельца и даже целой общины.

Это способ­ствовало становлению управленческих институтов и раз­витию шумерской государственности. Поскольку Шумер в силу плодородия орошаемых почв производил значи­тельно больше зерна, испытывая при этом острый дефи­цит в металлах, камне и строительном лесе, государство было вынуждено добывать необходимые для экономики материалы либо торговлей, либо военным путем. Поэто­му есть все основания полагать, что к 3-му тысячелетию до н. э. шумерская культура и цивилизация проникли, хотя бы в некоторой степени, на восток до Индии, на запад до Средиземноморья, на юг до Эфиопии, на север до Каспия.

Конечно, все это происходило пять тысяч лет назад и может показаться имеющим мало отношения к изучению современного человека и культуры. На самом деле зем­ля Шумера была свидетелем рождения не одной важной черты современной цивилизации. Будь то философ или учитель, историк или поэт, правовед или реформатор, государственный деятель или политик, архитектор или скульптор — каждый наш современник, скорее всего, найдет свой прототип и коллегу в древнем Шумере. Ко­нечно, шумерское происхождение современных реалий сегодня уже невозможно проследить однозначно йли с

уверенностью: пути взаимопроникновения культур мно­гогранны, запутанны и сложны, и магия соприкоснове­ния с прошлым деликатна и летуча. И все же она оче­видна в Законе Моисея и Соломоновых притчах, в слезах Иова и плаче Иерусалима, в грустной истории об уми­рающем человеке-боге, в космогонии Гесиода и индуи­стских мифах, в баснях Эзопа и теореме Евклида, в зна­ке зодиака и геральдическом символе, в весе мины, градусе угла, начертании цифры. Именно истории, соци­альному устройству, религиозным идеям, практике обу­чения, литературному творчеству и ценностной мотива­ции цивилизации древнего Шумера и будут посвящены очерки на следующих страницах. Но сначала небольшое вступление, посвященное археологической реконструк­ции культуры Шумера и расшифровке его письменнос­ти и языка.

Замечательно, что менее века назад ничего не знали не только о шумерской культуре, не подозревали даже о самом существовании шумерского народа и языка.

Уче­ные и археологи, начавшие раскопки в Месопотамии около сотни лет назад, искали вовсе не шумеров, а ас­сирийцев; об этом народе имелись достаточные, хотя и весьма неточные сведения из греческих и еврейских ис­точников. О шумерах же, их землях, людях и языке, как полагали, ни слова не говорилось во всей доступной библейской, классической и постклассической литера­туре. Само название — Шумер — оставалось стертым в сознании и памяти человечества на протяжении двух с лишним тысячелетий. Открытие шумеров и их языка было совершенно непредвиденным и неожиданным, и это, казалось бы, незначительное обстоятельство повлек­ло за собой противоречия, сильно осложнившие и замед­лившие дальнейшее развитие шумерологии.

Расшифровка шумерского языка стала возможной че­рез расшифровку семито-аккадского языка, ранее изве­стного как ассирийский или вавилонский, который, как и шумерский, использовал клинопись. Ключ к аккадско­му языку был, в свою очередь, найден в древнеперсидс­ком, индоевропейском языке персов и мидян, правив­

ших Ираном на протяжении значительной части 1-го ты­сячелетия до н. э. Некоторые представители правящей династии Ахеменидов, по имени ее основателя Ахемена, жившего около 700 г. до н. э., считали политически не­обходимым вести записи на трех языках: персидском — своем родном языке, эламском — агглютинативном язы­ке завоеванных и покоренных ими жителей Западного Ирана — и аккадском — семитском языке вавилонян и ассирийцев. Эта группа трехъязычных клинописных до­кументов, по содержанию сходных с надписями на еги­петском Розеттском камне, была найдена в Иране, а не в Ираке, хотя клинопись родилась именно там. Это под­водит нас непосредственно к истории исследований и раскопок, позволивших расшифровать клинопись и вос­создать цивилизации Месопотамии. Мы поведаем о них вкратце (за последние десятилетия эта тема многократ­но и детально обсуждалась), чтобы дать читателю воз­можность составить цельное представление о сем пред­мете, а также отдать должное давно ушедшим из жизни исследователям, археологам и кабинетным ученым, каж­дый из которых, сам того не подозревая, по-своему со­действовал выходу книги о шумерах.

Воссоздание культуры ассирийского, вавилонского и шумерского народов, погребенных под заброшенными курганами, или теллями, — высочайшее и потрясающее достижение науки и гуманизма XIX в. Конечно, и в предыдущие столетия появлялись отдельные сообщения о развалинах древней Месопотамии. Так, уже в XII в. раввин из Туделы (королевство Наварра) по имени Бен­джамин, сын Ионы, побывал у евреев Мосула и безо­шибочно определил, что руины близ этого города — ос­татки древней Ниневии, однако о его догадке стало широко известно только в XVI в. Между тем останки Вавилона были опознаны лишь в 1616 г., когда италья­нец Пьетро делла Валле посетил холмы близ современ­ной Хиллы. Этот зоркий путешественник не только ве­ликолепно описал руины Вавилона, но и привез в Европу глиняные, испещренные письменами кирпичи, найденные им у холма, который современные арабы на­зывают Телль-Мукаяр, «холм с ямой», скрывающий ру­ины древнего Ура. Так первые образцы клинописи по­пали в Европу.

Остаток XVII и почти весь XVIII в. многочисленные путешественники с разными точками зрения относитель­но местоположения и развалин побывали в Месопота­мии, и каждый пытался вписать увиденное в библейский контекст. Между 1761-м и 1767 гг. состоялась наиболее значительная экспедиция, когда Карстен Нибур, датский математик, не только скопировал в Персеполе письме­на, сделавшие возможной расшифровку клинописи, но и впервые дал современникам конкретное представление о руинах Ниневии в набросках и зарисовках. Несколько лет спустя французский ботаник А. Мишо продал в На­циональную библиотеку в Париже пограничный камень, найденный близ Ктесифона к югу от Багдада — первый по-настоящему ценный подлинник письма, попавший в Европу. Эта простая надпись, на самом деле содержав­шая предупреждение нарушителям границ, получила не­сколько нелепых переводов. Вот один из них: «Небесное войско прольет на нас уксус, чтобы щедро снабдить средством к исцелению».

Примерно в это же время Аббе Бошам, генерал-наме­стник Багдада и член-корреспондент Академии наук, вел тщательные и точные наблюдения того, что видел во­круг себя, особенно на руинах Вавилона.

Наняв несколь­ких местных рабочих под началом мастера-каменщика, он фактически осуществил первые археологические рас­копки в Месопотамии ради скульптуры, ныне известной как «Вавилонский лев» и до сих пор выставленной там на обозрение современным туристам. Он первым описал Ворота Иштар, изумительный фрагмент которых сего­дня можно увидеть в разделе Ближнего Востока Берлин­ского музея; он также упоминает о находке цилиндров из твердых материалов с надписями, похожими, по его мнению, на письмена из Персеполя. Мемуары о его пу­тешествиях, опубликованные в 1790 г., были практиче­ски мгновенно переведены на английский и немецкий языки и стали сенсацией в ученом мире.

Искра, брошенная Аббе Бошамом, имела свои послед­ствия: Ост-Индская компания в Лондоне снарядила сво­их агентов в Багдад, чтобы провести археологическую разведку и выяснить перспективы. И вот в 1811 г. Клауди- ус Джеймс Рич, представитель Ост-Индской компании в Багдаде, занялся исследованием и составлением карты руин в Вавилоне и даже провел в некоторых местах проб­ные раскопки. Спустя девять лет Рич появился в Мосуле, где сделал зарисовки и провел исследования огромных холмов древней Ниневии. Он собрал множество табличек, кирпичей, пограничных камней и цилиндров с надписями; среди них были и знаменитые цилиндры Навуходоносора и Синнаххериба, надписи с которых тщательно скопиро­вал его секретарь Карл Беллино и отправил эпиграфисту Гротефенду для расшифровки. Коллекция Рича составила ядро обширного собрания месопотамских древностей Бри­танского музея.

