<<
>>

Глава 4 РЕЛИГИЯ: ТЕОЛОГИЯ, ОБРЯД, МИФ

На протяжении 3-го тысячелетия до н. э. шумеры вы­работали религиозные идеи и духовные концепции, ко­торые оказали огромное влияние на современный мир, особенно через иудаизм, христианство и магометанство.
На интеллектуальном уровне шумерские мыслители и святые отцы, в результате размышлений о происхожде­нии и природе вселенной и ее modus operandi, разрабо­тали космологию и теологию, которая была столь убеди­тельна, что стала базовым кредо и догмой большей части Ближнего Востока. На практическом и функциональном уровнях шумерские священники и святые создали отли­чающийся живописностью и разнообразием комплекс обрядов, ритуалов и церемоний, призванный служить и угождать богам, а также давать эмоциональный выход человеческой любви к празднествам и зрелищам. С эс­тетической точки зрения необразованные шумерские менестрели и барды, как и их позднейшие преемники, поэты и писатели эдуббы, создали то, что при всей от­рывочности сведений является богатейшей мифологией Древнего Ближнего Востока, примеряющей богов к че­ловеческим меркам, но с пониманием, деликатностью и, помимо прочего, оригинальностью и фантазией.

Начнем с космогонии и теологии. Выражаясь науч­но, шумерские философы и мыслители имели в своем распоряжении только самые рудиментарные и поверх­ностные представления о природе вселенной и методах ее действия. В глазах шумерских учителей и святых от­цов главными компонентами Вселенной (в более узком смысле этого слова) были небо и земля; и правда, их термин для Вселенной — ан-ки — это сложное слово, означающее небо-земля. Земля представлялась плоским диском под обширным пустым пространством, полнос­тью замкнутым в твердую поверхность куполообразной формы. Из чего была сделана эта небесная сфера, до сих пор неизвестно; судя по шумерскому названию оло­ва небесный металл, возможно, из олова. Между небом и землей предполагалась некая субстанция, называемая лиль, слово, приблизительное значение которого — ве­тер, воздух, дыхание, дух, наиболее существенные его свойства — движение и расширение, поэтому оно при­мерно соответствует нашему понятию атмосфера.

Солн­це, луна, планеты и звезды предположительно состояли из того же вещества, что и атмосфера, но были наде­лены свойством свечения. Со всех сторон, и снизу и сверху, землю-небо окружало бесконечное море, в кото­ром вселенная неким образом пребывала фиксирован­ной и неподвижной.

На этих основополагающих фактах, касающихся струк туры вселенной, фактах, которые казались шумерским мыслителям очевидными и непреложными, была создана соответственная космогония. Во-первых, решили они, су­ществовало первичное море, чему свидетельством мнение о море как о первопричине и перводвигателе; вопрос о том, что предшествовало этому морю во времени и про­странстве, тогда не ставился. В этом первичном море не­ким образом зародилась вселенная, то самое земля-небо, состоящая из куполообразного неба, водруженного над плоской землею и соединенного с ней. Между ними, од­нако, была подвижная и расширяющаяся атмосфера со светящимися небесными телами, луной, планетами и звез­дами. После разделения неба и земли и создания светонос­ных астральных объектов возникла растительная, живот­ная и человеческая жизнь.

Управлял, руководил и надзирал за вселенной, как полагала шумерская теология, пантеон, представляющий собой группу живых существ, по форме схожих с чело­веком, но при этом превосходящих его и бессмертных; через невидимый смертным глаз они направляли и кон­тролировали космос в соответствии с хорошо разрабо­танным планом и предписанными законами. Великие сферы — небо, земля, море и луна; главные небесные тела — солнце, луна и планеты; атмосферные явления — ветер, буря, ураган и пр.; наконец, на земле такие при­родные образования, как река, гора, равнина, такие культурные единства, как город и государство, а также плотина и канал, поле и ферма, и даже приспособления типа топора, изложницы для кирпичей, плуга, — все это находилось под покровительством того или иного антро­поморфного, но надчеловеческого существа, направляв­шего их действия в соответствии с установленными пра­вилами и руководствами.

За этим положением-аксиомой шумерского теолога крылось, несомненно, логическое, пусть, возможно, и невысказанное убеждение, т. к. вряд ли сам он видел кого-либо из этих человекоподобных существ собствен­ными глазами. Наш теолог, возможно, сделал свои вы­воды, исходя из человеческого общества, как он его знал, и перенес известное на неизвестное. Он заметил, что земли и города, дворцы и храмы, поля и фермы, коро­че, все возможные установления и предприятия создают­ся и курируются, управляются и контролируются живы­ми человеческими существами; без них земли и города становятся пустынны, храмы и дворцы разрушаются, поля и угодья превращаются в пустыни и дичают. Есте­ственно поэтому, что космос со всеми его проявления­ми должен также планироваться и находиться под при­смотром, руководством и контролем живых существ в форме человека. Но поскольку космос гораздо обширнее, чем все вместе взятые сферы обитания человека, и его устройство гораздо сложнее, эти живые существа, веро­ятно, должны быть гораздо сильнее и эффективнее, чем простые смертные. Наконец, они должны быть бессмер­тны; иначе космос превратится в хаос после их смерти, и миру наступит конец, каковая перспектива по извест­ным причинам не отвечала интересам шумерской мета­физики. Каждое такое невидимое антропоморфное и в то же время сверхчеловеческое бессмертное существо назы­валось у шумеров словом дингир, что переводится как бог.

Как функционировал этот божественный пантеон? Первое, что приходило в голову рассудительным шуме­рам, — это что боги в составе пантеона были неодина­ковы по значимости и рангу. Бог, отвечающий за руби­ло или кирпичную форму, вряд ли мог претендовать на равенство с богом в ранге ответственного за солнце. Так же как божество плотин или канав — на равенство с бо­гом, отвечающего за землю в целом. А потому, опять же по аналогии с политической организацией человеческо­го государства, было естественно предположить, что во главе пантеона должно стоять божество, почитаемое ос­тальными в качестве царя и правителя. Таким образом, шумерский пантеон функционировал как ассамблея во главе с царем; самые важные группы в этой ассамблее состояли из семи богов, «вершащих судьбы», и пятиде­сяти божеств, известных как «великие боги». Но более важное деление, установленное шумерскими теологами внутри пантеона, — на креативные (т. е. творящие, со­здающие) и некреативные божества; это понятие было следствием их космологических взглядов. Согласно этим взглядам, базовым компонентом космоса являются зем­ля и небо, море и атмосфера; любое другое космическое явление существует только в их пределах. Отсюда логич­но предположить, что божества, отвечающие за небо, землю, море и воздух, — божества креативные и что каж­дое из этих четырех божеств создало все прочие косми­ческие единства в соответствии с разработанным ими планом.

Что касается техники создания, каковой наделялись эти божества, наши шумерские философы разработали докт­рину, ставшую догмой на всем Ближнем Востоке, доктри­ну созидающей силы божественного слова. Все, что нуж­но было сделать божеству, согласно этой доктрине, — это составить план, произнести слово и произнести имя. Это положение о созидающей силе слова было, вероятно, тоже результатом аналогий, основанных на созерцании челове­ческого общества: если царь людей мог достичь практичес­ки всего, чего хотел, повелением, т. е. не более чем словом из своих уст, то насколько более широкие возможности открывались для бессмертных сверхчеловеческих божеств, ответственных за четыре сферы вселенной! Но наверное, такое «простое» решение космологических проблем, в ко­торых оказывались важны лишь мысль и слово, — это, по сути, отражает характерное практически для всего челове­чества желание на чудодейственное исполнение несбыточ­ных надежд в моменты ударов судьбы и несчастий.

Подобным образом шумерские теологи утвердили то, что было для них приемлемым метафизическим решени­ем вопроса о том, что же поддерживало космические яв­ления и культурные феномены, однажды сотворенные, в рабочем и гармоническом состоянии, без конфликтов и путаницы. Это была концепция, связанная с шумерским словом ме, точное значение которого до сих пор не впол­не ясно. В целом оно означает набор правил и предписа­ний, данных каждой космической единице и культурному феномену с целью вечного поддержания их функции в со­ответствии с планами создавшего их божества. Короче, еще один сверхъестественный, но по большому счету не лишенный эффективности ответ на неразрешимый космо­логический вопрос, попросту скрывший фундаментальные сложности с помощью слоя в большинстве своем бессмыс­ленных слов.

Основной источник нашей информации о ме — это миф «Инанна и Энки: передача искусства цивилизации от Эриду Эреху». Автор стихов делит цивилизацию, как он ее знает, на более чем сто элементов, каждый из которых нуждается в ме, чтобы начать действие и поддерживать его. Он перечисляет сто с лишним ме четырежды на протяже­нии мифа. Но, несмотря на эти повторы, только шестьде­сят с небольшим распознаны, а некоторые из распознан­ных — отдельные слова, которые вне контекста дают лишь смутное представление об их истинном значении. Тем не менее многое остается, чтобы выявить характер и важность этих первых письменных попыток для анализа культуры, результатом которого становится внушительный перечень

того, что сейчас принято обозначать термином характер­ные черты и комплексы культуры. Как будет показано, эти пункты включают в себя различные институты, в том чис­ле жреческие, ритуальные параферналии, ментальные и эмоциональные оценки, а также всевозможные поверья и догмы.

Ниже приведен список распознанной части перечня точно в том порядке, в котором он дан древним шумер­ским писателем:

1) наделение правами, обладание властью эи, «энство», 2) праведность; 3) священная и постоянная корона; 4) цар­ский престол; 5) священный (почитаемый) скипетр; 6) зна­ки царского достоинства; 7) царская гробница; 8) пастуше­ство; 9) царская власть; 10) долгосрочный титул (звание) знатной дамы; 11) жреч. ин-т жрица; 12) жреч ин-т ишиб; 13) жреч ин-т лумах; 14) жреч. ин-т гуда; 15) правда; 16) схождение в нижний мир; 17) восхождение из ниж­него мира; 18) (евнух) кургарра; 19) (евнух) гирбадарра; 20) (евнух) сагурсаг; 21) (военный) штандарт; 22) потоп; 23) оружие (?); 24) совокупление; 25) проституция; 26) за­кон (?); 27) клевета (?); 28) искусство; 29) культовая зала; 30) «раб божий», прислужник в храме; 31) (музыкальный ин­струмент) гусилим; 32) музыка; 33) старшинство; 34) ге­роизм; 35) власть; 36) вражда; 37) прямота, бесхитростность; 38) разрушение городов; 39) оплакивание; 40) слияние сер­дец; 41) лживость; 42) искусство обработки металла; 47) письмо; 48) кузнечное дело; 49) кожевенное ремесло; 50) ремесло строителя; 51) ремесло плетения корзин; 52) мудрость; 53) внимание; 54) святое очищение; 55) страх; 56) ужас, устрашение; 57) ссора; 58) мир; 59) усталость; 60) победа; 61) совет; 62) тяжелое сердце; 63) правосудие, суд; 64) решение; 65) (музыкальный инструмент) лилис; 66) (музыкальный инструмент) уб; 67) (музыкальный инст­румент) мези; 68) (музыкальный инструмент) ала.

Шумерские боги, как они графически представлены в шумерских мифах, были полностью антропоморфны; даже самые могущественные и известные из них представлялись подобием человека по форме, мыслям и поступкам. Как человек, они замышляли и действовали, ели и пили, же­нились и образовывали семьи, вели обширное хозяйство и были не чужды человеческим страстям и слабостям. По преимуществу они предпочитали правду и справедливость лживости и насилию, но их мотивы совершенно неясны, и человек часто теряется, пытаясь понять их действия. Считалось, что они пребывали на «горе неба и земли, в месте, где восходит солнце», по крайней мере, тогда, ког­да их присутствие не было необходимым конкретно в том космическом звене, за которое они отвечали. О том, как они перемещались, источники не сообщают, хотя мы зна­ем, что божество луны путешествовало в челне, божество солнца — в колеснице или, согласно другой версии, пеш­ком, а бог бурь — на тучах. Часто пользовались лодками. Но шумерские мыслители, казалось, не сильно пеклись о столь практических и реалистических вещах; поэтому у нас нет информации о тех путях, которыми боги предположи­тельно прибывали в свои храмы и места почитания в Шу­мере и каким образом они реально осуществляли такие че­ловеческие действия, как прием пищи и питья. Вероятно, внимание священников было направлено исключительно на их статус, который они представляли и к которому от­носились с большим тщанием. Но вопрос о том, как пред­меты из камня, дерева и металла могут обладать скелетом, плотью и жизненным дыханием, их не волновал. Не бес­покоили их также и внутренние противоречия между бес­смертием и антропоморфизмом. Хотя боги наделялись бессмертием, запас их прочности тем не менее должен был быть ограничен: они могли смертельно заболеть, они сра­жались, бывали ранены и погибали. Несомненно, наши шумерские отцы разработали многочисленные теологичес­кие понятия в слабой попытке разрешить неувязки и про­тиворечия, присущие политеистической системе религии. Но, судя по имеющимся материалам, они никогда не из­лагали эти понятия в письменной систематической форме, а потому мы никогда не узнаем подробности. Во всяком случае, маловероятно, что они находили решение для мно­гих таких несоответствий. От духовных и умственных тер­заний их спасал тот факт, что многие вопросы, которые, по нашим понятиям, должны были бы тревожить их, про­сто не приходили им в голову.

Но к середине 3-го тысячелетия до н. э. мы находим сотни божеств у шумеров, по крайней мере их имена. Многие из этих имен нам известны не только из списков, составленных в школах, но и из перечней жертвоприноше­ний, изложенных в найденных за последний век таблич­ках, а также из формул типа «X. — пастух», «X. — великое сердце», «подобный X.», «слуга X.», «человек X.», «возлюб­ленный X.», «X. даровал мне» и пр., где X. — имя божества. Многие из таких божеств второстепенны по значению, т. е. жены, дети и слуги верховных божеств, как водится в человеческом обществе. Иные, вероятно, имена и эпите­ты хорошо известных божеств, которые нами пока неопо- знаны. Однако довольно большое число божеств в течение года почиталось жертвоприношениями, поклонением и молитвой. Из всех этих сотен божеств выделяются четыре главнейших: бог неба Ан (Эн), бог воздуха Энлиль, бог воды Энки и великая богиня-мать Нинхурсаг. Они обыч­но возглавляли список богов и выполняли важнейшие дей­ствия совместно; на божественных встречах и пирах они занимали почетные места.