Рич умер в возрасте тридцати четырех лет, но две кни­ги его мемуаров о руинах Вавилона с иллюстративным материалом и образцами надписей остались и, можно ска­зать, ознаменовали рождение ассириологии и примыкав­шего к ней изучения клинописи. За ним последовал Роберт Кер Портер, сделавший точные художественные репродукции части месопотамских развалин, а также план внутренней территории руин Вавилона. В 1828 г. Робер Миньян произвел беглые раскопки руин Вавилона, где Рич работал в 1811 г., он нанял 30 человек, расчистил пло­щадку 12 квадратных футов на глубину 20 футов и первым нашел цилиндр, испещренный выбитыми на нем надпися­ми. Наконец, в 30-х гг. XIX в. двое англичан, Дж. Бэйли Фрейзер и Вильям Ф. Айнсворт, посетили ряд городов в Южной Месопотамии, однако им и в голову не приходи­ло, что эта территория была частью древнего Шумера.

Мы добрались до обширных и относительно системати­ческих раскопок в Ираке, начатых в 1842 г. Полем Эмилем Ботта, французским консулом в Мосуле, и продолжаю­щихся с некоторыми перерывами по сей день. Поначалу они велись в Северной Месопотамии, на территории, из­вестной как Ассирия, и тысячи найденных там документов были написаны на аккадском языке. Однако в период рас­копок об этом еще не знали; можно было сказать лишь то, что начертание походило на письмо третьего класса трехъязычных надписей из Ирана, преимущественно из Персеполя и его окрестностей. В Персеполе все еще воз­вышались руины роскошного дворца с обилием высоких, хорошо сохранившихся прекрасных колонн, а также раз­бросанные тут и там различные скульптурные изображе­ния. Город окружали великолепно украшенные гробницы, расположенные в скалах. Многие памятники Персеполя пестрели надписями, к концу XVIII в. признанными схо­жими с надписями на кирпичах из Вавилона. Более того, к середине XIX в. одна из трехъязычных надписей была расшифрована и обеспечила перечень имен собственных, способствовавших дешифровке третьей группы письмен, которые, в свою очередь, позволяли прочесть ассирийские таблички, найденные в Ираке. Однако, чтобы проследить ход расшифровки аккадского письма, нужно сначала иметь представление о расшифровке трехъязычных надпи­сей первого класса из Персеполя и характере полученной из них информации.

О руинах Персеполя в Европе узнали в XVI в., когда в 1543 г. в Венеции были опубликованы путевые заметки венецианского посла в Персии Джософата Барбаросы, где он с восхищением говорил об увиденном. Надписи на па­мятниках впервые были упомянуты в вышедшей в Лисса­боне в 1611 г. книге Антонио де Гуэка, первого посла Ис­пании и Португалии в Персии; он говорил, что надписи не похожи ни на персидское, ни на арабское, ни на армянс­кое, ни на еврейское письмо. Его преемник дон Гарсиа Силва Фигуероа в книге, опубликованной в Антверпене в 1620 г., был первым, кто, пользуясь описанием Диодоруса Сикулюса, отождествил остатки Персеполя с дворцом Да­рия, правителя из династии Ахеменидов. Он также указы­вает, что письмена на памятниках отличаются от халдей­ских, еврейских, арабских и греческих, что формой они напоминают вытянутый треугольник, схожий с пирами­дой, и что все знаки одинаковы и отличаются только по­ложением.

В письме, датированном 21 октября 1621 года, Пьетро делла Валле сообщает, что он обследовал руины Персепо- ля и даже скопировал (как оказалось, неверно) пять над­писей; он также предположил, что читать их следует сле­ва направо. В 1673 г. молодой французский художник Андре Долье Десланд напечатал первое точное гравюрное изображение дворца в Персеполе, скопировав только три надписи; он поместил их на гравюре таким образом, что они, казалось, выполняли исключительно декоративную функцию, — в соответствии с широко принятой в XVIII в. теорией. В 1677 г. англичанин сэр Томас Герберт, служив­ший около 50 лет до того британским послом в Персии, опубликовал довольно плохую копию того, что должно было быть отрывком, содержащим три строки, и что на деле оказалось сборной солянкой из абсолютно разных текстов. Его характеристика письма, однако, не лишена исторического интереса: «Знаки странной и необычной формы — и не буквы, и не иероглифы. Мы так далеки от их понимания, что не способны даже составить четкое суждение о том. слова это или знаки. Все же я склоняюсь к первому варианту, полагая их полноценными словами, либо слогами, как в брахиологии или стенографии, при­вычно нами практикуемых».

В 1693 г. была опубликована сделанная Самюэлем Фла- уэром, агентом Ост-Индской компании, копия надписи из Персеполя, которая состояла из двух строк и двадцати зна­ков. Ее сочли подлинной, хотя на самом деле она содер­жала двадцать три отдельных знака из разных надписей, — ошибка, которая тем не менее не смутила и не поставила в тупик ни одного из тех, кто попытался расшифровать надпись. В 1700 г. письмо, наконец, обрело свое назва­ние — «клинопись», с тех пор навсегда прочно закрепив­шееся за ним. Это произошло благодаря Томасу Хайду, на­писавшему книгу по истории религии Древней Персии; в этой книге он воспроизвел текст Флауэра и описал его знаки, назвав характер письма «клинописью». К сожале­нию, он не верил, что знаки предназначались для переда­чи осмысленной речи, а полагал, что они являются только украшением и орнаментом.

Первый полный свод надписей Персеполя был опубли­кован только в 1711 г. Жаном Шарденом, натурализован­ным англичанином, посетившим Персеполь трижды за свою молодость. Три года спустя Карнель Лебрен издал довольно точные копии трех трехъязычных надписей. Од­нако только Карстен Нибур реально открыл путь к рас­шифровке персидских письмен. В 1778 г. он публикует выверенные, точные копии также трех трехъязычных над­писей из Персеполя; он указывает, что их следует читать слева направо, что каждая из трех надписей содержит три разных вида клинописи, обозначенные им как «класс I», «класс II» и «класс III» и, наконец, что класс I представ­ляет собой алфавитную систему, т. к. содержит всего сорок два знака, в соответствии с его систематизацией. К сожа­лению, он придерживался мнения, что три класса письма не являлись тремя языками, а были разновидностями од­ного языка. В 1798 г. Фридрих Мюнтер, другой датчанин, сделал важнейшее наблюдение, что нибуровский класс I был алфавитной системой, классы же II и III были силла­бическим и идеографическим соответственно, и что каж­дый класс представлял не только иную форму, но и иной язык.

Итак, теперь основа для расшифровки была налицо: точные копии ряда надписей, каждая из которых была одновременно самостоятельной формой и языком, к тому же первая была верно определена как алфавитная. Но сама расшифровка заняла добрые полвека и могла бы вовсе не состояться, если бы не двое ученых, которые невольно внесли большой вклад в этот процесс публи­кацией научных трудов, не имевших непосредственного отношения к клинописи Персеполя, и оказали тем са­мым неоценимую помощь дешифровщикам. Один из них, француз А.Г Анкетий-Дюперрон, провел долгое время в Индии, собирая манускрипты Авесты, священ­ной книги зороастрийцев, и обучаясь чтению и перево­ду ее языка — древнеперсидского. Его публикации на эту тему появились в 1768-м и 1771 гг. и дали расшифров­щикам клинописи некоторое представление о древнепер­сидском языке, оказавшееся бесценным для прочтения класса Г трехъязычных надписей, т. к. главенствующее положение текста давало полное основание полагать, что это древнеперсидский. Другой ученый, Сильвестр де Саси, в 1793 г. опубликовал перевод текстов Пахлави, найденных в окрестностях Персеполя, которые, хотя и датировались несколькими веками позже, чем клинопис­ные тексты Персеполя, укладывались в более или менее четкую схему, которая, вероятно, могла также лежать в основе и более ранних памятников. Схема была такова: X, великий царь, царь царей, царь ..., сын У, великого царя, царя царей...

Вернемся к расшифровке персепольских надписей. Первую серьезную попытку предпринял Олаф Герхард Тихсен, который, изучая письмо класса I, верно распо­знал четыре знака и признал один из них, наиболее ча­сто встречающийся, словоразделителем, что позволило установить начало и конец каждого слова; помимо этих, он сделал еще несколько остроумных наблюдений. Од­нако он ошибочно полагал, что надписи относятся к Парфянской династии, т. е. младше на полтысячи лет, чем их реальный возраст, поэтому его переводы оказа­лись чистым домыслом и были в корне неверны.

Тихсен опубликовал свои результаты в 1798 г. В том же году Фридрих Мюнтер в Копенгагене представил в Датс­кое королевское общество наук две работы с доказатель­ством того, что документы Персеполя принадлежали дина­стии Ахеменидов, — факт чрезвычайной важности для расшифровки письма. Однако сам Мюнтер не преуспел в попытках его прочтения. Это сделал учитель греческого языка гимназии в Геттингене, сумевший проделать то, что другим оказалось не под силу, и приобретший славу рас­шифровщика персидских клинописных надписей, т. е. первого из трех классов системы Нибура. Он начал с наи­более часто повторяющихся знаков и предположил, что это гласные. Он взял образец текста Пахлави из публика­ции Де Саси и с его помощью выявил места, где наиболее вероятным было появление имен царя, воздвигшего па­мятник, и его отца, а также слов «царь» и «сын». Далее он манипулировал известными именами царей из династии

Ахеменидов, учитывая в первую очередь их длину и поме­щая в соответственные места; попутно он использовал подходящие слова из трудов Анкетий-Дюперрона по древ­неперсидскому языку, пытаясь прочесть и другие слова текста. Таким образом ему удалось правильно распознать десять знаков и три имени собственных и предложить пе­ревод, который, хотя и с большим числом ошибок, все же верно передавал идею содержания.

Выдержки из работы Гротефенда по дешифровке по­явились в печати в 1802 г. а тремя годами позже она вышла полностью. Работа получила высокую оценку Тихсена, Мюнтера и особенно Рича, продолжавшего присылать ему копии клинописных документов, найден­ных на развалинах Вавилона и Ниневии. Но Гротефенд преувеличил свои достижения, заявив, что распознал гораздо больше знаков, чем было на самом деле, и пред­ставив полные, но недостоверные транслитерации и пе­реводы, способные возбудить в некоторых его коллегах только чувство недоумения. И все же он был на верном пути, что в течение последующих десятилетий напрямую и косвенно подтвердилось усилиями ряда ученых, вно­сивших в общий труд свои коррективы. А.Ж. Сен-Мар­тен, Расмус Раск, Эжен Бюрнуф и его ближайший друг и соратник Кристиан Лассен — вот только самые значи­тельные имена. Но для полного понимания древнепер­сидского языка и окончательной расшифровки всех зна­ков персепольские надписи были слишком коротки и не давали достаточного по объему и семантике словарного запаса для проверки и контроля. Это подводит нас к ключевой фигуре на раннем этапе изучения клинописи, блестящему, наделенному интуицией и проницатель­ностью англичанину, имя которого Генри Кресвик Рау- линсон, а также к замечательному факту, когда два че­ловека независимо друг от друга расшифровали ряд документов, руководствуясь практически идентичными критериями.

Г.К. Раулинсон, состоявший на службе Британской армии в Персии, заинтересовался клинописными надпи­сями, рассеянными по всей Персии. Он стал копировать

некоторые из трехъязычных образцов, особенно надпи­си на горе Альванд близ Хамадана и на Бехистунской скале примерно в двадцати милях от Керманшаха.

Первая представляла собой две короткие записи, ско­пированные им в 1835 г.; и, ничего не зная о работе Гро- тефенда, де Саси, Сен-Мартена, Раска, Бюрнуфа и Лас- сена, он сумел прочесть их, применяя тот же метод, что и Гротефенд и его последователи. Он, однако, понимал, что для того, чтобы распознать все знаки этих надписей и верно их прочесть, необходимо большее количество имен собственных. И он нашел их на Бехистунской ска­ле, в надписи из многих сотен трехъязычных строк, вы­битых на специально подготовленной поверхности ска­лы площадью свыше 1200 квадратных футов, которая также частично была заполнена низким скульптурным рельефом. К несчастью, этот памятник был расположен на высоте более 300 футов над уровнем земли, и добрать­ся туда не было никакой возможности. Поэтому Раулин- сону пришлось соорудить специальную лестницу, и вре­мя от времени, желая получить как можно более полную копию, он болтался на веревках напротив скалы.

В 1835 г. он начал копировать персидские колонки из трехъязычных бехистунских текстов; их было пять, и содержали они 414 строк. Работа продолжалась с неко­торыми перерывами более года, вплоть до 1837 г., ког­да он скопировал уже около 200 строк, т. е. примерно половину, и с помощью классических авторов и сред­невековых географов сумел прочитать некоторые геогра­фические названия из нескольких сотен, содержащихся в надписи. К 1839 г. он познакомился с трудами своих европейских коллег и с помощью полученной дополни­тельной информации успешно перевел первые 200 строк древнеперсидской части бехистунского текста. Ему хо­телось скопировать всю надпись с Бехистунской скалы до мелочей, но его обязанности военного прервали эти усилия, и вернуться к любимому занятию он смог уже только в 1844 г. В тот год он вернулся в Бехистун, пол­ностью завершил копию 414 строк древнеперсидской надписи и скопировал все 263 строки второй, эламской, как это теперь известно, версии. В 1848 г. он отослал свою рукопись с копиями, транслитерацией, переводом, комментариями и примечаниями из Багдада в Королев­ское азиатское общество и таким образом подвел под расшифровку древнеперсидских текстов абсолютно до­стоверный фундамент. Этот факт еще раз подтвердил­ся, когда в том же году блестящий ирландский лингвист Эдвард Хинкс опубликовал работу по материалам соб­ственного доклада двухлетней давности, где он предвос­хитил многие существенные наблюдения, самостоятель­но сделанные Раулинсоном. С тех пор были внесены лишь незначительные изменения, дополнения и поправ­ки, среди которых следует отметить вклад ученика Лас- сена, Юлиса Опперта, в 1851 г. Хинкс, Раулинсон и Опперт — «святая троица» науки о клинописи — не только подвели твердую основу под древнеперсидский язык, но и расчистили путь для расшифровки аккадс­кого и шумерского языков, открыв, таким образом, пыльные страницы глиняных «книг», погребенных в об­ширных землях Ближнего Востока.

Обратимся же вновь к большим систематическим рас­копкам в Месопотамии, приведшим к расшифровке ак­кадского и шумерского языков. В 1842 г. Поль Эмиль Ботта получает назначение в Мосул в качестве француз­ского посла. Сразу по приезде он начал раскопки на двух холмах, Куюнджик и Неби-Юнус, скрывающих остатки Ниневии. Это не дало результатов, и он переключил свое внимание на Хорсабад, немного севернее холма Куюнд­жик, где, выражаясь языком археологов, напал на золо­тую жилу: руины Хорсабада скрывали дворец могуще­ственного Саргона II, правившего Ассирией в первой четверти VIII в. до н. э. (хотя, конечно, тогда археологи еще не знали об этом); земля изобиловала ассирийской скульптурой, фризами, рельефами, многие из которых были покрыты клинописными текстами. Лишь три года спустя англичанин Остен Генри Лэйярд впервые занял­ся раскопками в Нимруде, затем в Ниневии и снова в Нимруде. Помимо царского дворца, покрытого низкими рельефами, он нашел в Ниневии библиотеку царя Аш- шурбанипала, правнука Саргона II, состоящую из тысяч табличек и фрагментов с лексическими, религиозными и литературными трудами древних. Таким образом, к се­редине XIX в. Европа обладала сотнями клинописных текстов, в основном из Ассирии, взывающих о прочте­нии, но и представляющих сложности и препятствия по тем временам непреодолимые. И все же, преимуществен­но благодаря гению и проницательности Хинкса, Рау- линсона и Опперта, потребовалось не более десятилетия или около того, чтобы расшифровка стала достоверным фактом.

По правде сказать, у потенциальных расшифровщиков теперь было преимущество. Задолго до начала экспедиций Ботта и Лэйярда в Европу поступало ограниченное коли­чество текстов того или иного характера, в основном с руин Вавилона, и письмо это причисляли к классу III, в соответствии с классификацией Нибура персепольских трехъязычных памятников. К сожалению, этот класс III, вполне оправданно считавшийся переводом текстов клас­са I, требовал кропотливой работы по расшифровке.