Есть все основания полагать, что Эн, божество неба, одно время почитался шумерами как верховный прави­тель пантеона, хотя в доступных нам источниках, восхо­дящих к 2500 г. до н. э., это место, похоже, занимает бог воздуха Энлиль. Город-государство, в котором главен­ствующее положение Эн занимал, называлось Эрех, го­род, сыгравший исключительную политическую роль в истории Шумера и где незадолго до Второй мировой войны немецкая экспедиция раскопала сотни маленьких глиняных табличек, испещренных полупиктографиче- скими знаками примерно 3-го тысячелетия до н. э., пе­риода, непосредственно следующего за изобретением письменности. Эн почитался на протяжении тысячеле­тий, но постепенно утрачивал свое господство. Он пре­вращается в довольно незначительную фигуру пантеона и редко упоминается в более поздних гимнах и мифах.

когда власть в основном сосредоточилась в руках бога Энлиля.

Самым значительным божеством шумерского панте­она, игравшим главную роль в шумерских обрядах, ми­фах и молитвах, был бог воздуха Энлиль. Обстоятельства, приведшие к всеобщему признанию его верховенства в шумерском пантеоне, неизвестны; но в самых ранних распознанных текстах Энлиль уже фигурирует как «отец богов», «владыка небес и земли», «царь всех земель». Цари и правители похваляются, что именно Энлиль на­делил их властью над землями, дал земле процветание, а также предоставил им возможность завоевывать другие территории. Именно Энлиль называет имя царя, вруча­ет ему скипетр и одаривает его благосклонным взором.

Из более поздних мифов и гимнов мы узнаем, что Эн­лиль считался самым щедрым богом, отвечавшим за пла­нирование и воплощение наиболее продуктивных черт космоса. Это был бог, по велению которого наступал день, который сочувствовал людям, по замыслу которо­го на земле появились семена, растения и деревья, ко­торый давал богатство, изобилие и процветание земле. Энлиль дал человеку топор и плуг в качестве прототи­пов земледельческих орудий труда. Я специально под­черкиваю полезный характер деятельности Энлиля, что­бы устранить неточность, закравшуюся практически во все книги и энциклопедии по шумерской культуре и ре­лигии, а именно мнение о том, что Энлиль был свире­пым божеством разрушительных бурь, слово которого и дело всегда оборачивалось злом. Как это часто бывает, такое превратное представление по большей части про­исходит ввиду некой археологической случайности: сре­ди первых опубликованных шумерских текстов необыч­но большая доля ламентаций (плачей), в которых в силу необходимости Энлиль выполняет неблаговидную роль исполнителя решений совета богов, связанных с разру­шением чего-либо или ниспосланием бед. В результате у многих ученых создалось впечатление о нем как о же­стоком божестве-разрушителе, до сих пор не изжитое. На самом деле, если проанализировать гимны и мифы, —

некоторые из них вышли совсем недавно, — то становит­ся очевидным, что Энлилю воздается слава бога наиболее дружественного и по-отечески заботливого, пекущегося о безопасности и благополучии человечества, особенно, конечно, об обитателях Шумера. О глубоком благогове­нии шумеров перед Энлилем и его храмом, который на­ходится в Ниппуре и называется Экур, можно судить по гимну, текст которого только недавно стал достоянием широкой публики и в котором сказано так:

Энлиль, чье повеление простирается далеко, чье слово свято. Бог, чье решение непреложно, коему вверены судьбы,

Чей вышний глаз скользит по землям,

Чей вышний луч ищет сердце каждой земли,

Энлиль, кто сидит широко на белом престоле, на высоком

престоле,

Кто совершенствует законы власти, главенства и царствия, Боги Земли склоняются в страхе перед ним,

Боги небес смиренны перед ним...

Город (Ниппур), вид его внушает ужас и почтенный трепет, Неправедный, злой деспот,

.... доносчик,

Высокомерный, нарушитель согласия,

Он (Энлиль) не терпит их зла в городе,

Великой сети ...,

Он не позволяет злому и творящему зло избежать

(ускользнуть) его (Ниппура) пут.

Ниппур — прибежище, где обитает отец, Великая гора. Престол изобилия, Экур, что высится...

Высокая гора, чистое место...,

Его повелитель, Великая гора, Отец Энлиль,

Воздвиг свой трон в Экуре, высокой сени;

Храм, — его (храма) веления, как небо, нельзя опрокинуть, Его чистые обряды, как земля, неколебимы.

Его законы, как законы бездны (вод подземного мира), —

никто не смеет лицезреть их, Его «сердце» подобно далекому хранилищу святынь, Недостижимо, как зенит солнца...,

Его слова — молитвы,

Его речи — мольбы,

Его ритуал драгоценен,

Его пиры истекают жиром и молоком, ломятся от изобилия, Его сокровищницы даруют счастье и радость...

Дом Энлиля — это гора изобилия...;

Экур, дом из ляпис-лазури, высокая обитель,

Что внушает священный трепет,

Этот трепет и ужас простираются до небес,

Его тень раскинулась над всеми землями,

Его величие достигает сердца небес.

Все владыки и цари несут сюда святые дары, подношения.

Возносят молитвы, испрашивают благословения и излагают

просьбы.

Энлиль, пастырь, к которому устремлены ваши взоры,

Кого вы призывали и превозносили на земле.

Кто простирает перед вами иностранные земли,

едва ступает на них,

Желая возлияний отовсюду,

Жертвоприношений от обильной добычи.

Что принес; в амбары,

На царские подворья ниспослал он свои дары;

Энлиль, достойнейший из пастырей, ....

Из лучших пастухов стад, (царь) всех наделенных

дыханием,

Воплотил в жизнь свое царство,

Возложил священную корону на свою голову...

Небеса — он их владыка; земля — он ее величество, Анунаки — он их почитаемый господь;

Когда во всем своем грозном величии он оглашает судьбы, Ни один бог не смеет взглянуть на него.

Только своему высокому визирю, распорядителю Нуску, Веление, слово своего сердца,

Поверяет он, извешает его,

Доверяет исполнить свои всеохватные приказы,

Вверяет все священные законы, все священные решения.

Без Энлиля, великой горы,

Ни один город не может быть построен, ни одно селение устроено,

Ни конюшни поставлены, ни овечьи стада собраны,

Ни один король возвеличен, ни один высокий священник рожден,

Ни .мех-жрец, ни высокая жрица избраны пастухами овец, Работникам не был бы дан смотритель и надзиратель Реки — их текущие воды не несли бы разлива.

Рыба в море не отложила бы икры в травы,

Птицы небесные не строили бы гнезда на обширной земле. В небесах плывущие облака не пролили бы влагу,

Растения и травы, гордость равнины, не проросли бы,

В поле и долине богатые злаки не цвели бы.

Деревья, посаженные в горной чаше, не приносили бы плодов...

Третье из ведущих шумерских божеств был Энки, бог бездны, по-шумерски абзу. Энки был богом мудрости, и в основном именно он создавал землю в соответствии с решением Энлиля, который только разрабатывал ге­неральные планы. Практические детали и исполнение оставлялись на усмотрение Энки, плодовитому, умело­му, мастеру на все руки и мудрому. Мы многое узнаем об Энки из мифа «Энки и мировой порядок: организация Земли и ее культурных процессов», где подробно расска­зано о творческой деятельности Энки по установлению природных и культурных явлений, существенных для ци­вилизации. Этот миф служит правдивой иллюстрацией шумерских мистических понятий о природе и ее тайнах. Нигде нет и попытки доискаться до глубинных причин природных и культурных процессов; все они приписы­ваются созидательному труду Энки, часто просто утвер­ждением: «Сделал это Энки». Там, где хоть что-то гово­рится о технике, если вообще говорится, все сводится к слову и велению бога, ни к чему более.

Четвертой из божеств-создателей была богиня-мать, Нинхурсаг, известная также как Нинмах, «превозноси­мая жена». На ранних этапах эта богиня имела, вероят­но, даже более высокий статус, и ее имя часто предше­ствовало имени Энки, когда четыре бога в силу тех или иных причин упоминались вместе. Может быть, ее имя изначально было Ки, «Мать-Земля», и она воспринима­лась как супруга бога Ан (Небеса). Таким образом, Ан и Ки считались родителями всех богов. Ее также знали под именем Иинту, «даюшая рождение жена». Ранние шу­мерские правители любили описывать себя как «посто­янно вскармливаемых молоком Нинхурсаг». Ее считали матерью всех живых существ, верховной богиней-мате- рью. В одном из посвященных ей мифов она играет важ­ную роль в сотворении человека, в другом является пер­вым звеном в цепи божественных рождений в Дильмуне, райской обители богов, откуда исходит сюжет о запрет­ном плоде.

Кроме этих четырех ведущих богов, существовали еще три важных астральных божества: божество луны Нанна, известное также под именем Син, вероятно семитского происхождения; сын этого божества Уту; и дочь Нанны, известная у семитов как Иштар. Возможно, именно эту группу — Ан, Энлиль, Энки, Нинхурсаг, Нанна-Син, Уту и Иштар — называют семью «судьбоносными» (букв, «вер­шащими судьбы») божествами. Пятьдесят «великих богов» никогда не называются, но, похоже, они тождественны анунакам, детям Ана, по крайней мере, тем из них, кто не связан с нижним миром. Несомненно, некоторые из мно­гочисленных богов, упоминаемых в этой книге, принадле­жат к роду анунаков или хотя бы относятся к пятидесяти «великим богам». Существовала также и другая группа бо­гов, называемая Игиги, хотя они играли сравнительно ма­лую роль, судя по тому, что достаточно редко упоминают­ся в обширной литературе.

Переходя от богов к разговору о человеке, мы выяс­няем, что шумерские мыслители в контексте их взглядов на мир ничуть не обольщались относительно человека и его судьбы. Они пребывали в твердой уверенности, что человек был создан из глины и с единственной целью: послужить богам, обеспечивая их пищей, питьем и кро­вом, чтобы те располагали полноценным досугом для осуществления своей божественной деятельности. Жизнь человека представлялась зыбкой и небезопасной, т. к. он заранее не знал судьбы, предписанной ему непредсказу­емыми богами. Когда он умирал, его свободный от тела дух спускался в темный, жуткий нижний мир, где его жизнь была всего лишь малым, жалким отзвуком его земного существования.

Одна фундаментальная моральная проблема, чрезвы­чайно любимая западными философами, никогда не тре­вожила шумерские умы, а именно деликатная и довольно скользкая проблема свободной воли. Абсолютно уверен­ные в том, что боги создали человека исключительно для своих нужд и праздности, шумеры принимали свое за­висимое положение так, как они принимали божествен­ное решение о смертном уделе человека, и только боги были бессмертны. Все понятия о высоких моральных ка­чествах и этических добродетелях, которые шумеры по­степенно и тщательно вырабатывали в течение веков, исходя из собственного социального и культурного опы­та, были приписаны деятельности богов; это боги так устроили, а человек должен только следовать божествен­ным повелениям.

Шумеры, согласно их собственным записям, почита­ли доброту и правду, закон и порядок, справедливость и свободу, праведность и прямоту, милосердие и сострада­ние и, естественно, отвергали противоположные этим качества: зло и лживость, беззаконие и беспорядок, не­справедливость и насилие, греховность и извращения, жестокость и безжалостность. Цари и правители особен­но любили похваляться тем, что установили в стране за­кон и порядок, защищали слабых от сильных, бедных от богатых, искореняли зло и насилие.

Урукагина, например, гордо пишет, что он восстановил справедливость и свободу среди многострадальных жите­лей Лагаша, покончил с вездесущими довлеющими чинов­никами, положил конец несправедливости и эксплуата­ции, защищал вдов и сирот. Менее чем четыре столетия позже Ур-Намму, основатель Третьей династии Ура, огла­сил свой правовой кодекс, в прологе которого перечисле­ны некоторые его достижения в сфере этики: он покончил с рядом наиболее характерных бюрократических злоупо­треблений, урегулировал систему весов и мер, чтобы обес­печить честность на рынках, и следил за тем, чтобы вдова, сирота и бедняк были защищены от дурного обращения и оскорблений. Еще двумя веками позже Липит-Иштар из Исина обнародовал новый свод законов, в котором он хвалится тем, что был особо отмечен великими богами Аном и Энлилем избранием на «царство в земле», чтобы покончить с жалобами, отвратить врага и предупредить восстания силой оружия, а также принести процветание Шумеру и Аккаду. Гимны довольно многих правителей изобилуют подобными заявлениями высокого этического и морального достоинства.

Боги, конечно, также предпочитали этическое и мо­ральное неэтическому и аморальному, согласно шумер­ским святым отцам, и практически все основные боже­

ства шумерского пантеона превозносятся в посвященных им гимнах как ценители добра и справедливости, прав­ды и праведности. На самом деле было несколько бо­жеств, основной функцией которых был надзор за мо­ралью, например бог солнца Уту. Другое божество, лагашская богиня по имени Нанше, также играла важ­ную роль в области этического и морального поведения человека. Ее описывают в одном из гимнов как богиню,

Что знает сироту, знает вдову,

Знает, как человека подавляет человек, (она) мать сирот, Нанше, что заботится о вдове,

Что изыскивает справедливость (?) для беднейших (?).

Царица берет беженцев к себе на колени,

Находит кров слабым.

В другом фрагменте этого гимна она представлена су­дьей человечества в день Нового года; рядом с ней — Нидаба, богиня письма и счета, и ее супруг Хайа, а так­же многие свидетели. Отрицательные человеческие пер­сонажи, вызывающие ее недовольство, —

(Тот), кто, пребывая во грехе, смел повелевать,

Кто преступил установленные нормы, нарушил договор.

Кто благосклонно взирал на греховные места,

Кто подменял малый вес большим,

Кто подменял малую меру большой мерой,

Кто, съев (что-либо, не принадлежавшее ему), не сказал:

«Я съел это».