Во-первых, персепольские надписи были чересчур краткими, чтобы позволить понять систему языка. Далее, даже поверхностный анализ наиболее протяженных вави­лонских текстов, имевшихся на тот момент, делал очевид­ным тот факт, что они состоят из сотен и сотен знаков, тогда как I класс трехъязычных надписей содержал толь­ко 42, что делало невозможным проследить все имена и слова, казавшиеся идентичными. Наконец, в самом вави­лонском списке одинаковые знаки сильно различались по очертаниям и формам. Поэтому неудивительно, что пер­вые попытки расшифровать вавилонские письмена оказа­лись бесплодны.

В 1847 г. был сделан заметный шаг вперед, причем, что вполне закономерно, Эдвардом Хинксом. При по­мощи копии сравнительно длинной древнеперсидской версии бехистунского списка, содержавшего солидное количество имен собственных, ему удалось прочитать ряд гласных, слогов и идеограмм, а также первое вави­лонское слово, не являвшееся именем собственным, — местоимение а-на-ку — «я», практически идентичное ивритскому аналогу. Однако его основное открытие, оказавшееся поворотным в расшифровке, произошло только в 1850 г. и в некоторой степени опиралось на на­блюдения Ботта, который, не ограничившись раскопка­ми, опубликовал в 1848 г. чрезвычайно подробное ис­следование о клинописных знаках. Ботта не пытался прочесть ни слова, хотя и преуспел в понимании зна­чения нескольких идеограмм. Его основной вклад ка­сался вариантов. После тщательного изучения и деталь­ного документирования он показал, что существует немалое число слов, которые, несмотря на сходное зву­чание и значение, написаны по-разному. Это попутное наблюдение о наличии вариантов написания и проло­жило путь работе Хинкса 1850 г., в которой он одним махом сумел объяснить тот невероятный факт, что ва­вилонский список содержал сотни знаков, и обосновал существование такого огромного количества вариантов. Ассиро-вавилонский (или, как он теперь назывался, аккадский) текст, утверждал Хинкс, имел не алфавит­ную систему, а слоговую и идеографическую, т. е. зна­ки могли быть слогами (согласный плюс гласный, и наоборот, или согласный плюс гласный плюс соглас­ный), объединенными различными способами в слова, либо один знак мог обозначать слово целиком.

Этот новый взгляд на вавилонское письмо значитель­но подстегнул расшифровку. И все же впереди были еще два важнейших лингвистических открытия, и оба они стали результатом усилий и изысканий другого нашего знакомого, Раулинсона. В 1847 г. он снова путешество­вал из Багдада в Бехистун и с риском для жизни и ко­нечностей перенес на бумагу вавилонскую версию, снаб­дившую его 112 строками, готовыми к расшифровке при помощи уже расшифрованного к тому моменту древне­персидского текста. Более того, в процессе работы он обнаружил еще одну существенную черту вавилонского письма, «полифонию», когда один и тот же знак мог означать более одного звука или «единицы» (достоин­ства). В результате Раулинсон теперь сумел правильно

прочесть около 150 знаков; он знал, как читаются и что означают почти 200 слов языка, который — теперь это стало совершенно очевидно — был семитским; он даже мог дать его примерную грамматическую схему.

Гениальные выводы Раулинсона были опубликованы в 1850—1851 гг. В 1853 г. Хинкс, опираясь на них, ус­пешно пополнил список еще сотней с лишним новых значений вавилонского письма, и теперь стало возмож­ным прочтение почти 350 единиц текста. Но принцип полифонии, привлеченный к расшифровке, вызывал со­мнения, подозрения и протест в ученых кругах, нападки на переводы Хинкса—Раулинсона как предвзятые и ник­чемные. Было трудно поверить, что древние люди обла­дали системой письма, где один и тот же знак мог обла­дать многими значениями, т. к. это, предположительно, могло сбить с толку читателя настолько, чтобы задача ка­залась невыполнимой. В этот трагический момент Юлис Опперт, последний из триумвирата, пришел на помощь. В 1855 г. он дал общий обзор состояния дел по расшиф­ровке на тот день, указал на правильность прочтений Хинкса—Раулинсона и добавил ряд новых знаков, име­ющих более одного значения. Он первым дал тщатель­ный анализ силлабария, подготовленного самими древ­ними писцами на табличках, найденных при раскопках библиотеки Ашшурбанипала в Ниневии, и широко при­менил его при переводе.

Его многочисленные трактаты, редакция текстов и полемика помогли утвердиться новой науке, теперь об­щеизвестной под названием ассириология (на основании того факта, что наиболее ранние раскопки велись в Се­верном Ираке, земле ассирийского народа), и внушить к ней глубокое уважение.

Судьбоносным, полным ярких событий 1857 г. стал для ассириологии. Все началось с выступления непро­фессионального ассириолога, В.Ф. Фокса Тальбота — математика и изобретателя. Его исследования интегри­рованных расчетов легли в основу современной фото­графии; но он был также любителем-ориенталистом. Он изучал публикации Раулинсона и Хинкса и даже опуб­ликовал свои переводы некоторых ассирийских текстов. Достав где-то еще неопубликованную копию надписи времен ассирийского царя Тиглатпаласара I (1116— 1076), он выполнил перевод и 17 марта 1857 г. в кон­верте с печатью отправил его в Королевское азиатское общество. Одновременно он предложил пригласить Хинкса и Раулинсона подготовить самостоятельные пе­реводы того же текста и так же, в запечатанном виде, представить их Обществу, чтобы получить возможность сравнить три независимых перевода. Общество так и поступило, послав приглашение также Юлису Опперту, находившемуся в то время в Лондоне. Все трое приня­ли предложение, и два месяца спустя печати на четы­рех конвертах с переводами были взломаны специально назначенным комитетом в составе пяти членов Коро­левского азиатского общества. Был опубликован отчет, где помимо всего прочего говорилось, что переводы Ра­улинсона и Хинкса были наиболее схожи, перевод Таль­бота был туманен и неточен и что перевод Опперта был значительно аннотирован и часто сильно отличался от версии его английских коллег. В целом вердикт был благоприятен для ассириологии; сходство четырех пере­водов было налицо, и надежность расшифровки под­твердилась.

Два года спустя, в 1859 г., Опперт опубликовал одну из наиболее важных научных работ «Расшифровка клинопис­ных текстов». Это было настолько ясное, доступное и ав­торитетное свидетельство ассириологии и ее достижений, что все нападки прекратились. В течение следующих деся­тилетий целый ряд ученых, особенно во Франции, Англии и Германии, издавали статьи, монографии и книги по всем направлениям новой дисциплины: языку, истории, рели­гии, культуре и пр. Тексты копировались и публиковались тысячами. Составлялись перечни знаков, глоссарии, сло­вари и грамматические справочники, писались бесчислен­ные сугубо специальные статьи по грамматике, синтакси­су и этимологии. Таким образом, изучение ассирийского языка, поначалу называемого вавилонским и теперь посте­пенно переименованного в аккадский — термин, проис­хождением обязанный самоназванию месопотамцев, — развивалось и зрело. Результатом явилось то, что теперь, в 1963 г., в процессе издания находятся два самостоятель­ных многотомных словаря: первый, на английском языке, издается Институтом востоковедения Чикагского универ­ситета, второй — на немецком, под международным пат­ронажем. Это венец более чем столетних научных накоп­лений.

Вавилонский! Ассирийский! Аккадский! И ни слова о Шумере и шумерах, а ведь книга посвящена именно им. К сожалению, до середины прошлого века никто не знал о существовании шумеров и шумерского языка. И нам сле­дует шаг за шагом проследить тот путь, который привел к довольно удивительному и неожиданному пониманию, что народ, именуемый шумерами, когда-то населял Месопота­мию. В 1850 г. Хинкс сделал сообщение в Британской ас­социации развития науки, в котором выразил некоторые сомнения относительно общего предположения о том, что клинописную грамоту изобрели населявшие Ассирию и Вавилонию семиты, которые этой грамотой пользовались. В семитских языках устойчивым элементом являются со­гласные, а гласные чрезвычайно вариабильны. Поэтому представляется неестественным, что семиты изобрели сил­лабическую систему орфографии, где гласные и согласные равно устойчивы. Существенной особенностью семитских языков является разница между мягкими и твердыми па­латальными и дентальными, клинописный же силлабарий отражает эту особенность неадекватно. Далее, если клино­пись изобрели семиты, должна быть прямая взаимосвязь между значениями слоговых знаков и семитскими слова­ми. Однако такие случаи крайне редки; было очевидно, что подавляющее количество слоговых значений клино­писных знаков восходило к словам либо элементам, не имеющим семитского эквивалента. И Хинкс заподозрил, что клинописная система письма была изобретена каким- то несемитским народом, предшествовавшим семитам Ва­вилонии.

Впрочем, довольно о Хинксе и его подозрениях. Два года спустя, в 1852 г., из заметки, опубликованной Хин- ксом, мы узнаем о том, что Раулинсон, изучив силлаба- рии, раскопанные в Куюнджике, пришел к заключению об их двуязычии, так что семитские вавилонские слова в них поясняли соответствующие слова совершенно но­вого, неизвестного доселе языка. Этот язык он назвал ак­кадским и причислил его «к скифским или тюркским». Здесь мы впервые узнаем о возможности существования несемитского народа и несемитского языка в Месопота­мии. В 1853 г. сам Раулинсон прочел лекцию в Королев­ском азиатском обществе, где утверждал наличие одно­язычных клинописных текстов на кирпичах и табличках в некоторых местах Южной Вавилонии, написанных на «скифском» языке. Двумя годами позже на лекции в том же Обществе он описал в некоторых деталях двуязычные силлабарии Куюнджика, полагая, что это «были ни бо­лее, ни менее чем сравнительные алфавиты, грамматики и словари ассирийского и скифского наречий. Вавилон­ские скифы, чье этническое название — аккадцы, веро­ятно, и являются изобретателями клинописи». Именно эти аккадцы, продолжал Раулинсон, «построили прими­тивные храмы и столицы Вавилона, поклоняясь тем же богам и населяя те же края, что и их наследники-семи­ты; но у них, похоже, разная номенклатура, как мифо­логическая, так и географическая». Что до языка этих «вавилонских скифов», куюнджикские таблички, сказал Раулинсон, «дают тома сравнительных примеров и до­словного перевода». Результатом его исследований это­го «примитивного» языка по двуязычным текстам стало заключение, что «вряд ли существует прямая преемствен­ность между этим примитивным языком и каким-либо из ныне существующих диалектов. Именная система не­сколько ближе к монгольскому и маньчжурскому типам, нежели к любой другой ветви семьи тюркских языков, но лексика их либо мало схожа, либо несхожа вовсе». Ко­роче, Раулинсон абсолютно точно утверждал существо­вание шумеров и их языка, хотя и называл их несколько ошибочно поначалу вавилонскими скифами, а потом ак­кадцами — термином, применяемым сегодня к семитам данной территории.

Правильным названием несемитского народа, изоб­ретшего клинопись, мы обязаны гению Юлиса Опперта, чей вклад во все аспекты ассириологии, особенно в изу­чение силлабариев, было выдающимся.

17 января 1869 г. Опперт прочитал лекцию на этно­графической и исторической секции Французского об­щества нумизматики и археологии, в которой объявил, что этот народ и его язык следует называть шумерами, основывая свои выводы на заголовке «Парь Шумера и Аккада», найденном в надписях времен ранних правите­лей; ибо, вполне справедливо утверждал он, названием Аккад именовался семитский народ Ассирии и Вавило­нии, следовательно, название Шумер относится к несе­митскому населению. Опперт даже пошел дальше в своих утверждениях на лекции: анализ структуры шумерского языка привел его к выводу о его близком родстве с ту­рецким, финским и венгерским языками, — блистатель­ное проникновение в структуру языка, который еще двадцать лет назад не существовал для научного мира.

Название «шумерский» не сразу было воспринято большинством ученых, занимавшихся клинописью, и термин «аккадский» был в употреблении на протяжении еще нескольких десятилетий. На самом деле был один известный ориенталист, Жозеф Галеви, который, вопре­ки всей очевидности обратного, отрицал самое существо­вание шумерского народа и языка. Начиная с 1870-х гг. и в течение более трех десятилетий он публиковал ста­тью за статьей, настаивая на том, что ни один народ, кроме семитов, никогда не владел Вавилоном и что так называемый шумерский язык был всего лишь искусст­венным изобретением самих семитов, предназначенным для иератических и эзотерических целей. Очень недо­лгий период его даже поддерживали несколько маститых ассириологов. Но все это сейчас не более чем историчес­кая подробность, потому что вскоре после дальновидных заключений Опперта относительно несемитского проис­хождения народа Вавилона и его языка начались раскоп­ки в двух точках Южной Вавилонии. Эти раскопки и утвердили шумеров на карте: статуи и стелы рассказали

об их физическом облике, а бесчисленные таблички и надписи — об их политической истории, религии, эко­номике и литературе.

Первые масштабные раскопки поселения шумеров было начаты в 1877 г. в местности Телло, на руинах древ­него Лагаша, французами под руководством Эрнеста де Сарзека. В период между 1877-м и 1900 гг. де Сарзек про­вел одиннадцать кампаний и успешно извлек множество статуй, в основном Гудеа, стел, из которых наиболее зна­чительны цилиндры Гудеа и тысячи табличек, многие из которых восходят к династии Ур-Нанш. В 1884 г. была начата публикация огромного тома «Открытия в Халдее Эрнеста де Сарзека» Леона Хьюзи в сотрудничестве с вы­дающимися эпиграфистами Артуром Амио и Франсуа Туро-Данженом. Французы периодически возобновляли раскопки в Лагаше: с 1903-го по 1909 г. под руководством Гастона Кро; с 1929-го по 1931 г. — под руководством Ген­ри де Женуйяка и с 1931-го по 1933 г. — Андре Парро. Всего французы провели в Лагаше 20 полевых кампаний. Итоги кратко суммированы в наиболее ценном справочни­ке Андре Парро «Телло» (1948), где также дана полная подробная библиография всех публикаций, так или иначе имеющих отношение к этим раскопкам.

Вторые крупные раскопки шумерского поселения про­водились Пенсильванским университетом. Это была пер­вая американская экспедиция такого рода в Месопотамии. На протяжении 80-х гг. XIX в. в американских универси­тетских кругах велись дискуссии о целесообразности аме­риканской экспедиции в Ирак, где британцы и французы делали столь невероятные открытия. И только в 1887 г. Джону П. Петерсу, профессору иврита Пенсильванского университета, удалось добиться моральной и финансовой поддержки университетских и околоуниверситетских лиц с целью снабжения и поддержки археологической экспе­диции в Ирак. Выбор пал на Ниппур, один из самых боль­ших и важных холмов Ирака, где и состоялись четыре долгие и изнурительные кампании в период с 1889-го по 1900 г. — первая под руководством Петерса, затем Дж. Хейнса (поначалу фотографа экспедиции) и, наконец,

под началом известного ассириолога Х.В. Хилпрехта, быв­шего эпиграфиста в первой поездке.

Трудности и неудачи преследовали экспедицию. Один молодой археолог погиб в поле, и не было года, когда тот или иной член группы не перенес бы тяжелую болезнь. Тем не менее, несмотря на препятствия, раскопки про­должались, и экспедиция достигла огромных, в некото­ром роде даже уникальных результатов. Главные дости­жения сосредоточились в сфере письменности. В ходе работы ниппурская экспедиция нашла около тридцати тысяч табличек и фрагментов, большая часть которых написана на шумерском языке и возраст которых исчис­ляется более чем двумя тысячами лет, начиная со второй половины 3-го до последнего века 1-го тысячелетия до н. э. Публикации некоторых материалов начались уже в 1893 г. в соответствии с перспективным и долгосрочным планом Хилпрехта, где помимо него самого предполага­лось участие многих ученых. Не все запланированные тома увидели свет; как случается со многими гранди­озными проектами, возникли непредвиденные обсто­ятельства и сложности, помешавшие его полному осу­ществлению. Но внушительное количество томов все же появилось, и эти публикации оказали неоценимую по­мощь исследователям клинописи. Это возвращает нас к разговору о шумерологии и ее развитии в период, по­следовавший за открытиями трех ее пионеров: Хинкса, Раули неона и Опперта.