Кто, выпив, не сказал «Я выпил это»,

Кто сказал: «Я съел бы запретное»,

Кто сказал: «Я выпью запретное».

Социальное осознание Нанше далее проявляется в та­ких строках:

Чтобы утешить сирого, чтобы укрыть вдову,

Чтобы восстановить разрушенное для имеющего власть,

Чтобы обратить взор власть имущего к бедным...

Нанше ищет сердца людей.

К сожалению, хотя верховные божества представля­лись этичными и моральными в своем поведении, факт остается фактом, что, в соответствии с шумерскими представлениями о мире, они же в процессе установле­ния цивилизации спланировали зло и ложь, насилие и подавление, короче, все аморальные и антиэтические модели поведения человека. Так, например, в списке ме, т. е. правил и предписаний, предназначенных богами для бесперебойного и эффективного функционирования кос­моса, есть не только те, что регулируют правду, мир, доб­родетель и справедливость, но и те, что правят ложью, ссорами, страданиями и страхом. Почему же тогда, воз­никает вопрос, боги сочли необходимым спланировать и создать грех и зло, страдания и несчастье, которые ока­зались настолько вездесущи, что какой-нибудь шумерс­кий пессимист мог сказать: «Ни одно рожденное матерью дитя не безгрешно»? Судя по имеющемуся ма­териалу, шумерские святые отцы в ответ на подобный вопрос, если бы он вдруг возник, готовы были признать свое неведение по этому поводу; воля богов и их побу­дительные причины бывали порой неисповедимы. Вер­ный путь, которому должен следовать всякий шумерский Иов, — не спорить и не жаловаться на очевидную не­справедливость судьбины, но взывать и рыдать, скорбеть и каяться в своих неизбежных грехах и ошибках.

Но дадут ли боги приют ему, одинокому и не очень нужному смертному, даже если он простирается ниц и смиренно погружается в искреннюю молитву? Наверное, нет, ответили бы шумерские учителя. Как им представ­лялось, боги подобны смертным правителям и озабоче­ны более важными делами, чтобы обращать внимание на мелочи; и потому, как и в случае с царями, человеку ну­жен представлявший его интересы посредник, которого бы боги выслушали охотно и благосклонно. В итоге шу­мерские мудрецы придумали и развили представление о личном боге, подобии доброго ангела каждого индивида и семьи, своего рода божественного отца, опекающего их лично. И этому-то личному божеству страдалец раскры­вал сердце в молитве и мольбе, и именно через его по­средничество происходило разрешение его проблем.

Обо всем этом мы узнаем из недавно собранных под одной обложкой поэтических эссе о страданиях и покор­ности, теме, ставшей знаменитой в мировой литературе и религиях через библейскую Книгу Иова. Шумерское повествование никоим образом не сравнимо с последней по широте охвата, глубине проникновения или красоте выражения. Его основной ценностью является то, что оно является первой попыткой человека зафиксировать древнюю как мир и тем не менее крайне современную проблему человеческих страданий, осуществленную за тысячу лет до написания Книги Иова.

Основной тезис нашего поэта тот, что в случае стра­даний и напастей, независимо от степени их справед­ливости, у жертвы был единственно верный и эффек­тивный выход: непрерывно славить бога и постоянно взывать к нему и скорбеть перед ним до тех пор, пока тот благосклонно выслушает его молитвы. Бог, о кото­ром идет речь, — это «личный» бог, т. е. божество, ко­торое, согласно убеждениям шумеров, действует как представитель и посредник человека в собрании богов. Чтобы подтвердить свою позицию, наш автор не чура­ется философских размышлений, правда в сугубо прак­тическом русле. Он приводит пример: один человек, имя которого для верности не названо, был богат, мудр и праведен, по крайней мере, на взгляд со стороны, судьба благословила его друзьями и родней. Но однаж­ды на него напала слабость и уныние. Нарушил ли он божественный порядок или богохульствовал? Вовсе нет. Он смиренно предстал в слезах и скорби перед богом и излил свое сердце в молитве и покаянии.

В итоге его бог был чрезвычайно доволен и растроган; он внял его молитве, отвел от него несчастья и обратил страдания в радость.

С точки зрения структуры поэму можно условно раз­делить на четыре раздела. Сначала идет короткое вступ­ление, первые пять строк которого звучат так:

Да возносит постоянно хвалу своему богу человек,

Да восхваляет бесхитростно своего бога молодой человек.

Да скорбит живущий на этой простой земле,

В доме песни (?) да утешит (?) он своего друга и товарища,

Да успокоит его сердце.

Далее поэт вводит безымянного героя, который, буду­чи угнетен болезнями и несчастьями, обращается к богу в слезах и молитвах. Затем следует просьба страдальца, составляющая основную часть поэмы. Он начинает с жалоб на дурное отношение к нему со стороны людей — и друзей и врагов, продолжает сетованием на свою горь­кую жизнь, включая риторическую просьбу к своим род­ственникам и профессиональным певцам поступать так же; и завершает признанием вины и прямой мольбой о покое и отпущении грехов.

Я человек, я проницателен, но уважающий меня

не благоденствует,

Мое правдивое слово представлено как ложь,

Лживый человек укрыл меня Южным Ветром,

Я вынужден служить тому,

Кто не питает уважения ко мне и позорит меня пред тобой.

Ты вновь ниспослал мне страдания,

Я входил в дом, и душа моя тяжела,

Я, человек, шел на улицу с подавленным сердцем,

Со мной, доблестным, мой верный пастух стал зол, смотрел на меня враждебно,

Мой другой пастух призывал злые силы на голову мне, который не враг ему,

Мой собрат не говорит и слова правды обо мне,

Мой друг извращает мое правдивое слово,

Лживый человек подстрекает против меня,

И ты, господь мой, не претишь ему.

(Три строки пропущены.)

Я, мудрый, почему я прикован к невежественным юнцам?

Я, проницательный, почему я слыву невеждой?

Везде пища, моя же пища — голод,

В тот день, когда всех наделяли долей, на мою долю

выпало страдание.

(Десять строк пропущено.)

Мой бог, я пред тобой,

Хочу говорить с тобой .... слово мое — стон,

Я поведаю тебе об этом, посетую на горечь пути моего,

В смущении

(Три строки пропущены.)

Внемли, да не остановит мать, родившая меня,

мои мольбы тебе,

Да не слетят с губ сестры моей счастливые песня и напев,

Да взывает слезно о бедах моих пред тобою,

Да возрыдает жена моя о муках моих.

Да оплачет судьбу мою горькую плакальщик!

Мой бог, день сияет ярко над землей, для меня день черен,

В ясном дне, добром дне есть как ....

Слезы, скорбь, боль и тягость поселились во мне,

Страдание переполняет меня, обреченного на слезы, ни на что более,

Злая судьба держит меня в своих руках,

уносит мое жизненное

дыхание,

Зловещая болезнь омывает мое тело.

(Приблизительно 22 строки пропущены.)

Мой бог, ты, мой отец, породивший меня, воздень к себе лицо мое,

Подобное невинному теленку, в грусти мольбе,

Долго ль еще будешь ты мною пренебрегать,

оставлять беззащитным?

Как вола ...,

Оставлять меня без поводыря?

Они говорят — доблестные святые отцы — слово правды и откровенности:

«Никогда мать не рождала безгрешного младенца,

Никогда старец не давал жизнь безгрешному юноше».

(14 строк пропущены.)

Довольно молитв и скорбей страдальна; далее следу­ет «счастливый коней»:

[Бог, наконец, внял его горьким слезам и рыданиям.]

От лица молодого человека:

Его мольбы и стенания тронули сердце бога.

Слова правды, чистые слова, сказанные им.

Принял бог,

Слова молитвенного признания юноши.

Понравились (?) ..., плоть (?) бога, (и)

Бог его отнял руку свою от злого слова,

... угнетавшего сердце его ..., он обнял;

Одолевшего его демона печали, широко простершего крылья, он изгнал,

Болезнь, что точила его, как .... он рассеял,

Злую долю, означенную ему приговором (богов), он отвел, Он страдания человека обратил в радость,

Приставил к нему... великодушно... духа блюстителем и хранителем,

Дал ему гениев, видом дружелюбных,

(И вот) (человек] постоянно возносит хвалу богу своему, [молодой человек] рассказывает ..., оповещает...

Но есть ангел-хранитель или нет, факт остается фак­том, что рано или поздно человек умирает, и, по пред­ставлениям прозорливых и реалистично мыслящих шу­мерских мудрецов, отправляется в нижний мир, чтобы никогда больше не вернуться. Нет смысла говорить о том, что этот вопрос был источником тревоги и смуще­ния; проблема смерти и нижнего мира была в тисках за­гадок, парадоксов и дилемм, поэтому неудивительно, что шумерские идеи по этому вопросу не отличались ни ясностью, ни убедительностью, как это будет показано при анализе соответствующего материала.

С точки зрения культурного поведения шумеров цар­ские гробницы, раскопанные в Уре с большой тщатель­ностью и умением сэром Леонардом Вулли, имели эпо­хальное значение: они указывают достаточно наглядно, что первых царей Шумера в могилу, как правило, сопро­вождали не только некоторые наиболее ценные личные принадлежности, но и значительный человеческий кор­теж. Естественно, немедленно вслед за этим оглушитель­ным открытием исследователи клинописи, особенно шу- мерологи, приступили к поиску документов, тех или иных письменных подтверждений, но безуспешно. Более того, за последние два десятилетия стало доступно до­вольно большое число шумерских мифов, эпических повестей, гимнов, ламентаций и историографических документов, и казалось небезосновательным надеяться, что тот или иной документ прольет свет на шумерские обычаи, связанные с царскими захоронениями. Но эта надежда так и осталась надеждой по большому счету, что не слишком удивляет в свете того обстоятельства, что царские гробницы относятся примерно к 2500 г. до н. э., тогда как большинство известных нам литературных про­изведений писались, вероятно, около 2000 г. до н. э.

На сегодняшний день есть единственный шумерский литературный памятник, который, похоже, подтвержда­ет археологическое свидетельство того, что древние пра­вители уходили в могилу в сопровождении людей. Это маленькая табличка, которая находится сейчас в музее Пенсильванского университета; на ней сорок две стро­ки эпической поэмы о Гильгамеше, предположительно под названием «Смерть Гильгамеша»; мы располагаем только ее фрагментарными осколками. В этом тексте по­этической фразеологией говорится о том, что Гильгамеш поднес дары и подношения разным божествам нижнего мира и почитаемым мертвым за всех, кто «покоится с ним» в его «чистом дворце» в Эрехе: его жена, сын, на­ложницы, музыкант, шут, главный слуга и обитатели дома. Есть основания полагать, что поэт дает картину этих даров Гильгамеша уже после того, как тот вместе со своим кортежем умер и спустился в нижний мир. Если эта интерпретация верна, то мы имеем литературное со­ответствие царским гробницам Вулли с большим коли­чеством похороненных лиц, особенно если, как нам те­перь известно из Туммалъского произведения, Гильгамеш был современником Месаннепадды, и, соответственно, грубо приблизительно — гробниц.

Другой документ, проливающий слабый свет на прак­тику захоронений царских особ, — это табличка с шес­тью колонками письмен, хранящаяся в университетском музее, уникальная запись Ур-Намму, принадлежащая к литературному жанру, классифицировать который, одна­ко, сложно. Первая колонка, полностью разбитая, веро­ятно, содержала поэтическое описание выдающихся во­енных и мирных деяний Ур-Намму, а также печальных обстоятельств, повлекших его смерть. Сохранившийся текст, который начинается второй колонкой, вероятно, повествует о том, как Ур-Намму, «брошенный на поле боя, как разбитый сосуд», возлежал на погребальном ложе в своем дворце, оплаканный семьей, родней и жи­телями Ура. Далее мы встречаем его в нижнем мире, как и Гильгамеша, подносящим дары «семи богам», прино­сящим в жертву волов и овец важным мертвецам, под­носящим оружие, кожаные мешки, сосуды, облачение, украшения, драгоценные камни и прочие ритуальные дары таким особам, как Нергал, Гильгамеш, Эрешкигаль, Думузи, Намтар, Хубисхаг и Нингишзида, каждому на своем месте; дар получает также Димпимекуг и «писарь нижнего мира». Как Ур-Намму попал в нижний мир со всеми этими богатыми дарами и подношениями, поэт не говорит, если не связать это с колесницами, туманный намек на которые имеется в стихах, непосредственно предваряющих «отрывок о нижнем мире», и которые, следовательно, предназначались для этой цели. В любом случае, Ур-Намму наконец прибыл на место, предназна­ченное ему, вероятно, святыми отцами нижнего мира. Здесь ему в провожатые назначаются некоторые из умер­ших, а Гильгамеш, его возлюбленный брат, объясняет ему правила и предписания нижнего, загробного, мира.

Но, продолжает наша поэма, «за семью днями прошли десять дней», «стон Шумера» достиг слуха Ур-Намму. Стены Ура, оставленные им недостроенными, его зано­во отстроенный дворец, оставленный им неосвященным (?), его жена, которую он не мог более посадить к себе на колени, его сын, которого он не мог более ласкать (?), взявши на руки, — все это вызывало слезы у него на гла­зах, и он разражается долгим горестным стенанием. Тя­гость, которой исполнен его плач, состоит в том, что, хотя он верно служил богам, они не встали рядом с ним в нужный момент; теперь, когда он умер, его жена и дру­зья и сподвижники пребывали в слезах и стенаниях. За­ключительная часть произведения неизвестна, т. к. по­следняя колонка полностью разрушена.