До раскопок в Лагаше и Ниппуре практически весь исходный материал для изучения шумеров и их языка состоял из двуязычных силлабариев и подстрочников, найденных в библиотеке Ашшурбанипала на руинах Ни­невии, и затем опубликованных в различных разделах пяти увесистых томов, озаглавленных «Клинописные надписи Западной Азии» под редакцией Раулинсона. Но этот материал датируется VII в. до н. э., спустя более чем тысячелетие после исчезновения шумерского народа как политического единства и шумерского языка как языка живого. Конечно, были образцы письменности с места раскопок шумерских поселений, доступные в Европе, но они представляли собой в основном серию кирпичей, табличек и цилиндров шумерского и постшумерского пе­риодов, попавших в Британский музей и малосодержа­тельных. Раскопки в Лагаше и Ниппуре предоставили в распоряжение ученых тысячи непосредственно шумерс­ких надписей, которые теперь можно было попытаться перевести и интерпретировать с помощью весьма при­близительных грамматических правил и лексических данных, добытых на материале куюнджикских двуязыч­ных силлабариев и подстрочников. Подавляющее боль­шинство надписей из Лагаша и Ниппура носило адми­нистративный, экономический и правовой характер, с описями всех видов и размеров, письменные обязатель­ства (расписки) и рецепты, акты продаж, брачные кон­тракты, завещания и судебные решения. И по этим документам можно было составить некоторое представ­ление о социальной и экономической системе шумерс­кого общества. Эти документы также содержали сотни имен людей, божеств и мест, представлявших определен­ную ценность для изучения религии шумеров. Еще бо­лее ценными стали сотни текстов клятв на статуях, стелах, конусах и табличках, которые были принципи­ально важны для изучения шумерской политической истории. Многие лексические и грамматические, особен­но найденные в Ниппуре, тексты — предшественники более поздних двуязычных надписей из Куюнджика — стали бесценным материалом для изучения шумерского языка. Наконец, в Ниппуре были найдены тысячи таб­личек и фрагментов с шумерскими литературными тек­стами; и хотя они оставались малопонятными в течение многих десятилетий после их обнаружения, Хилпрехт, ознакомившись и зарегистрировав большое их количе­ство, осознал их значение для истории религии и ли­тературы. Не будет преувеличением утверждать, что пря­мым следствием раскопок в Лагаше и Ниппуре стала возможность публикации в 1905 г. эпохального труда Франсуа Туро-Данжена («Письменные памятники Шу­мера и Аккада») и Арно Пёбеля («Основы шумерской грамматики») в 1923 г.

Конечно, оба эти труда ученые построили на усилиях и вкладах своих предшественников и современников; в на­уке не существует иного пути для развития продуктивной научной деятельности. Назовем лишь нескольких наибо­лее выдающихся личностей. Это англичанин А.Х. Сэйс, издавший в 1871 г. первый моноязычный шумерский до­кумент, а именно надпись Шульт, содержащую двенад­цать строк, а также указавший в подробном филологичес­ком комментарии на несколько важных особенностей шумерского языка. Это и Франсуа Ленорман с его мону­ментальными «Аккадскими исследованиями (очерками)», начатыми в 1873 г. Это и Пауль Хаупт, который скопиро­вал множество шумерских двуязычных и моноязычных надписей в Британском музее и внес существенный вклад в изучение шумерской грамматики и лексикографии. Да­лее, Р.Е. Бруннов: он составил перечень шумерских зна­ков и их прочтений и на материале доступных в то время двуязычных табличек создал наиболее полный словарь шу­мерских слов, имеющий принципиальную важность для всех лексикографов с момента опубликования в 1905 гг. до наших дней, хотя он и дополнен рядом глоссариев, подго­товленных другими учеными, чтобы идти в ногу со време­нем. Это Ж.Д. Принс, опубликовавший первый суще­ственный шумерский лексикон в 1905 г.; и Фридрих Делитцш, составивший шумерскую пзамматику и шумер­ский глоссарий, основанный скорее на корнях слов, неже­ли на отдельных знаках и правилах их чтения.

Но именно «Письменные памятники Шумера и Акка­да» Туро-Данжена 1905 г. издания и появившийся уже через два года перевод на немецкий язык под названием «Die sumerischen und akkadischen Konigsinschriften» («Над­писи шумерских и аккадских царей») оказались поворот­ным пунктом в развитии науки о шумерах. Это блиста­тельный компендиум прямых переводов и лаконичных примечаний, мастерский дистиллят накопленных шуме- рологией знаний на тот момент времени, полностью лишенный личного, оригинального вклада Туро-Данже­на; и даже спустя пять десятилетий изучения клинопи­си этот труд остается непревзойденным и, вероятно, та­ковым останется. «Основы шумерской грамматики» Пё- беля стали для шумерской грамматики тем же, чем была книга Туро-Данжена для политической истории и ре­лигии. Основанная на кропотливом, тщательном, все­охватном и дотошном изучении шумерских текстов, как двуязычных, так и моноязычных, всех периодов «клас­сического» языка 3-го тысячелетия до н. э. вплоть до позднего «литературного» шумерского языка 1-го тыся­челетия до н. э. (переводы надписей с 1-го по 35-е при­ложений в основном опираются на эти исследования), «Грамматика» Пёбеля отличается твердой логикой в вы­явлении фундаментальных принципов и правил шумер­ской грамматики, иллюстрируя их по существу и, по возможности, наиболее полно. Результатом самостоя­тельных исследований Пёбеля, а также других ученых, особенно Адама Фалькенштейна и Торкилда Якобсена, стал ряд дополнений и уточнений, и предстоящие иссле­дования в свое время, несомненно, выльются в модифи­кации некоторых положений «Грамматики». Но в целом труд Пёбеля выдержал испытание временем и, несмотря на постоянную страсть к не всегда оправданным изме­нениям в терминологии и номенклатуре, надолго оста­нется краеугольным камнем всех конструктивных усилий в области шумерской грамматики.

Грамматика Пёбеля, однако, написана с позиций ло­гики, а не педагогики, поэтому ею не могут воспользо­ваться новички, которым хотелось бы самостоятельно изучать шумерский язык. Небольшая книга, вполне при­годная для этой цели, — «Книга для чтения на шумерс­ком языке» С.Дж. Гэдца; однако она была впервые опуб­ликована в 1924 г. и настоятельно требует современной редакции. Другая полезная с педагогической точки зре­ния грамматика — это «Шумерская грамматика» Антона Даймеля, переизданная в 1939 г., хотя она и сильно стра­дает искусственным подходом к проблемам перевода шу­мерских текстов. В сфере лексикографии «Шумерский лексикон» того же автора, основанный преимуществен­но на компиляции работ Бруннова и других авторов, не­заменим для студентов, хотя пользоваться им следует

весьма критически и разборчиво. Наиболее перспектив­ные фундаментальные труды по лексикографии, которые сейчас находятся в процессе подготовки, — это «Мате­риалы по шумерскому лексикону: словарь и справочные таблицы» Бенно Ландсбергера, главы ассириологов. Во­семь томов, включающих самые современные подборки последних силлабариев, словарей и лексических дву­язычных справочников, а также их шумерские перво­источники, уже появились под патронажем Папского библейского института в Риме, учреждения, которому исследователи клинописи очень признательны за опеку исследований в области шумерологии в течение после­дних пятидесяти лет.

Оставим шумерские лингвистические изыскания и об­ратимся вновь к археологии, чтобы коротко суммировать итоги некоторых наиболее важных раскопок на шумерс­ких поселениях, так благоприятно начавшихся Лагашем и Ниппуром. В 1902—1903 гг. немецкая экспедиция под руководством Роберта Кольдевея работала в Фара, древ­нем Шуруппаке, на родине героя легенды о потопе — Зиусудры, и обнаружила большое количество админист­ративных, экономических и лексических текстов, отно­сящихся к XXV в. до н. э.; таким образом, они старше, чем надписи династии Ур-Нанш, найденные в Лагаше. Экономические тексты включали продажу домов и уго­дий, что указывало на существование частной собствен­ности в Шумере, особенность жизни шумеров, долгое время остававшаяся предметом раздоров в среде ориен­талистов. Лексические тексты из Фара также обладали особой ценностью для истории цивилизации, т. к. они указывали на существование шумерских школ уже в XXV в. до н. э., а возможно, и ранее. Археологи также обнаружили ряд частных и общественных построек, гробницы, огромное число ваз из камня, металла и тер­ракоты и множество цилиндрических печатей. В 1930 г. экспедиция Пенсильванского университета под руковод­ством Эрика Шмидта вернулась в Фара, но новые наход­ки не отличались от тех, что появились 30 лет назад. Мне, тогда молодому и неопытному, посчастливилось быть в этой экспедиции эпиграфистом. Тексты многих табличек из Фара изучали и публиковали Антон Дай- мельм и французский шумеролог Р. Жестен.

В 1903 г. экспедиция Чикагского университета под руководством Е.Дж. Бэнкса проводила раскопки в Бис- майе, на месте столицы Лугалланнемунду под названи­ем Адаб. Здесь тоже было найдено большое число древ­них табличек, схожих с найденными в Фара по форме и содержанию. Бэнкс также раскопал остатки нескольких храмов и дворцов, многочисленные письменные обеты и статую под названием Лугальдалу, относящуюся пример­но к 2400 г. до н. э. Главной публикацией с результата­ми этой экспедиции стал том Института востоковедения, содержащий тексты, скопированные Д.Д. Лакенбилом, представляющие особую ценность для истории Шумера эпохи Саргона и досаргоновского периода.

С 1912-го до 1914 г. французская экспедиция под руко­водством выдающегося ученого в области клинописи Анри де Женуйяка проводила раскопки в Кише, городе, которо­му первому после потопа было даровано царство. Первая мировая война положила конец этим работам, но в 1923 г. англо-американская экспедиция, возглавленная еще од­ним известным специалистом по клинописи Стивеном Лэнгдоном, вернулась в Киш и проработала там десять сезонов подряд. Археологи вскрыли несколько монумен­тальных зданий, зиккуратов, кладбищ и нашли много таб­личек. Целый ряд публикаций был издан Полевым музеем по археологическим материалам и Оксфордским универ­ситетом по материалам эпиграфическим. Небольшой кон­тингент экспедиции Киша также провел быстрые работы в находившемся поблизости местечке Йемдет-Наср, на холме, скрывавшем руины города, чье древнее название до сих пор неизвестно. В ходе этих довольно незначительных раскопок на небольшом участке археологам посчастливи­лось обнаружить несколько сотен табличек и фрагментов со знаками полупиктографического характера. Таблички датировались примерно 2800 г. до н. э. и, таким образом, оказались самыми ранними из найденных к тому времени шумерских письмен, представленных в достаточном объ­еме. Эти таблички, скопированные и опубликованные Стивеном Лэнгдоном, стали поворотным пунктом в шу­мерских эпиграфических исследованиях.

Мы подошли к месту, называемому Варка современны­ми арабами и Урук древними шумерами и аккадцами. Это библейский Эрех, и сегодня здесь ведутся наиболее систе­матические и научные раскопки, которые по праву мож­но назвать фундаментальными для, так сказать, «страти­графических» исследований истории и культуры Шумера.

Систематические раскопки были впервые начаты здесь немецкой экспедицией под руководством Юлиуса Йорда­на. После неизбежного перерыва, вызванного Первой мировой войной, экспедиция вернулась туда в 1928 г. и продолжала работу вплоть до Второй мировой войны. В те­чение этого периода в штате экспедиции состояли многие выдающиеся эпиграфисты, в их числе Адам Фалькен- штейн, плодовитый и видный ученый в области шумеро- логии за последние тридцать лет. Именно иерихонская экспедиция создала что-то вроде сравнительного датиро­вания всех шумерских находок, выкопав яму глубиной примерно 20 метров на определенном участке, опустив­шись до девственных почв и тщательно изучив и рассор­тировав находки многочисленных слоев и периодов, начи­ная с самых ранних поселений и завершая серединой 3-го тысячелетия до н. э. Были обнажены древнейшие шумер­ские монументальные постройки, датированные пример­но 3000 г. до н. э. Среди многочисленных менее крупных находок — украшенная культовыми сценами алебастровая ваза почти метровой высоты, очень характерная для ран­них шумерских обрядов и ритуала; также была найдена мраморная женская голова в натуральную величину, отно­сящаяся примерно к 2800 г. до н. э., — свидетельство того, что ранняя шумерская скульптура в целом достигла небы­валых творческих высот. В одной из ранних храмовых по­строек были обнаружены более тысячи пиктографических табличек, давших возможность проследить клинописную систему письма в глубь веков, вплоть до самых ранних ее стадий. Многие из этих табличек были опубликованы в роскошном томе, подготовленном с великой тщательнос­тью Адамом Фалькенштейном после подробного исследо­вания. В 1954 г. немецкая экспедиция вернулась в Эрех и продолжила вести тщательные и методичные раскопки, которые, несомненно, принесут Эреху — городу великих шумерских героев — славу краеугольного камня месопо­тамской археологии во всех ее аспектах: архитектуре, ис­кусстве, истории, религии и эпиграфии.

Из библейского Эреха мы переместимся в библейский Ур, или Урим, как его называли сами шумеры, город, в котором раскопки велись с 1922-го по 1934 г. с мастер­ством, аккуратностью и фантазией сэра Леонарда Вулли. Вулли не раз возвращался к описанию своего открытия в Уре, и для профессионалов, и для дилетантов-любителей, но мы упомянем здесь только его последнюю работу 1954 г., «Раскопки в Уре». Благодаря ему слова «гробницы», «зик- кураты» и «потоп» становятся почти бытовыми. Менее из­вестен, но не менее значителен научный вклад эпиграфи­стов экспедиции, Гэдда, Леона Легрэна, Э. Барроуса, копировавших, изучавших и публиковавших основной корпус письменных документов, найденных в Уре, доку­ментов, проливших новый свет на историю, экономику, культуру не только Ура, но и Шумера в целом.

Рядом с Уром, всего в четырех милях к северу, распо­ложен отлогий холм, известный как Эль-Обейд, который, несмотря на размер, сыграл значительную роль в месопо­тамской археологии. Впервые исследованный Х.Р. Хол­лом, сотрудником Британского музея, в 1919 г., а позже методично вскрываемый Леонардом Вулли, он, как выяс­нилось, был частью доисторического холма, содержащего свидетельство присутствия первых иммигрантов в этих краях. Эти люди, получившие условное название обейды (от названия холма Эль-Обейд), производили и использо­вали особые монохромно окрашенные предметы и изделия из кремня и обсидиана, которые позже были обнаружены в самых глубинных слоях нескольких раскопов Месопота­мии. Вулли также открыл здесь небольшой храм богини Нинхурсаг, который в дополнение к наглядному представ­лению о том, каким был небольшой провинциальный храм в середине 3-го тысячелетия, безоговорочно доказал, что

так называемая Первая династия Ура, воспринимаемая большинством ученых как легендарная, реально существо­вала; это открытие, таким образом, помогло переосмыс­лить практически повальный скептицизм в отношении важнейшего Царского списка, давшего, в свою очередь, более четкое представление о шумерской политической истории.

В крайней северо-восточной точке Шумера, к восто­ку от Тигра и на некотором расстоянии от проторенных троп, по меркам шумерологии, лежат несколько холмов, привлекавших внимание Генри Франкфорта, одного их известнейших в мире археологов, вдумчивого историка искусства и философски ориентированного ученого, чья безвременная смерть была невосполнимой потерей для востоковедения. Между 1930-м и 1936 гг. он провел тща­тельные, методичные раскопки холмов Асмар, Хафая и Аграб и раскопал храмы, дворцы и частные дома, таблич­ки, цилиндрические печати и наиболее впечатляющую серию скульптур, некоторые из которых относились к 2700 г. до н. э. — всего примерно на век младше знаме­нитой головы из Эреха. Среди сотрудников Франкфорта были Пиньяс Делугас, археолог с большим опытом, ныне директор музея при Институте востоковедения; Сетон Ллойд, ставший советником Иракского управления по древностям и принимавший участие в раскопках самого большого количества шумерских поселений по срав­нению с любым другим здравствующим археологом; Торкилд Якобсен, ученый редкого дарования, равно све­дущий в археологии и эпиграфии. Результаты этих рас­копок периодически появляются в серии прекрасных публикаций Института востоковедения, которые замеча­тельны своими подробными и превосходно иллюстриро­ванными материалами по архитектуре, искусству и пись­менности.