По содержанию этого трогательного отрывка сложно отнести его к конкретному литературному жанру; это мо­жет быть историографическим произведением, в некото­рых аспектах сходным с «Проклятием Агаде», в котором шумерский поэт дает выход чувствам при виде плачевно­го состояния дел в Шумере сразу после смерти Ур-Намму. Во всяком случае, документ Ур-Намму проливает значи­тельный свет на жизнь мертвых в нижнем мире, как его во­ображали шумерские отцы. Мы снова находим богов, которых нужно задабривать, как и умерших священников. Вновь прибывший находил специально отведенное ему место и получал наставление в законах нижнего мира, по крайней мере, если он был царем. При этом покойник мог неким загадочным образом находиться в неплохих отно­шениях с верхним миром, мог испытывать боль и униже­ние и даже возмущаться безучастными богами. В отличие от поэмы «Смерть Гильгамеша», здесь нет упоминания о человеческой свите, сопровождающей царя в нижний мир; так, его жена и дети остались жить в верхнем мире. Отсю­да напрашивается вывод, что, по крайней мере, ко време­ни Ур-Намму обычай хоронить царя в сопровождении его семьи и подданных ушел в прошлое.

Переходя от царских особ к простым смертным, мы узнаем довольно много до сих пор неизвестных деталей о шумерском нижнем мире из двух погребальных гимнов с таблички, хранящейся в Государственном музее изо­бразительных искусств имени А. С. Пушкина. На этой таб­личке мы впервые читаем о том, что шумерские мудрецы придерживались той точки зрения, что солнце после за­хода продолжает свое путешествие в нижнем мире, пре­вращая его ночь в день, и что у луны есть «день отдыха», т. е. последний день каждого месяца, который она про­водит в нижнем мире. Мы узнаем также, что был суд над мертвыми бога солнца Уту и что бог луны Нанна тоже «вершил судьбы» мертвых. В нижнем мире, согласно таб­личке, существовали «едящие хлеб герои (?)» и «пью­щие...», утоляющие жажду мертвых свежей водой. Также боги нижнего мира призывались для чтения молитв за мертвых, что к личному богу покойника и богу его го­рода взывали в его личных интересах и что достаток се­мьи покойного ни в коем случае не упоминался в погребальных молитвах.

Шумерским документом, содержащим наиболее по­дробную информацию о загробном мире и о жизни в его пределах, является поэма «Гильгамеш, Энкиду и нижний мир». Согласно этому произведению, называющему ниж­ний мир эвфемизмом «Великая Обитель» (Стан), в Эрехе было особое место, служившее входом в мир мертвых, куда смогли провалиться пукку и микку и куда помещались сто­па и рука. В Эрехе были также ворота, напротив которых можно было сесть и через которые смертный, во всяком случае, герой типа Энкиду, мог сойти в нижний мир, хотя как именно это происходило, неясно. Были, однако, и определенные табу, нарушить которые, по словам автора поэмы, должен был остерегаться всякий желающий спус­титься в нижний мир; нельзя было надевать чистую одеж­ду, умащать себя дорогим маслом, иметь при себе оружие или посох, носить сандалии, шуметь, привычным образом общаться с семьей. Если человек нарушал любое из табу, его окружали «проводники» и тени, населяющие нижние области, и он оставался там навсегда под «негодующие вопли нижнего мира». Застигнутому этим «воплем» смер­тному уже была заказана дорога назад на землю, если толь­ко какой-нибудь бог не вставал на его защиту. В случае Энкиду ему на помощь пришел Энки; он привел Уту от­ворить аблаль в нижний мир, и Энкиду вышел на свет, как видно, «во плоти», а не в виде привидения. Согласно по­эме, между Гильгамешем и Энкиду состоялся душеразди­рающий диалог, в котором последний описывает состоя­ние мертвых, или, скорее, некоторых избранных категорий мертвых.

Оставим теперь смертных, обычных и необычных, и перейдем к бессмертным богам. Может показаться, что нижний мир является последним местом их «бессмерт­ного» пребывания. Тем не менее мы встречаем здесь до­вольно много божеств, и в то время как одни, похоже, изначально обитают здесь, другие являются по проис­хождению божествами неба, сошедшими в нижний мир по приговору шумерских мифографов в результате их тео­логических раздумий и изобретений. Сегодня, однако, восстановлены всего несколько мифов на эту тему, и все, кроме одного, связаны с честолюбивой Инанной и ее не­счастным супругом Думузи. Исключение — миф «Энлиль и Нинлиль: рождение бога луны», повествующий о том, как сам Энлиль, наиболее могущественный из всех шу­мерских богов, глава шумерского пантеона, был изгнан в нижний мир и отправился туда, ведомый своей женой, Нинлиль. Этот миф важен и как единственный источник шумерского поверья в существование «пожирающей лю­дей» реки, которую следовало пересечь, и лодочника, переправлявшего мертвых через поток к месту назначе­ния, — поверья, распространенного на всей территории Древнего Ближнего Востока и Средиземноморья.

Чрезвычайно показательным мифом, имеющим отно­шение к загробному миру, является «Сошествие Инан- ны в нижний мир», доступный теперь почти во всей сво­ей полноте. Согласно этой поэме, нижний мир — это место, куда сходят и откуда выходят наверх предположи­тельно через лаз или ворота, расположенные в Эрехе, хотя четко это нигде не утверждается. В нижнем мире есть место, называемое «гора из ляпис-лазури», запертые и накрепко заделанные ворота которой охраняются стра­жей под надзором Нети, их командира. Нижним миром правят божественные предписания и правила, среди ко­торых наиболее важным является приход умершего аб­солютно нагим. Другое правило, сыгравшее роковую роль в судьбе Думузи, гласит, что, однажды сойдя в ниж­ний мир, ни один, будь он даже бог, не может вновь попасть в верхний мир, если только кто-то не согласит­ся занять его место. Так, например, нужно было убедить­ся в том, что Инанна, оживленная хитроумными усили­ями Энки, должна была обеспечить преемника на свое место и до тех пор находилась под охраной приставлен­ных к ней семи галлу, пока не отдала им Думузи.

Так в целом мы видим, что шумерское представление о смерти и нижнем мире было весьма расплывчатым и противоречивым. В основном нижний мир считался гро­мадным космическим пространством под землей, грубо соответствуя небесам, громадному космическому про­странству над землей. Мертвые, по крайней мере души усопших, спускались туда в основном из могил, но су­ществовали также и особые входы и ворота в Эрехе, как, несомненно, и в других крупных городах. Там была река, через которую покойникам предстояло переправиться на пароме, но местоположение этого парома относительно земного или подземного миров ни в одном мифе точно не указано. Нижним миром правили Эрешкигаль и Нер- галь, имеющие особую свиту божеств, в том числе семе­рых анунаки и многочисленных невезучих божеств неба, а также некоторое число спецчинов, известных под на­званием галлы. Все они, за исключением галлов, вероят­но, нуждались в пище, одежде, оружии, разного рода сосудах, украшениях и пр., точно так же, как боги на небесах или смертные на земле. Там был дворец с семью вратами, где у Эрешкигаля был свой двор, но где он на­ходился, неясно.

Похоже, покойников размещали согласно иерархии, как живых, и, конечно, лучшие места предназначались почившим царям и жрецам, о которых следовало заботить­ся, свершая жертвоприношения, таким умершим, как Гильгамеш и Ур-Намму. В нижнем мире существовали все виды правил и предписаний, и возведенный в ранг боже­ства Гильгамеш следил за тем, чтобы обитатели нижнего мира вели себя соответственно. Хотя в целом нижний мир оставляет ощущение места темного и жутковатого, это справедливо только для дневного времени суток; ночью солце несло сюда свет, а каждый двадцать восьмой день месяца к солнцу присоединялась луна. С умершими обра­щались по-разному; над ними вершил суд бог солнца Уту и, в некоторой степени, бог луны Нанна, и, если суд имел благоприятный исход, душа покойника обретала жизнь в счастье и довольстве и имела все, что пожелает. Но есть и указания на то, что шумеры мало верили в блаженную жизнь в нижнем мире, даже если обретали там добро и бла­гополучие. Шумеры по большей части были уверены, что жизнь в нижнем мире — всего лишь бледное, бедное по­добие жизни земной.

Личная преданность и набожность были, конечно, важны, но, в соответствии с шумерским мировоззрени­ем, главная роль в религии отводилась обрядам и риту­алу. Т. к. человек был создан с единственной целью слу­жить богам, его основной долг состоял в осуществлении и совершенствовании такого служения, дабы ублажать и удовлетворять своих хозяев угодным им образом. Поче­му Зиусудра был спасен от разрушения и потопа? По­тому что он скромно и набожно совершал ежедневные обряды. Правители Шумера не устают повторять, что отправляли культ божеств в соответствии с предписани­ями и правилами.

Культовым центром считался, разумеется, храм. Один из самых древних храмов был найден в Эреду, городе, в котором верховным божеством был Энки, по крайней мере на последнем этапе. Хотя храм имел очень простую форму и размер его составлял двенадцать на пятнадцать футов, он обладал двумя параметрами, характерными для любого шумерского храма на протяжении тысячелетий: нишей для символа или статуи божества и расположен­ным напротив столом для подношений, сделанным из кирпича. В процессе дальнейших перестроек храм в Эре­ду был расширен и улучшен. В центре помешалась клеть, окруженная несколькими служебными помещениями, и алтарь возле меньшей стены, напротив которого разме­шался стол предложений. Скучные стены из кирпича речной глины были расписаны регулярно расположен­ными опорами и нишами, и все строение было постав­лено на платформу с несколькими ступенями, ведущими ко входу в длинной стене.

К северу от Эреха есть храм, посвященный, вероятно, богу Ану и относящийся примерно к 3000 г. до н. э.; в це­лом он повторяет формы храма в Эреду, только вместо платформы насыпан искусственный холм на высоту при­мерно 40 футов над уровнем равнины. Лестница с северо- восточной стороны вела к вершине, где стоял маленький побеленный храм. Похожее святилище было раскрыто при раскопках в Укере, и, хотя платформа, на которой он сто­ит, всего 15 футов высотой, она поднимается двумя сту­пенями и таким образом может считаться прототипом зиккурата, ступенчатой башни, которая стала отличитель­ной чертой месопотамской храмовой архитектуры. Смысл такой конструкции заключался в создании соединительно­го звена, как реального, так и символического, между бо­гами на небе и смертными на земле. Храм в Укере приме­чателен еще одной архитектурной инновацией, аналогов которой нет в других шумерских храмах: внутренняя по­верхность стен были покрыты фресками, цветными фона­ми и орнаментальными росписями. Композиция была примерно такова: сначала шла ровная цветная полоса, как правило, какого-нибудь красного оттенка, образующая пояс порядка трех футов по всему периметру храма; над ним располагался геометрический орнамент шириной бо­лее фута; верхние части стены были украшены сценами из фигурок людей и животных, написанных на гладком белом фоне.

В Эрехе было введено еще одно архитектурное новше­ство — строители храма Эанна разработали уникальный метод украшения жуткого вида стен из сырого кирпича и колонн здания, покрыв их десятками тысяч мелких глиня­ных конусов, которые предварительно окунали в разно­цветные краски, так что их макушки становились красны­ми, черными или темно-желтыми. Эти крашеные конусы вмуровывались в толстую штукатурку из сырой глины так, что составляли полихромные треугольники, ромбы, зигза­ги и другие геометрические фигуры.

Храмы продолжали строиться по тому же общему об­разцу в течение 3-го тысячелетия до н. э., хотя станови­лись больше и сложнее. Постоянным элементом стал двор. В плане храм мог теперь быть овальным или пря­моугольным. Начал использоваться новый, хотя, по-ви­димому, не очень подходящий материал — плоско-вы­пуклый кирпич, плоский с одной стороны и выгнутый с другой. Фундаменты теперь обычно делались из грубо обтесанных известняковых блоков.

Ко времени Третьей династии Ура храмы в больших городах превратились в обширные архитектурные комп­лексы. Так, храм Нанны в Уре — Экишнугаль, замкнутое пространство примерно 400 х 200 ярдов, включал зикку- рат и большое количество святилищ, складов, хранилищ, палаток, внутренних двориков и жилых домов для храмо­вых служителей. Зиккурат, главная достопримечатель­ность, имел вид прямоугольной башни с основанием 200 футов в длину и 150 футов в ширину; его изначальная высота составляла около 70 футов. Это был кирпичный массив с навершием из необработанного сырого кирпича и внешней отделкой из обожженного кирпича. Он возвы­шался тремя неравномерными уступами; к нему вели три лестницы по сто ступеней каждая. На его вершине нахо­дилось, вероятно, небольшое святилище, полностью по­строенное из голубого глазурованного кирпича. Зиккурат стоял на высокой террасе, окруженной двойной стеной. Частично на этой террасе и частично у его подножия на­ходился большой храм бога луны Нанны, при котором был широкий внешний двор, окруженный многочисленными складами и конторами. Поблизости размещался еще один храм, посвященный Нанне и его жене Нингаль; далее на­ходилось здание, называемое дублалъ, которое было чем-то вроде здания суда, и, наконец, храм, посвященный Нин­галь, называемый гипарку.

Строительство и перестройка храма сопровождались многочисленными обрядами и разнообразными ритуала­ми, о чем свидетельствует длинная и замечательная гимни­ческая повествовательная поэма на двух найденных в Лагаше цилиндрах Гудеа, с 54 колонками и почти 1400 «аб­зацами» текста. Этот документ, являющийся практически единственным литературным памятником, сохранившим­ся от этого периода, вероятно, сочинил один из поэтов храма Энинну в Лагаше, чтобы увековечить его создание набожным Гудеа. Его литературный стиль довольно напы­щенный, высокопарный и пространный, и панорама обря­дов и ритуалов, сопровождавших возведение Энинну, похоже, содержит больше фантазий, чем фактов. Но даже если и так, все равно этот документ очень важен и позна­вателен, как покажет нижеследующий очерк, посвящен­ный его содержанию.

Как повествует поэт, все началось после оглашения судеб, и город Лагаш получил благословение большим разливом Тигра. Именно тогда Нингирсу, верховное бо­жество Лагаша, решил поручить Гудеа построить для него величественный храм. Он явился Гудеа. в сновиде­

нии, явном изобретении поэта, хотя и преподнесенном как реальный факт.