С 1933-го по 1956 г. прерывавшаяся только раз на вре­мя Второй мировой войны Луврская экспедиция под на­чалом Андре Парро, археолога, который в определенном смысле перевернул последнюю страницу книги о Лага- ше, проводила раскопки в Мари, городе, расположенном в среднем течении Евфрата, к западу от территории, счи­тавшейся непосредственно шумерской. И результаты были невероятны и неожиданны. Там расположен город, население которого с самых ранних времен по сей день составляли семиты, судя по тому, что все таблички, най­денные в Мари, аккадского происхождения; тем не ме­нее в культурном отношении город трудно отличить от шумерского: тот же тип храмов, зиккуратов, скульптуры, инкрустации, даже на статуэтке певца нацарапано истин­но шумерское имя Ур-Нанш, то самое имя, которое но­сил основатель древнейшей из известных лагашских династий. Ведущим эпиграфистом Луврской экспедиции был бельгийский ученый, специалист по клинописи, Жорж Доссен, который совместно с Парро издает особо значительный многотомник по письменным памятникам Мари; в этом проекте также принимают участие многие французские и бельгийские ученые. И вновь французы, на чьем счету Лагаш и Мари, одерживают верх в архео­логии и исследованиях Месопотамии.

В годы войны, когда иностранные экспедиции были неактуальны и практически невозможны, Иракское управ­ление древностей, которое из небольшого собрания пре­вратилось в прекрасное представительство археологов, эпиграфистов, регистраторов и реставраторов и которое поддерживает археологию Месопотамии на хорошем науч­ном уровне, снарядило три самостоятельные экспедиции, своевременные и важные для изучения Шумера. В холме Укер, останках города, древнее название которого до сих пор неизвестно, экспедиция, возглавленная Фуад Сафа- ром, вскрыла в период 1940—1941 гг. первый из известных шумерских храмовс росписями, цветными фресками, по­крывающими внутреннюю поверхность стен и алтарь. Так­же были найдены несколько обейдских домов и некоторое количество архаических табличек. В Телль-Хармаль, не­большом холме примерно в шести милях к востоку от Баг­дада, Taxa Бакир, бывший тогда директором Иракского музея, вел раскопки с 1945-го по 1949 г. и, к удивлению ученых всего мира, нашел более двух тысяч табличек, сре­ди которых были прекрасно сохранившиеся «учебники» по лексике и математике, а также храм. А в южной оконеч­ности Шумера, в древнем Эриду, обители Энки, шумер­ского бога мудрости, Фуад Сафар вел раскопки в 1946— 1949 гг., обнаружив там древнейшую обейдскую керамику, кладбище и два дворца середины 3-го тысячелетия до н. э. Храм Энки позволил проследить историю создания храмо­вых зданий начиная с древнейшей строительной фазы, примерно 4000 г. до н. э. Печально, но в Эриду не было найдено ни одной таблички — странное обстоятельство для города, где верховным божеством был бог мудрости.

В послевоенные годы состоялись всего две крупные иностранные экспедиции по раскопкам в Шумере. Нем­цы вернулись в Эрех. Американцы, усилиями в основном Торкилда Якобсена, направились в Ниппур и в течение последующих сезонов расчищали храм Энлиля, попутно раскрыли более тысячи табличек и фрагментов (около пятисот из них — литературные произведения) и начали расчистку храма богини Инанны. Но будущее археоло­гии Шумера в Ираке сосредоточено теперь в руках са­мих иракцев, и есть все основания полагать, что ирак­ские ученые и археологи не отступятся и не станут пренебрегать историей своих далеких предков, так мно­го сделавших не только для Ирака, но и для человече­ства в целом.

На сем мы завершаем краткий обзор истории рас­шифровки и археологии, связанной с Шумером и шуме­рами. Прежде чем обратиться к истории Шумера, пред­мета нашей следующей главы, читатель должен хотя бы иметь общее представление о проблеме, которая наибо­лее волнует археологов Ближнего Востока и историков: проблеме хронологии. Этот вопрос не удалось разрешить и с помощью углеродного метода определения датиро­вок; из-за чисто физических и механических факторов результаты этого метода часто оказывались неоднознач­ными и дезориентирующими, не говоря уже о том, что в случае Нижней Месопотамии допустимая погрешность слишком высока, чтобы на том успокоиться.

В целом первоначальные даты, приписанные шумер­ским правителям и памятникам, были чрезмерно завы-

шены. В какой-то степени это происходило по вполне понятной склонности археологов заявлять о глубокой древности своих находок. Но в основном это происхо­дило благодаря доступным источникам, особенно не­скольким династическим спискам, составленным самими древними шумерами и вавилонянами; их часто воспри­нимали хронологическим перечнем династий правите­лей, о которых из других источников ныне известно как о современниках полностью или частично. Поскольку до сих пор не существует единого мнения на сей счет, да­тировки по Шумеру сейчас сильно занижены по сравне­нию с более ранними историческими монографиями и популярными изданиями, порой на полтысячи лет.

Две ключевые даты для шумерской хронологии — это конец Третьей династии Ура, когда шумеры утратили свое политическое господство в Месопотамии, и начало прав­ления Хаммурапи в Вавилоне, когда, несмотря на все уси­лия, шумеры перестали быть единым политическим, этни­ческим и лингвистическим целым. Последняя дата, как сейчас принято считать, — примерно 1750 г. до н. э. с по­грешностью пятьдесят лет. Что касается временного про­межутка между этой датой и концом Третьей династии Ура, существует много письменных подлинников, чтобы с полным основанием утверждать, что он составлял прибли­зительно 195 лет. Таким образом, конец правления Тре­тьей династии Ура можно датировать 1945 г. до н. э. плюс- минус пятьдесят лет. Отсчитывая от этой даты в прошлое и опираясь на достаточное количество исторических све­дений, хронологических таблиц и синхронных свиде­тельств разного рода, мы приходим примерно к 2500 г. до н. э., правителю по имени Месилим. Кроме того, вся хронология полностью зависит от археологического, стра­тиграфического и этнографического вмешательства и вы­водов разного рода, а также углеродных тестов, которые, как уже говорилось, не оправдали себя в качестве решаю­щего и окончательного метода оценки, как это предпола­галось.

<< | >>
Источник: Крамер Самюэль. Шумеры. Первая цивилизация на Земле. 2003

Еще по теме Глава I АРХЕОЛОГИЯ И РАСШИФРОВКА:

  1. Накопление эмпирического материала.
  2. I. СТРАХ БОЖИЙ
  3. 1. ОТКРЫТИЕ ХЕТТОВ
  4. Р
  5. Кошеленко Г.А., Маринович Л.П. Лысенковщина, фоменковщина - далее везде?
  6. ПОДМЕНА ЖАНРА
  7. «СМЕЛАЯ НАУЧНАЯ МЫСЛЬ»
  8. Междуречье: бесконечная смена эпох
  9. Семь претендентов на золотой гроб
  10. Загадки гробницы Тутунхамона
  11. Бронзовый век западной части Евро
  12. Гл а в а 12 РЕГИОН: РЕАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТ ИЛИ «МУСОРНЫЙ ящик»?
  13. Глава i Вавилонские писцы
  14. Как не стать жертвой академической травли
  15. НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИВ Р/ БОТАХ СОВЕТСКИХ УЧЕНЫХ
  16. Глава четвертая НАЧАЛЬНЫЕ ЭТАПЫ ИСТОРИИ ПЕРВОБЫТНОГО ОБЩЕСТВА. ПЕРВОБЫТНОЕ СТАДО
  17. ПОЗДНИЙ ПАЛЕОЛИТ
  18. Библиография
  19. Глава I АРХЕОЛОГИЯ И РАСШИФРОВКА