Во сне Гудеа увидел человека огромного роста с боже­ственной короной на голове, крыльями львиноголовой птицы и нижней частью тела в виде «волны половодья»; справа и слева его сопровождали львы. Этот гигант велел Гудеа построить храм, но тот не мог понять значение его слов. Наступил день (во сне), и появилась женщина с зо­лотым пером в руке; она разглядывала табличку, на кото­рой было изображено звездное небо. Затем появился «герой» с табличкой из ляпис-лазури, на которой он нари­совал план дома; он также поместил кирпичи в формы, стоявшие перед Гудеа, и корзину. Пока это происходило, осел особой породы нетерпеливо бил копытом о землю.

Т. к. смысл сна оставался неясен, Гудеа решил посо­ветоваться с богиней Нанше, толковавшей сны богам. Но Нанше жила в районе Лагаша, называемом Нина, куда проще всего было добраться по каналу. Поэтому Гудеа пустился в путь на лодке, намереваясь по пути остано­виться в нескольких святилищах, чтобы принести жерт­вы, совершить возлияния и помолиться. Потом он поведал ей свой сон, и она истолковала его, шаг за ша­гом, так: человек огромных размеров с божественной короной на голове, крыльями львиноголовой птицы и нижней частью тела в виде «волны половодья», справа и слева которого сопровождали львы — это ее брат Нин- гирсу, повелевший ему построить храм Энинну. Новый, поднявшийся из-за горизонта день — это Нингишзида, личный бог Гудеа, восходящий, подобно солнцу. Жен­щина с золотым пером, что разглядывала табличку, на которой было изображено звездное небо, — это Нидаба (богиня письма и божество-покровитель эдуббы), которая велит тебе построить храм в соответствии со «святыми звездами». «Герой» с табличкой из ляпис-лазури — это архитектор Ниндуб, рисующий план храма. Корзина и кирпичная форма, в которую помещен «кирпич судьбы», олицетворяют кирпичи для храма Энинну. Осел, нетер­пеливо бивший копытом оземь, — это, конечно, сам Гу­деа, которому не терпится исполнить задание.

Далее Нанше посоветовала Гудеа соорудить новую, пре­красно убранную боевую колесницу для Нингирсу и пода­рить ее ему вместе с упряжкой боевых ослов, эмблемой бога и оружием, а также боевыми барабанами. Когда это было исполнено, Нингирсу, в другом сне, дал ему более подробные указания, благословил Лагаш обильным павод­ком и заверил Гудеа, что его люди будут работать особен­но усердно, чтобы выстроить Энинну из всевозможных сортов дерева и камня, доставленных с разных концов света.

Гудеа пробудился ото сна и, принеся жертву и удос- товерясь, что она принята, приступил к исполнению ука­заний Нингирсу. Он обратился к жителям города, они ответили энтузиазмом и сплоченностью. Он первый раз очистил город морально и этически: не было жалоб и обвинений или наказаний; мать не бранила дитя, дитя не повышало голос на мать; раба не следовало наказывать за провинность; хозяйке не следовало бить рабыню за проявление неуважения; все нечистое было запрещено в городе. После очередных благословений и пророчеств, жертвоприношений, церемоний и молитв он рьяно при­ступил к задаче возведения Энинну, о чем поэт повеству­ет высоким стилем, с повторами и, к сожалению, часто весьма туманными подробностями.

Текст поэмы, нанесенный на первом цилиндре, окан­чивается завершением строительства комплекса Энинну. Гимническое повествование далее продолжено на втором цилиндре, начавшись молитвой Гудеа к анунакам, за коим следует обращение к Нингирсу и его супруге Бау с извес­тием об окончании строительства и готовности к заселе­нию. С помощью нескольких божеств Гудеа освещает храм и готовит пищу, возлияния и благовония для церемонии празднования прихода богов в свой дом. И вновь Гудеа очищает город, этически и морально. Потом он поручает группе божеств заботиться о нуждах храма: назначает при­вратника, лакея, двух стражей, курьера, управляющего, кучера, пастуха козьего стада, двух музыкантов, храните­ля зерна, хранителя рыбы, хранителя игр и бейлифа (су­дебного пристава). Эти назначения описаны в стиле, на­

поминающем описание поручения обязанностей боже­ствам богом Энки в мифе «Энки и мировой порядок». После того как Нингирсу и Бау соединились в благосло­венном браке, состоялось семидневное празднование, за­вершенное банкетом в честь великих богов Ана, Энлиля и Нинмах. По благословению Нингирсу поэма заканчивает­ся гимном Энинну и его богу Нингирсу.

От высокоидеализированного изображения храма и его культа перейдем теперь к реальным повседневным обрядам и ритуалам. Можно с уверенностью сказать, что в храме любого большого города совершались ежеднев­ные подношения животной и растительной пищи, воз­лияния воды, вина и пива и воскурения благовоний. Несомненно, праздничные церемонии были гораздо бо­лее зрелищными и впечатляющими. Существовал целый ряд ежегодных празднеств, судя по таким названиям ме­сяцев, как «месяц поедания ячменя Нингирсу», «месяц поедания газелей», «месяц пира Шульги». Иные пиры длились несколько дней и отмечались особыми жертво­приношениями и процессиями. Кроме них были еще и регулярные ежемесячные пиры в дни новолуния, а так­же в седьмой, пятнадцатый и последний день каждого месяца.

Самым главным праздником был Новый год, отмечав­шийся, по-видимому, более семи дней особыми пирами и чествованиями. Важнейшим обрядом Нового года был иерос-гамос, священный брак между царем, представляв­шим бога Думузи, и одной из жриц, представлявшей бо­гиню Инанну, происходивший с целью обеспечить пло­дородие в Шумере и процветание его жителей. Как и где сложился этот обряд, не ясно, хотя сам ход событий можно восстановить примерно так.

В начале 3-го тысячелетия до н. э. Думузи бьит вид­ным правителем важного шумерского города-государства Эреха, и его жизнь и деяния оставили глубокий след в памяти его собственного и последующих поколений. Бо- жеством-покровителем Эреха была богиня Инанна, ко­торая на протяжении всей истории Шумера почиталась как божество преимущественно чувственной любви, пло­довитости и деторождения, и имена Думузи и Инанны, несомненно, тесно переплелись уже в раннем мифе и ритуале Эреха. К середине 3-го тысячелетия, однако, когда шумеры пришли к большему национальному осо­знанию и теологи трудились над систематизацией и классификацией соответствующего шумерского пантео­на, им в голову пришла довольно продуктивная и при­влекательная идея: царь Шумера, не важно, кто он и откуда родом, должен стать мужем приносящей жизнь богини любви, т. е. эрехской Инанны, если он намере­вался обеспечить эффективность, изобилие и процвета­ние стране и ее народу. Когда первоначальная идея стала догмой, осуществление ее воплотилось в ритуальной практике свершения брачной церемонии, повторявшей­ся, скорее всего, каждый Новый год, и участниками этой церемонии были царь и избранная жрица храма Инан­ны в Эрехе. Чтобы придать убедительности и престижа и самой идее, и обряду, желательно было возвести их к изначальному времени, и честь стать первым правителем смертных, достойного супружества с самым почитаемым божеством — Инанной — выпала на долю Думузи, пра­вителя Эреха, бывшего на протяжении многих столетий культовой фигурой, легендой и учителем Шумера.

Что касается священников, ответственных за культ, нам известны практически только названия служб. Ад­министративным главой храма был санга, в его обязан­ности входило конечно же поддерживать в хорошем со­стоянии храмовые строения и финансы и следить за тем, чтобы штат храма добросовестно исполнял свои обязан­ности. Духовный глава храма назывался эн, и жил он в части храма, именовавшейся гипар. Эном могли быть и мужчина и женщина, в зависимости от пола божества, которому посвящались богослужения. Так, в главном храме Эреха, Эанне, где божеством была богиня Инан- на, эном служил мужчина; герои Энмеркар и Гильгамеш изначально предназначались в эны, будучи, возможно, и царями, и уж конечно великими военачальниками. Эном Эрешкигаля в Уре, посвященном богу луны Нанне, была женщина, как правило дочь правящего монарха Шуме­ра. (Нам известны имена практически всех энов Эреш- кигаля начиная с правления Саргона Великого.)

Под началом эна находились несколько категорий свя­щенников, в том числе гуда, мах, ишиб, гала и ниндигир, об обязанностях которых нам известно очень мало, кроме того, что ишиб, возможно, отвечал за возлияния и очище­ние, а гала был чем-то вроде храмового певца и поэта. Существовали целые коллективы певцов и музыкантов, особенно при храмах, посвященных И нанне, большое чис­ло евнухов (кастратов) и храмовой прислуги. К тем, кто был непосредственно вовлечен в отправление культа, при­мыкал штат храмовых чиновников, рабочих и рабов, помо­гавших выполнять разного рода сельскохозяйственные и экономические функции, о чем свидетельствуют бесчис­ленные административные документы, найденные при раскопках древних шумерских храмов.

Разрушение шумерского храма было самым тяжелым бедствием, которое могло обрушиться на город и его лю­дей, как явствует из горьких сетований убитых горем хра­мовых поэтов и бардов. В качестве примера достаточно фрагмента из «Плача о разрушении Ура», воссоздающего картину страшного опустошения Ура и его храма Экишну- галя набегом эламцев, свергших Ибби-Сина, последнего правителя Третьей династии Ура:

О царица, как это вынесло сердце твое, как ты еще жива!

О Нингаль, как это вынесло сердце твое, как ты еще жива!

О праведные жены, чей город разрушен,

как жить теперь вам!

О Нингаль, чья земля погибла, как это вынесло сердце твое!

Когда город твой разрушен, как жить тебе!

Когда дом твой разрушен, как еще бьется сердце твое!

Твой город стал чужим городом, как жить тебе!

Твой дом стал домом слез, как вынесло это сердце твое!

Твой город обращен в руины, ты более не госпожа его.

Твой праведный дом, преданный киркам, — ты более

не живешь в нем,

Твой народ предан гибели — ты более не царица,

Слезы твои стали чужими слезами, не плачет твоя земля,

Без «слез мольбы» она населяет чужие земли,

Земля твоя подобна тому, кто преумножил... сомкнул уста.

Город твой в руинах, как жить тебе!

Дом твой пуст, как это вынесло сердце твое!

Ур, прибежище, предан ветрам, как жить тебе!

Его гуйо-жрец более не ходит в достатке, как это вынесло

сердце гное!

Его эн не живет в гипаре, каково же теперь тебе!

Его ..., что исполнял очищения, не делает их для тебя, Отец Нанна, твой ишиб-жрец, не совершенствует кубки

твои.

Твой мах в священном гигуна не в белые льны облачен. Твой праведный эн, избранный ..., в Экишнугале,

Не шествует радостно из храма в гипар,

В аху, пиршественном доме твоем, справляли уже не пиры; На убе и але играли не для тебя, то, что радость сердцу дает,

музыку тиги.

Черноголовые люди не омываются ради твоих пиров, Льном теперь им грязь; видом стали они иные.

Песня твоя превратилась в стон.

Музыка тиги превратилась в плач...

Бык твой не вернулся в стойло, жир его не приготовлен

для тебя,

Овцы твои не в стадах, молоко их не поднесли тебе,

Те, что жир приносили тебе, не несут его боле из стойла, Те, что молоко подавали тебе, не приносят его из овечьего

стада,

Рыбаки, что приносили рыбу тебе, повержены горем, Птицеловы, приносившие тебе птиц, уведены ты едва теперь можешь существовать,

Река твоя, приспособленная для лодок магур,

Посередине заросла — растением,

Дорога твоя, подготовленная для колесниц, поросла горным

терном.

О, царица моя, город твой плачет перед тобою как перед матерью своей,

Ур, как дитя улицы, что была разрушена, ищет тебя,

Дом, как потерявший все человек, простирает руки к тебе, Кирпичная кладка праведного дома, как человеческое

существо.

О царица моя, ты покинула дом; ты покинула город. Долго ль, молю, будешь стоять отчужденная в городе, точ­но враг,

О Мать Нингаль, бросать городу вызов, точно враг?

Хоть ты есть возлюбленная царица города своего,

город свой

ты покинула.

[Хоть] ты есть возлюбленная царица народа своего, народ

свой ...

ты покинула.

О Мать Нингалъ, как бык твоего хлева, как овиа твоего

стада!

Как бык прежнего твоего овина, как овца прежнего твоего

стада!

Как дитя покоев твоих, о госпожа, дома твоего!

Да возгласит Ан, царь богов, устами твоими: «Довольно!»

Да огласит Энлиль. царь всех земель, тебе (благосклонную)

участь,

Да вернет он город на место свое для тебя: царствуй в нем!

Да вернет он Ур на место свое для тебя: царствуй в нем!

Вновь обращаясь к шумерской мифологии, важно отме­тить в первую очередь, что шумерские мифы мало связа­ны, если вообще связаны, с обрядом и ритуалом, несмот­ря на тот факт, что последние играли важнейшую роль в религиозной практике Шумера. Фактически весь корпус шумерских мифов по характеру своему носит литератур­ный и этиологический характер; они не являются ни опи­санием обрядов, как часто ошибочно полагают, ни пись­менным руководством по отправлению культа. Это, прежде всего, повествование о сотворении и организации вселенной, рождении богов, их любви и ненависти, их коварных замыслах и интригах, благословении и прокля­тиях, их актах творения и разрушения. В них практически ничего не говорится о борьбе богов за власть, а если такое случается, никогда не окрашено горечью, местью и крова­выми стычками.

С интеллектуальных позиций, шумерские мифы сви­детельствуют о достаточно зрелом и глубокомысленном взгляде на богов и их божественную деятельность; в них ясно прочитывается весомая космологическая и теологи­ческая мысль. Однако шумерские мифографы не были и прямыми наследниками народных менестрелей и бардов прежних времен, и их главная цель состояла в том, чтобы придумать привлекательные, вдохновенные и развлека­тельные сказания о богах. Их основными литературными средствами были не логика и рассудок, а воображение и фантазия. В своих сказаниях они не смущаются выдумы­вать мотивы и события с оглядкой на человеческие дей­ствия, необъяснимые с рациональных и последовательных позиций. Не гнушались они и легендарными и фольклор­ными мотивами, не имеющими ничего общего с космоло­гическим знанием и выводами.

До сих пор не найден ни один шумерский миф, не­посредственно и четко повествующий о сотворении все­ленной; все, что известно о шумерских космологических идеях, взято из кратких отрывочных утверждений, рас­сеянных по всем литературным памятникам. И все же есть несколько мифов о порядке вселенной и культур­ных процессов в ней, сотворении человека и основании цивилизации. Число главных протагонистов в этих ми­фах невелико: это бог воздуха Энлиль, бог воды Энки, богиня-мать Нинхурсаг (известная также под именами Нинту и Нинмаль), бог южного ветра Нинурта, бог луны Нанна-Син, бог врачевания Марту и чаще всего богиня Инанна, особенно то, что касалось ее отношений с ее несчастным супругом Думузи.

Энлиль, как уже отмечалось в этой главе, был самым значительным божеством шумерского пантеона, «отцом богов», «царем неба и земли», «владыкой земель». Со­гласно мифу «Энлиль и сотворение кирки», он разделил небо и землю, взрастил «семя земли», дал «все необхо­димое», создал кирку для сельских и строительных ра­бот и подарил ее «черноголовым», т. е. шумерам, а быть может, и человечеству в целом. Согласно литературному диспуту «Лето и Зима», Энлиль был богом, давшим все деревья и злаки, изобилие и процветание «Земле (Стра­не)» и назначившим Зиму «Фермером богов», отвечав­шим за жизненосные воды и за все, что растет. Боги, даже самые главные, жаждали его благословения. В од­ном из мифов рассказывается о том, как бог воды Энки, построив свой «дом моря» в Эреду, отправился в храм Энлиля в Ниппур, чтобы снискать его одобрение и бла­госклонность. Когда бог луны Нанна-Син, божество-по­кровитель Ура, пожелал удостовериться в благополучии и процветании своего домена, он отправился в Ниппур на лодке, груженной дарами, и таким образом получил великодушное благословение Энлиля.

Хотя Энлиль был лидером пантеона, его власть была вовсе не безгранична и абсолютна. Один из самых чело­вечных и нежных шумерских мифов повествует об изгна­нии Энлиля в нижний мир в результате следующих со­бытий.

В те времена, когда человек еще не был сотворен, го­род Ниппур населяли одни лишь боги. «Его юношей» был бог Энлиль, «девушкой» — Нинлиль, «пожилой жен­щиной» — мать Нинлиль, Нунбаршегуну. Однажды Нун- баршегуну возжелала сердцем и умом сочетать браком Энлиля и Нинлиль и дала такие наставления своей до­чери:

В чистом ручье омойся, женщина, омойся в чистом ручье, Нинлиль, иди по берегу ручья Нинбирду;

Ясноглазый бог, ясноглазый,

Великая Гора, Отец Энлиль, ясноглазый,

Увидит тебя.

Пастырь ..., что оглашает судьбы, ясноглазый увидит тебя,

И обнимет (?) тебя, поцелует тебя.

Нинлиль радостно исполняет наставления матери:

В чистом ручье омылась женщина, омылась в чистом ручье, Нинлиль пошла по берегу ручья Нинбирду;

Ясноглазый бог, ясноглазый,

Великая Гора, Отец Энлиль, ясноглазый,

Увидел ее,

Пастырь .... что оглашает судьбы, ясноглазый увидел ее.

Господь говорит ей о соитии (?), она не желает,

Энлиль говорит ей о соитии (?), она не желает,

«Моя вагина слишком мала, она не знает соития,

Мои губы слишком малы, они не знают поцелуя»...

После чего Энлиль призывает своего визиря Нуску и рассказывает ему о своей страсти к прекрасной Нинлиль. Нуску пригоняет лодку, и Энлиль силой овладевает Нин­лиль, пока они плывут по ручью, отчего та зачинает бога луны Сина. Боги возмущены таким безнравственным поступком, и, несмотря на то что Энлиль их царь, хва­тают его и изгоняют из города в нижний мир. Один фрагмент, из числа тех немногих, что проливают слабый свет на организацию пантеона и методы его функциони­рования, звучит так:

Энлиль бродит по Киуру (личное святилище Нинлиль), Энлиль бродит по Киуру,

Великие боги, пятьдесят числом,

Боги, вершащие судьбы, семь числом.

Хватают Энлиля в Киуре (говоря):

«Энлиль, бесстыдный, убирайся из города вон,

Нунамнир (эпитет Энлиля), бесстыдный,

убирайся из города вон».

И вот Энлиль, по приговору богов, отправляется в шумерский Аид. Нинлиль, однако, беременная его ре­бенком, отказывается остаться и следует за Энлилем в вынужденное путешествие в нижний мир. Это приводит Энлиля в смущение, ибо выходит, что сын его Син, из­начально предназначенный быть главой величайшего светила, луны, вынужден будет обитать в темном ниж­нем мире вместо пребывания на небесах. Чтобы поме­шать этому, он придумывает следующую довольно слож­ную схему. По пути в нижний мир из Ниппура путешественник встречает трех путников, несомненно младших божеств: привратника входа из Ниппура в ниж­ний мир, «человека реки нижнего мира» и паромщика, шумерского Харона, переправляющего мертвых в Аид. Энлиль принимает облик каждого из них по очереди — первая из известных божественных метаморфоз — и оплодотворяет Нинлиль, которая зачинает трех божеств нижнего мира взамен их старшего брата Сина, который теперь может свободно взойти на небеса.

Один из самых подробных и содержательных шумер­ских мифов — это миф о сотворении мира богом Энки, шумерским богом воды и мудрости; новый полный пе­ревод его дан в главе 5, посвященной литературе Шу­мера. Другой миф об Энки — изощренная и все же не вполне ясная повесть о райской земле Дильмун (Тиль- мун), которая, возможно, отчасти идентична Древней Индии. В очень кратком изложении сюжет мифа о шу­мерском рае, месте богов, не человека, звучит так.

Дильмун — страна «чистая», «непорочная» и «светлая», «страна жизни», которой неведомы болезни и смерть. Но там нет пресной воды, необходимой животной и расти­тельной жизни. Поэтому великий шумерский бог волы

Энки приказывает Уту, богу солнца, наполнить его свежей водой, принесенной с земли. Дильмун превращается в бо­жественный сад с плодоносными зелеными лугами и доли­нами.

В этом раю Нинхурсаг, великая богиня-мать шумеров, изначально, вероятно, Мать-Земля, выращивает восемь растений. Ей удается дать растениям жизнь только пос­ле сложной процедуры, в которой участвуют три поко­ления богинь, порожденных богом воды и рожденных, как многократно подчеркнуто в поэме, без малейшей боли и усилия. Возможно, вследствие желания Энки попробовать растения на вкус его посланник, двуликий бог Исимуд, выдергивает эти драгоценные растения одно за другим и дает своему хозяину, который последователь­но поедает их. Тогда разгневанная Нинхурсаг произно­сит ему смертное проклятие. И в качестве подтвержде­ния неизменности своего решения она покидает семью богов и исчезает.

Здоровье Энки ухудшается; восемь его органов пора­жены. Энки быстро угасает, великие боги сидят в пыли. Энлиль, бог воздуха, царь шумерских богов, похоже, не справляется с ситуацией. Тогда заговорил лис. За при­личное вознаграждение, говорит он Энлилю, он, лис, вернет Нинхурсаг. Сказано — сделано; лису каким-то образом — соответствующий фрагмент не сохранился — удается заставить богиню-мать вернуться к богам и вы­лечить умирающего бога воды. Она сажает его у себя в ногах и, выведав, какие именно восемь органов больны, производит на свет восемь соответствующих божеств- целителей, и к Энки возвращаются жизнь и здоровье.

Хотя в мифе говорится о рае богов, а не людей, там есть явные многочисленные параллели с библейским раем. На самом деле есть все основания полагать, что самая идея рая, сада богов, имеет шумерское происхождение. Шумер­ский рай помещается, согласно поэме, в Дильмуне, землях к востоку от Шумера. Там же, в Дильмуне, вавилоняне, се­митское племя, завоевавшее шумеров, позже поместило свою «страну жизни», обитель бессмертных. И есть убеди­тельные указания на то, что библейский рай, также опи­санный как сад к востоку, в Эдеме, откуда берут начало воды четырех мировых рек, в том числе Тигра и Евфрата, изначально был идентичен Дильмуну, шумерской райской земле.

И снова фрагмент нашей поэмы о том, как бог сол­нца напитал Дильмун принесенной с земли пресной во­дой, напоминает место в Библии: «Но взошел туман (?) от земли и оросил все лицо земли» (Книга Бытия, 2:6). Рождение богинь без боли и потуг навевает мысль о проклятии Евы и ее участи зачинать и рождать детей в страданиях. И довольно очевидно, что поедание Энки восьми растений и проклятие его за непослушание на­поминают вкушение запретного плода с древа познания Адамом и Евой и проклятие, уготованное каждому из них за это греховное деяние.

Однако самым интересным результатом сравнитель­ного анализа шумерской поэмы стала содержащаяся в ней разгадка одного из самых загадочных мотивов в по­вествовании о библейском рае, знаменитого сюжета о со­творении Евы, «матери всех живущих», из ребра Адама. Почему ребра? Почему еврейский сказитель считает его более пригодным, нежели любой другой орган тела, для создания женщины, чье имя, Ева, согласно указанию Библии, приблизительно означает «та, что дает жизнь». Причина становится совершенно очевидна, если мы об­ратимся к шумерским литературным источникам, таким, как поэма о Дильмуне, лежащая в основе библейского сказания. В нашей поэме одним из больных органов Энки было ребро. По-шумерски ребро — ти. Богиню, сотворенную для излечения ребра Энки, зовут поэтому Нин-ти, «госпожа ребра». Но у шумерского слова ти есть и другое значение: оживлять, давать жизнь. Таким обра­зом, Нин-ти может означать «госпожа, дающая жизнь» точно так же, как и «госпожа ребра». Поэтому в шумер­ской литературе словосочетание «госпожа ребра» стало отождествляться с выражением «госпожа, дающая жизнь», благодаря явлению, которое можно назвать игрой слов. Именно этот древнейший литературный каламбур был перенят и увековечен библейским сказанием о Рае, хотя

там, конечно, каламбур утратил свою ценность, т. к. ев­рейские слова, означаюшие ребро и дающая жизнь, не имеют ничего обшего.

Есть еще один миф об Энки и Нинхурсаг, повеству­ющий о сотворении человека из «глины (взятой) из без­дны». История начинается с описания трудностей, кото­рые испытывали боги при добывании хлеба, особенно, как и следовало ожидать, после появления на свет бо­жеств женского рода. Боги сетуют, но Энки, который должен был бы поспешить им на помощь, как это поло­жено шумерскому богу мудрости, крепко спит и не слы­шит их. Поэтому его мать, Изначальное Море, «мать, породившая всех богов», приносит слезы богов Энки с такими словами:

О сын мой, подымись с ложа,

Работу мудрую,

Создай богам слуг, да произведут они себе подобных (?).

Энки, поразмыслив на эту тему, призывает хозяина «хороших царских ваятелей (формовщиков)» и говорит своей матери, Намму, изначальному морю:

О мать моя, существо, чье имя ты произнесла, существует. Придай ему подобие образа (?) богов;

Вымешай сердце из глины, что находится в бездне,

Добрые царские формовщики загустят глину,

Ты же сделай части тела;

Нинмах (другое имя Нинхурсаг) подскажет тебе,

Богини (рождения) встанут подле тебя, когда станешь

их формовать;

О мать моя, огласи его участь,

Нинмах придаст ему форму богов,

Это человек

Поэма далее переходит от сотворения человека в целом к сотворению конкретных несовершенных человеческих типов с очевидной попыткой объяснить наличие этих ано­мальных существ. В ней рассказывается о пиршестве, уст­роенном Энки для богов, очевидно, с целью увековечить сотворение человека. На этом пиру Энки и Нинмах выпи­вают много вина и становятся слегка буйными. Нинмах

берет немного глины из бездны и лепит шесть разновид­ностей индивидов с явными отклонениями, а Энки огла­шает их судьбы и дает поесть хлеба. После того как Нинмах сотворила шесть видов человека, Энки решает создать кого-нибудь собственноручно. То, как он это де­лает, не вполне ясно, но, как бы там ни было, результат оказывается плачевным: существо получается тщедушным, слабым телом и духом. Энки обеспокоен теперь тем, что­бы Нинмах помогла этому несчастному существу, и поэто­му обращается к ней с такими словами:

Тому, что вылеплен твоей рукою, я назначил судьбу,

Дал ему хлеба поесть;

Назначишь ли ты судьбу тому, что вылеплен моею рукою,

Дашь ли ему хлеба поесть?

Нинмах старается быть участливой к существу, но тщетно. Она говорит с ним, но он не способен отвечать. Она дает ему хлеба поесть, но он не тянется к нему. Он не может ни сидеть, ни стоять, ни преклонить колени. После долгого, но непонятного разговора между Энки и Нинмах последняя проклинает Энки за создание жалко­го, нежизнеспособного человека, и это проклятие Энки виновато принимает как должное.

Что касается Нинурты, бога ураганного северного вет­ра, то о нем существует миф с мотивом убиения драко­на. Вслед за кратким гимном богу начинается сюжетная линия: к Нинурте обращается Шарур, его личное ору­жие. По неуказанным причинам Шарур питает нелюбовь к Асагу, демону слабости и болезней, обитающему в куре, иначе нижнем мире. В монологе, исполненном похвал героическим качествам и деяниям Нинурты, оно призы­вает его напасть на демона и уничтожить его. Нинурта поддается на уговоры. Но он, похоже, встретил превос­ходящего в силах соперника и «упорхнул, словно пташ­ка». И снова Шарур обращается к нему, подбадривая и воодушевляя. На сей раз Нинурта бросается в атаку на Acara во всеоружии, и демон погибает.

После победы над Асагом, однако, большое бедствие постигло Шумер. Изначальные воды Кура поднялись на поверхность, в результате чего свежая пресная вода пе­рестала поступать на поля и сады. Боги Шумера, кото­рые «несли кирку и корзину», т. е. отвечали за орошение Шумера и подготовку его полей к севу, пришли в отча­яние. Тигр не дал половодья, и в каналах не было «хо­рошей» воды.

Голод был страшен, ничто не росло,

В малых реках нечем было «омыть руки»,

Воды не разливались,

Поля стояли не политы,

(Оросительные) каналы не прокладывались,

По всей стране не было растительности,

Только сорные травы росли.

Потому бог обратил свой возвышенный ум к сему,

Нинурта, сын Энлиля, свершил великие дела.

Нинурта насыпал груду камней вокруг Кура и выло­жил из них подобие великой стены, ограждающей Шу­мер. Эти камни остановили «могучие воды», в результате чего воды Кура больше не могли подниматься на поверх­ность земли. Что касается вод, затопивших землю, Ни­нурта собрал их и направил в Тигр, который теперь мог орошать поля своими разливами.

Что было рассеяно, собрал он.

Что из Кура было рассеяно,

Направил и развернул он в Тигр,

Высокие воды проливает он на поля.

Созерцая ныне все на земле,

Возрадовался издали Нинурта, царь земли,

Поля дают обилие злаков,

Виноградники и сады приносят плоды свои.

Свезен урожай в амбары, горами навален,

Бог заставил стенанья покинуть страну,

Счастливы духом боги при виде деяний его.

Прознав о великих героических делах сына, его мать Нинмах опечалилась о нем; она потеряла покой, не мо­жет даже уснуть у себя в спальне. Поэтому обратилась она издалека к Нинурте с просьбой посетить его и по­смотреть на него. Н инурта, взглянув на нее «глазом жиз­ни», сказал:

О Госпожа, потому что готова ты спуститься в Кур,

О Нинмах, потому что ради меня ты готова сойти во враждебную страну.

Потому что нет страха у тебя перед битвой, что окружает меня,

Потому тот холм, что я, герой, возвел,

Да зовется Хурсаг (гора), и да будешь ты парицей его.

Затем Ни ну рта благословляет Хурсаг, что отныне бу­дет богата всевозможными травами, вином и медом, всех видов деревьями, золотом, серебром и бронзой, рогатым скотом, овцами и всякими «четырехногими тварями». За благословением следует проклятие камням, потому что они были врагами в его битве с демоном Асагом, и, на­конец, благословляет всех, кто был ему другом.

Немало шумерских мифов повествуют о честолюбивой, агрессивной и требовательной богине любви Инанне, ак­кадской Иштар, и ее муже, боге-пастухе Думузи, библей­ском Таммузе. Существуют две версии повести о том, как Думузи ухаживал за богиней. В первой из них Думузи пы­тается снискать ее расположение при содействии бога- фермера Энкимду, и добивается успеха только после многих скандальных споров с угрозами насилия. По дру­гой версии. Думузи сразу видит готовность быть немедлен­но принятым в качестве мужа и любовника Инанны. Но он и не подозревает о том, что его супружество с Инанной станет для него гибельным и его буквально затолкают в Ад. Эта история изложена в одном из наиболее полно сохра­нившихся мифов «Сошествие Инанны в нижний мир»; за последние двадцать тять лет он трижды публиковался с исправлениями и сейчас готов подвергнуться пересмотру в четвертый раз на основании нескольких до сих пор остававшихся неизвестными табличек и фрагментов. Вкратце миф повествует о следующих событиях.

Инанна, Царица Небес, честолюбивая богиня любви и войны, за которой ухаживал и, наконец, взял в жены Думузи, решает спуститься в нижний мир, чтобы стать его владычицей и таким образом, вероятно, смочь вос­крешать мертвых. Она вооружилась соответствующими божественными законами и, надев царские одежды и

украшения, приготовилась войти «в страну, откуда нет возврата». Царицей нижнего мира была ее сестра и злей­ший враг, Эрешкигаль, шумерская богиня смерти и мра­ка. Боясь, и не без причин, что сестра предаст ее смер­ти в своих владениях, Инанна дает наставления своему визирю Ниншубуру, готовому прийти к ней по первому зову, что, если в течение трех дней она не вернется, он должен начать оплакивать ее на руинах у зала собраний богов. Он должен отправиться в Ниппур, город Энлиля, верховного божества шумерского пантеона, и молить его спасти ее и не дать ей погибнуть в нижнем мире. Если Энлиль откажется, Ниншубур должен идти в Ур, город бога луны Нанны с той же просьбой. В случае, если и Нанна откажет ему, — направиться в Эриду, город Энки, бога мудрости, который ведает «пищей жизни» и «водой жизни» и который, несомненно, придет к ней на по­мощь.

Потом Инанна спускается в нижний мир и прибли­жается к Эрешкигалю, храму из ляпис-лазури. У входа ее встречает привратник, вопрошающий, кто она и зачем пришла. Инанна состряпала ложный предлог своего ви­зита, и страж, по указанию своей госпожи, проводит ее через семь врат в нижний мир. По мере прохождения одних за другими врат она, вопреки своим протестам, постепенно лишается всех украшений и одежд. В конце концов, пройдя последние врата, она, абсолютно нагая и коленопреклоненная, предстает перед Эрешкигаль и анунаками. семью судьями нижнего мира. Они устрем­ляют на нее свои мертвенные взоры, и она превращает­ся в труп, который затем вешают на столб.

Проходит три дня и три ночи. На четвертый день Ниншубур, видя, что его госпожа не вернулась, начи­нает обход богов в соответствии с ее наставлениями. Как и предполагала Инанна, Энлиль и Нанна отказы­вают ему в помощи. Энки же придумывает план, как вернуть ее к жизни. Он вылепливает кургарру и калатур- ру, двух бесполых существ, и вверяет им «пищу жизни» и «воду жизни», с которыми они должны проследовать в нижний мир, где Эрешкигаль, «мать, дающая жизнь», лежит больная «из-за своих детей»; нагая и непокрытая, она не перестает рыдать, повторяя: «горе мне изнутри», «горе мне снаружи». Кургарра и калатурра должны со­чувственно повторить слова ее плача и добавить: «От моего «нутра» твоему «нутру», от моего «снаружи» тво­ему «снаружи». После чего им предложат воду из рек и зерно с полей в качестве даров, но, предупреждает Энки, они не должны принимать их. Вместо этого им следует сказать: «Дай нам труп, что висит на гвозде», побрызгать на него вверенными им «пищей жизни» и «водой жизни» и таким образом воскресить Инанну. Кургарра и калатурра поступают в точности так, как велит им Энки, и Инанна воскресает.

Но, несмотря на то что она теперь жива, трудности ее далеко не закончены, т. к. нерушимым правилом нижнего мира является невозможность вошедшего в его врата вер­нуться в верхний мир, пока он не представит замену на свое место. Для Инанны не делалось исключения. Ей и вправду позволили подняться на землю, но только в сопро­вождении нескольких безжалостных демонов, получивших приказ вернуть ее в нижние сферы, если ей не удастся най­ти какое-либо другое божество на свое место. В окружении этих мерзких надзирателей Инанна поначалу направляет­ся в два города Шумера, это Умма и Бад-Тибира. Боже­ства-покровители этих городов, Шара и Латарак, напуган­ные видом потусторонних пришельцев, накрываются мешковиной и прячутся от Инанны в пыли. Иннана до­вольна их унижением, и, когда демоны угрожают утащить их в загробный мир, она усмиряет демонов и таким обра­зом спасает жизни двум богам.

Продолжив свое путешествие, Инанна и демоны при­бывают в Куллаб, район шумерского города-государства Эрех. Царь этого города — бог-пастух Думузи, и вместо того, чтобы оплакивать уход жены в нижний мир, где она претерпела пытки и смерть, он «облачился в благородные одежды и восседает на высоком троне», т. е. фактически празднует ее несчастье. Вне себя от гнева Инанна бросает на него «взгляд смерти» и отдает нетерпеливым и беспо­щадным демонам на расправу в нижний мир. Думузи блед- неег и плачет. Он поднимает руки к небесам и молит бога солнца Уту, брата Инанны, а следовательно, своего своя­ка, помочь ему уйти от демонов, превратив его руки в руки змеи и ноги в ноги змеи.

Но в этом месте повествования — в середине молит­вы Думузи — текст на табличках заканчивался, и до недавнего времени читатель оставался в состоянии не­ведения. Однако теперь мы знаем грустную концовку: Думузи, несмотря на трехкратное вмешательство Уту, унесен на смерть в нижний мир вместо своей разгневан­ной и раздосадованной жены Инанны. Об этом мы узнаем из до сих пор малоизвестной поэмы, которая не является частью «Сошествия Инанны в нижний мир», но непосредственно связана с этой поэмой, и в которой к тому же Думузи превращается в газель, а не в змею. Это новое сочинение было найдено на двадцати вось­ми табличках и фрагментах, относящихся приблизитель­но к 1750 г. до н. э., но только недавно представилась возможность по кусочкам собрать полный текст и сде­лать его предварительный перевод, хотя некоторые из фрагментов были опубликованы десятилетия назад. Первый фрагмент этого мифа был издан Гуго Радо уже в 1915 г., но он содержал только последние строки по­эмы. В 1930 г. французский ученый Анри Женуйяк опубликовал еще два фрагмента с первыми пятьюдеся­тью пятью строками поэмы. Но поскольку вся цент­ральная часть отсутствовала, не было возможности догадаться, что тексты Радо и де Женуйяка принадле­жат одной и той же поэме. К 1953 г. стали доступны еще шесть фрагментов, частью опубликованных, частью нет, и Торкилд Якобсен из Института востоковедения Чикагского университета был первым, кто выдвинул версию сюжета и перевел несколько фрагментов. С тех пор я насчитал 19 табличек и фрагментов в дополнение к уже известным; десять из них находятся в Музее Древнего Востока в Стамбуле (их копии были сняты мной и хранителями коллекции табличек этого музея). Наличие всех этих документов наконец-то дало возмож­ность реставрировать текст поэмы почти полностью и подготовить предварительный перевод, на чем основа­но краткое изложение его содержания

Миф, который можно озаглавить «Смерть Думузи», начинается вступлением, где автор задает меланхоличес­кий тон своему будущему повествованию. Думузи, пас­тух из Эреха, получает известие о том, что смерть его неизбежна, и идет в долину с полными слез глазами и горькими сетованиями:

Сердце его наполнилось слезами.

Ушел он прямо в долину,

Пастух — сердце его наполнилось слезами,

Ушел он прямо в долину,

Думузи — сердце его наполнилось слезами.

Ушел он прямо в долину,

Надел он флейту (?) себе на шею,

Дал волю страданиям:

Пой скорбную песнь, пой скорбную песнь,

О долина, пой скорбную песнь!

О долина, пой скорбную песнь, слагай плач (?)!

Меж раков в реке, пой скорбную песнь!

Меж лягушек в реке, пой скорбную песнь!

Да изречет мать моя слова плача,

Да изречет мать моя Сиртур слова плача.

Да изречет мать моя, у которой нет пяти хлебов,

Слова плача!

Да исполнится мать моя, у которой нет десяти хлебов, Словами плача!

В день, когда я умру, о ней некому станет заботиться,

На равнине, как моя мать, да прольют слезы (?) глаза мои,

На равнине, как моя маленькая сестра, да прольют слезы

глаза мои!

Думузи, продолжает поэма, ложится поспать, и снит­ся ему веший, пророческий сон:

Меж бутонов (?) лежал он, меж бутонов лежал он.

Пастух, меж бутонов лежал он,

И, когда меж бутонов лежал он, снился ему сон.

Восстал он ото сна — то был сон, он дрожал (?) — то было

видение.

Он протер глаза руками, он был ошеломлен.

Изумленный Думузи призывает свою сестру Гешти- нанну, божественную поэтессу, певицу и толковательни­цу снов, и поверяет ей свое чудесное видение:

Мой сон, о сестра, мой сон.

Вот сердце сна моего!

Тростник вырастает вокруг меня, тростник оплетает всего

меня.

Камышинка, одиноко стоящая, клонит головку ко мне.

Из всех, что стоят парами, одна отошла ко мне,

В роще деревья высокие страшно обступили меня.

На священный очаг мой вода изливается,

Из-под священной маслобойки моей опора выбита, Священная чаша, висевшая на крюке, с крюка упала.

Мой посох пастушеский пропал.

Сова держит ....

Сокол зажал ягненка в когтях,

Козлята мои влачат лазурные бородки в пыли,

Овцы стад моих ступают по земле на согнутых ногах, Маслобойка моя лежит (разбитая), в ней нет молока,

Чаша лежит (разбитая), Думузи нет в живых.

Стадо овечье предано ветру.

Гештинанна тоже глубоко взволнована сном брата:

О брат мой, сон твой недобрый, что ты мне поведал!

О Думузи, недобрый тот сон твой, что ты мне поведал! Тростник вырастает вкруг тебя, тростник оплетает всего тебя,

То изгои восстанут на тебя.

Камышинка, одиноко стоящая, клонит головку к тебе,

То мать, что носила тебя, поникнет головой о тебе.

Из трав, что стоят попарно, а одной нет —

То я и ты, и один из нас уйдет...

Гештинанна продолжает толковать шаг за шагом мрач­ный пророческий сон брата, завершая предупреждением о том, что демоны нижнего мира, гола (галлу), смыкаются кольцом вокруг него и что ему следует немедленно скрыть­ся. Думузи согласен и заклинает сестру не выдавать гола место, где он схоронится:

Друг мой, я укроюсь среди растений,

Никому не открывай то место,

Я укроюсь среди малых растений,

Никому не открывай то место,

Я укроюсь среди больших растений.

Никому не открывай ю место,

Я укроюсь меж каналов Араллу,

Никому не открывай то место.

На что Гештинанна отвечает:

Если я открою то место, пусть твои псы сожрут меня.

Черные псы, псы «пастушества» твоего,

Дикие псы, псы «владычества» твоего,

Пусть твои псы сожрут меня.

И вот гала. бесчеловечные твари, которые

Не едят пищи, не знают воды.

Не едят просеянную муку,

Не пьют освященную воду.

Не принимают дары, что смягчают (сердце).

Не насыщаются радостью на груди жены.

Не целуют детей, милых

идут на поиски спрятавшегося Думузи, но не могут его найти. Они хватают Гештинанну и пытаются подкупить ее, заставив выдать местонахождение Думузи, но она ос­тается верна своему слову.

Думузи все же возвращается в город, очевидно, из страха, что демоны убьют его сестру. Там гала настига­ют его, сбивают с ног ударами, пинками и пощечинами, крепко связывают ему руки и уже готовы утащить его в нижний мир. Тогда Думузи обращается к богу солнца Уту, брату своей жены Инанны, с мольбой превратить его в газель, чтобы он мог убежать от гала и унести душу в место под названием Шубирила (до сих пор не уста­новленное), или, как говорит сам Думузи:

Уту, ты брат жены моей,

Я муж сестры твоей,

Я тот, что приносит пищу в Эанну (храм Инанны),

В Эрехе приносил я свадебные дары,

Я целовал священные уста,

Ласкал (?) священные колени, колени Инанны, —

Преврати мои руки в руки газели,

Преврати мои ноги в ноги газели,

Дай мне уйти от демонов гала,

Дай унести свою душу в Шубирилу...

Бог солнца внял мольбам Думузи; говоря словами поэта,

Уту принял в дар его слезы.

Милосердный, он проявил к нему милосердие,

Он превратил его руки в руки газели.

Он превратил его ноги в ноги газели,

И ушел он от демонов гала.

Унес свою душу в Шубирилу

К несчастью, идушие по пятам демоны вновь настиг­ли его и снова били и мучили его, как и раньше. И Ду­музи во второй раз обращается к Уту с мольбой превра­тить его в газель: на сей раз он хочет унести свою душу в дом богини по имени «Белили, мудрой старой госпо­жи». Уту откликнулся на его просьбу, и Думузи прибыл в дом Белили с мольбами:

Мудрая госпожа, я не человек, я муж богини,

Святой воды попить дай мне немного (?),

Муки просеянной поесть дай мне немного (?).

Едва он успел съесть немного пищи и выпить воды, как снова появились гала и стали бить и мучить его в третий раз. Снова Уту превратил его в газель, и он ушел в овечье стадо своей сестры Гештинанны. Но все напрас­но: пятеро гала проникли в стадо и поразили Думузи в шеку гвоздем и палкой. Думузи умирает. Вот эти груст­ные строки поэмы:

Первый гала проник в стадо.

Он бьет Думузи по шеке острым (?) гвоздем (?),

Второй проникает в стадо,

Он бьет Думузи по щеке пастушьим посохом,

Третий проникает в стадо,

Из-под священной маслобойки опора выбита,

Четвертый проникает в стадо,

Чаша, висевшая на крюке, с крюка упала.

Пятый проникает в стадо.

Священная маслобойка лежит (разбитая), в ней нет молока. Чаша лежит (разбитая), Думузи нет в живых.

Стадо овечье предано ветру.

Таков трагический конец Думузи, жертвы любви и ненависти Инанны.

Однако Думузи участвует не во всех мифах об Инан- не. Есть, к примеру, миф о том, как богиня путем уло­вок и ухищрений получила божественные законы, ме, которые управляют человечеством и его учреждениями. Этот миф представляет значительный антропологичес­кий интерес, поскольку его автор счел желательным, в связи с содержанием своей повести, дать полный спи­сок ме и перечислить, как он это мыслил, свыше ста культурных черт и комплексов человеческого бытия, имеющих отношение к политическим, религиозным и социальным институтам, искусству и ремеслам, музыке и музыкальным инструментам, а также ко всем разно­видностям интеллектуальных, эмоциональных и соци­альных поведенческих типов. Краткое изложение этого показательного мифа таково.

Инанна, царица небес, богиня-покровительница Эре- ха, желает повысить благополучие и процветание своего города, чтобы он стал центром шумерской цивилизации и таким образом способствовал ее почитанию и славе. Для этого она решила пойти в Эреду, древнейшее место шумерской культуры, где в водной бездне, подземном мировом океане Абзу обитает бог мудрости Энки, «зна­ющий самое сердце богов», ибо в ведении Энки находят­ся все божественные промыслы, основополагающие для цивилизации. Если она добудет их, даже путем простого обмана, и принесет в Эрех, могущество ее и ее города будет непревзойденным. По мере того как она прибли­жается к Абзу в Эриду, Энки, несомненно попавший под ее обаяние, призывает своего посланника Исимуда и об­ращается к нему с такими словами:

Приди, мой вестник Исимуд, внемли моим наставлениям, Слову, что я скажу тебе; прими мое слово.

Дева, совсем одна, направляет свои стопы к Абзу,

Инанна, совсем одна, направляет свои стопы к Абзу,

Проводи ее к Абзу в Эреду,

Дай ей вкусить ячменного пирога с маслом,

Налей ей холодной воды, что освежит ее сердце,

Дай ей испить пива «перед ликом льва»,

За священным столом, «столом небес».

Скажи Инанне слова приветствия.

Исмуд поступил точно так, как велел ему господин, и Инанна и Энки садятся за пиршественный стол и празд­нуют. Когда сердца их изведали счастье пития, Энки вос­кликнул:

Именем власти, именем моей власти,

Святой Инанне, дочери моей, я дам божественные законы.

И он передает ей единовременно более ста божествен­ных законов, которые, по свидетельству автора, контро­лируют культурную модель цивилизации. Инанне только того и нужно, и она охотно принимает дары подвыпив­шего Энки. Забрав их и погрузив на «небесный челн», она отбывает в Эрех с драгоценным грузом. Немного отойдя от последствий банкета, Энки обнаруживает, что все ме исчезли с того места, где обычно лежали. Он об­ращается к Исмуду, который сообщает, что сам Энки собственноручно подарил их своей дочери Инанне. Страшно встревоженный, Энки сожалеет о своей щедро­сти и повелевает всеми средствами не допустить того, чтобы «небесный челн» достиг Эреха. Для этого он сна­ряжает своего гонца вместе с группой морских чудовищ в погоню за Инанной и ее лодкой к первому из семи промежуточных пунктов на пути от Абзу в Эреду к Эре- ху. Там морские чудовища должны перехватить «небес­ный челн» у Инанны; самой же Инанне разрешено будет продолжить путь в Эрех пешком.

Исимуд действует строго по приказу. Он перехваты­вает Инанну и «небесный челн» и сообщает ей о том, что Энки передумал и что ему придется забрать у нее лодку с драгоценным грузом и вернуть его в Эреду, она же смо­жет продолжить путь в Эрех. Инанна клянет Энки на чем свет за нарушение слова и обещания; она обраща­ется к своему визирю, богу Ниншубуру, за помощью, и тот спасает ее и ее челн от Исимуда и морских чудовищ. Энки настойчив: снова и снова он посылает Исимуда в сопровождении монстров перехватить «небесный челн». Но каждый раз на помощь своей госпоже приходит Нин- шубур. Наконец, Инанна с лодкой благополучно дости­гают Эреха, где под ликование и празднование востор­женных жителей она выгружает драгоценные божествен­ные ме по одному за раз.

В другом мифе об Инанне важную роль играет смер­тный- Содержание его таково. Жил как-то один садов­ник по имени Шукаллетуда, чьи усердные старания по возделыванию сада постоянно оканчивались неудачей. Несмотря на то что он тщательно поливал грядки и са­довые насаждения, растения гибли; свирепые ветра ис­сушили его лицо «пылью гор»; все, что он старательно возделывал, шло прахом. Поэтому он обратил свой взор к звездным небесам, к западу и востоку, стал изучать благоприятные знаки, промышлял и соблюдал боже­ственные веления. В результате этой обретенной мудро­сти он посадил у себя в саду дерево сарбату (аналоги пока не установлены), чья широкая тень простирается от восхода до заката. Последствием этого древнего са­доводческого эксперимента стало то, что сад Шукалле- туды расцвел пышным цветом.

Однажды, продолжает миф, богиня Инанна, пересе­кая небо и землю, остановилась дать отдых усталому телу неподалеку от сада Шукаллетуды. Садовник, шпионив­ший за богиней из-за изгороди, воспользовался крайней усталостью Инанны и овладел ею. Когда наступило утро и взошло солнце, Инанна в ужасе очнулась и решила во что бы то ни стало извести смертного, посмевшего столь позорно оскорбить ее. Она насылает на Шумер три чумы. Во-первых, наполнила все колодцы в стране кро­вью, так что все пальмовые рощи и виноградники напи­тались кровью. Во-вторых, она наслала на страну разру­шительные ветры и ураганы. Суть третьего бедствия остается неясна, т. к. соответствующие строки сильно повреждены и фрагментарны. Но, несмотря на все бед­ствия, ей все же не удалось изгнать своего обидчика, ибо после каждого несчастья Шукаллетуда шел в дом своего отца и рассказывал ему об опасностях. Отец советовал ему направить стопы к братьям, «черноголовым людям», т. е. шумерам, и оставаться поблизости от городских центров. Шукаллетуда следовал его советам, и Инанна не могла отыскать его. После третьей неудачной попыт­ки Инанна с горечью осознала, что не в состоянии ото­мстить за насилие, совершенное над ней. Поэтому она решает идти к Энки, шумерскому богу мудрости, и про­сить его совета и помоши. Здесь, к сожалению, текст на табличке прерывается, и конец повести остается неизве­стным.

Помимо упоминания человечества в целом, смертным отводится незначительная роль в шумерских мифах. Кроме мифа об И нанне и Шукаллетуде. есть еще толь­ко один миф с участием смертного. Это широко извест­ная история о потопе, столь важная для компаративно­го изучения Библии. К сожалению, на сегодняшний день существует единственная найденная при раскопках таб­личка, да и то лишь одна ее треть. Начало мифа отбито, и первые пригодные к прочтению строки повествуют о сотворении человека, растений и животных, о боже­ственном происхождении царской власти, об основании и наречении пяти старейших городов, дарованных пяти божествам-покровителям. Далее мы узнаем, что несколь­ко божеств горюют и сокрушаются по поводу решения богов наслать потоп и уничтожить человечество. Зиусуд- ра, шумерский аналог библейского Ноя, представляется в повести как набожный, богобоязненный царь, который пребывает в постоянном ожидании божественных снов и откровений. Он становится у стены, где слышит голос бога, возможно Энки, оповещающего его о решении, принятом божественным собранием, наслать потоп и «уничтожить людское семя».

Миф наверняка продолжается подробными наставле­ниями Зиусудре по строительству гигантской лодки, что­бы он смог спастись от бедствия. Но все это не сохра­нилось из-за довольно большой трещины на табличке. Когда текст возобновляется, мы читаем, что потоп со всей свирепостью уже обрушился на землю, где бушевал семь дней и ночей. К концу этого срока бог солнца Уту выходит на небо, чтобы осветить и обогреть землю, и Зиусудра простирается перед ним ниц и приносит в жер­тву волов и овец. Последние строки мифа описывают обожествление Зиусудры: после того как он простерся

ниц перед Аном и Энлилем, он получил в дар «жизнь бога» и был перенесен в Дильмун, божественную райс­кую страну, «место, где восходит солнце».

И наконец, существует шумерский миф, который, не­смотря на то что действующими лицами его являются только боги, дает интересную антропологическую инфор­мацию о народности семитских бедуинов (кочевников), известной под названием марту. Действие мифа происхо­дит в городе Нинаб, «городе городов, стране царствия» (его местонахождение в Месопотамии до сих пор не установ­лено). Божество-покровителя этого города, вероятно, зва­ли Марту, он был богом кочевых семитов, живших к западу и юго-западу от Шумера. Приблизительное время дей­ствия описано загадочными, противоречивыми и туман­ными фразами:

Нинаб был, Актаб не был,

Свяшенная корона была, священной тиары не было,

Священные травы были, священного нитрума не было

История начинается с того, что бог Марту решил же­ниться. Он просит свою мать найти ему жену, но она со­ветует ему поискать ее самому по своему вкусу. Однажды, продолжается повесть, Нинаб готовился к большому пиру, на который пришел Нумушда, бог-покровитель Казаллу, города-государства на северо-востоке Шумера, вместе со своей женой и дочерью. Во время этого пира Марту со­вершает некое героическое деяние, преисполнившее ра­достью сердце Нумушды. В качестве награды Нумушда предлагает Марту серебро и ляпис-лазурь. Но тот отказы­вается; в качестве награды он просит руки его дочери. Нумушда с готовностью соглашается, как и сама его дочь, хотя подруги пытаются отговорить ее от этого брака: Мар­ту — варвар, бедуин, он живет в переносной палатке, пи­тается сырым мясом и «после смерти не будет погребен (в гробнице)».

<< | >>
Источник: Крамер Самюэль. Шумеры. Первая цивилизация на Земле. 2003

Еще по теме Глава 4 РЕЛИГИЯ: ТЕОЛОГИЯ, ОБРЯД, МИФ:

  1. Накопление эмпирического материала.
  2. Методология религиоведения второй половины Х1Х - начала ХХ века
  3. Религия как культурная универсалия и ее взаимодействие с другими универсалиями культуры
  4. ГЛАВА VII РАСПРОСТРАНЕНИЕ В КАЗАХСТАНЕ РЕЛИГИОЗНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ КЛЕРИКАЛИЗМ, МИСТИЦИЗМ И ИХ РАЗНОВИДНОСТИ (КАШИМОВ, ШАКАРИМ, КОПЕЕВ)
  5. позитивность ХРИСТИАНСКОЙ РЕЛИГИИ
  6. Глава 14 РЕЛИГИЯ
  7. МИФ О ВОССОЕДИНЕНИ
  8. П. Миф об андрогине
  9. Глава 7а Дж.-К. Дэвис РЕЛИГИЯ И ГОСУДАРСТВО
  10. Глава 7b Дж.-С. Кирк РАЗВИТИЕ ИДЕЙ В ПЕРИОД С 750 ПО 500 Г. ДО И. Э.
  11. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ГЛУБИНЫ ЕРЕСИ
  12. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ НЕЯСНЫЕ МЕСТА В ЕВАНГЕЛИИ
  13. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯСЫН БОГИНИ
  14. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯПОСЛЕДОВАТЕЛИ ЦАРЯ СВЕТА