<<
>>

У/Ж Алиев Предмет теоретической экономии: политико-экономическая драма с надеждой на... сближение взглядов

  Вводные замечания. Почему именно «драма», причем «политико- экономическая», ещё «с надеждой на... сближение взглядов», думаю, внимательный читатель найдет оправдание такому уточнению темы с моей стороны.

Вначале краткий тематический анализ предлагаемого материала:

Итак, объектом исследования выступает сама «теоретическая экономия» как базовая общетеоретическая составляющая современной экономической науки. Термином «теоретическая экономия» (или «теоретическая экономика») в разное время оперировали Дж.Б. Кларк, К. Менгер, В.П. Воронцов, В.Я. Железнов, М.И. Туган-Барановский, И.А. Шумпетер, А.В. Чаянов, Е.А. Преображенский, Н.Д. Кондратьев, Н.А. Вознесенский и многие современные исследователи (Г.П. Журавлева, П.С. Лемещенко, Н.Н. Мильчакова, Ю.М. Осипов, Б.В. Прыкин и др.). Впрочем, термин "теоретическая экономия" после издания русского перевода книги К. Менгера "Основание политической экономии" в 1901г. стал широко используемым в научной литературе, хотя без достаточной мотивировки, не только в Западной Европе, но и в России и СССР вплоть до 40-годов годов XX века. Небезынтересно, что в составе экономического отделения Казахстанского института марксизма-ленинизма (КИМЛ, 1931г.) была секция под названием "Теоретическая экономика и теория советского хозяйства".

Под «теоретической экономией» в настоящее время можно подразумевать троякое понимание:

а)              теоретическая экономия в общем и целом есть та же политическая экономия:

б)              теоретическая экономия есть совокупность общетеоретических положений и утверждений, сложившихся за весь период существования экономической науки,

начиная от древней «экономики» (домохозяйства) и завершая современностью;

в)              теоретическая экономия есть синтез (хотя и в идеале) «общей экономики», «социальной экономики», каталлактики (Экономикса) и в этом своем качестве, на мой взгляд, выступает базовой общетеоретической составляющей современной системы экономических наук1.

Я стою на позиции (в) и здесь теоретическая экономия представлена именно в этом смысле, хотя следует отметить, что она в этом своем качестве вбирает в себя отдельные элементы из первых двух позиций (а, б) и кроме того, «социальная экономия» как по духу, так и по содержанию наиболее близка собственно политической экономии и задает «основной тон» как предметной определенности, так и целевой функции теоретической экономии в целом.

Предметом анализа выступает сам «предмет» (точнее предметная определенность) теоретической экономии как научной дисциплины, по поводу которого, вот уже в течение нескольких сот лет развернулась настоящая драма идей, взглядов, дефиниций, а порой и драма их субъектов. А их субъектами (носителями) были либо сами великие основатели политэкономии, либо внесшие определенный вклад в эту науку и именуемые себя «политэкономами», либо получившие специальное политико-экономическое образование и имеющие определенные профессиональные взгляды о ней «изнутри» и ее «развиватели», либо просто рассуждающие о политэкономии. Именно этими обстоятельствами и объясняется уточняющая часть выдвигаемой темы - «политико-экономическая драма с надеждой на ... сближение взглядов». А кто, как кроме исспедователя-политэконома, в первую очередь, может разобраться с этой драмой по принципу «своя «болезнь» ближе к телу» и обосновать возможные «точки сближения» множества различных, порой, явно противоположных мнений по этому вопросу.

В качестве метода мною использована собственно политико-экономическая методология исследования сложных внутридисциплинарных проблем, в данном случае проблемы предмета теоретической экономии.

Эволюция и классификация предметной определенности теоретической экономии в вышепринятом смысле.

Самоопределение предмета любой отдельно взятой науки - важное условие и исходный принцип ее самоосмысления, самооценки и самосознания как научной дисциплины, ибо вся без исключения последующая содержательная характеристика этой науки органически проистекает от ее предметной определенности.

“Надо сначала знать, что такое данный предмет, чтобы можно было заняться теми изменениями, которые с ним происходят”[267] [268].

Применительно к рассматриваемой научной дисциплине нельзя не учесть, что “политическая экономия - удивительная наука. Трудности и разногласия начинаются уже с первых шагов в этой области, уже с самого элементарного вопроса: каков, собственно, предмет этой науки”1. Это бесспорное положение Р. Люксембург требует некоторого уточнения: вопрос о предмете политической экономии (да и любой другой науки) вовсе не “элементарный", не рядовой, а стержневой, а потому сверхсложный и весьма ответственный вопрос, что подтверждается всей историей ее становления и развития, особенно в современных условиях всеусиливающейся двоякой тенденции - дифференциации и интеграции самих экономических наук, появления на их основе новых научных направлений и дисциплин.

Более того, следует отметить, что на рубеже тысячелетий усилился своеобразный кризис в понимании предмета политической экономии. Это связано, как мне представляется, с двумя основными причинами. Первая причина носит объектный, т.е. по отношению к самой политической экономии экзогенный, “внешний", характер и связана с глобальными сдвигами самого объекта-оригинала, т.е. системы экономических явлений и процессов в мировом, межрегиональном и страноведческом (национальном) масштабах, особенно их кризисом и трансформацией в постсоциалистических (постсоветских) странах.

Вторая причина носит как бы субъектный, т.е. по отношению к политической экономии эндогенный, “внутренний’’, характер и тесно связана с гносеологическим ее кризисом, т.е. кризисом в познании и отражении самой кризисной общественной реальности в системе научного знания. Состояние трансформированное™, переходности, особенно сильной деформированное™, неразвитости, неопределенности и непредсказуемости современного мира, как правило, вызвало смещение (а иногда и смешение) и размытость представлений о нем самом, в связи с чем субъекты политической экономии “потеряли" и “растеряли” свой традиционный предмет; предмет становится неясным, зыбким, расплывчатым (как в реальности, так и в представлении субъектов науки).

Однако, не сбрасывая “вины” с кризиса самого «общественного материала» в обострении негативных отношений к политической экономии, все же считаем, что в нем не меньше виноваты и сами субъекты этой научной дисциплины, несвоевременно заботившиеся о ясности и “чистоте" ее предмета. Несмотря на известную изученность данного вопроса почти со времен ее возникновения, наличие множества статей, диссертационных работ и монографий, проблема предмета политической экономии (а если шире теоретической экономии и составных ее частей), как ни парадоксально, еще не разработана как следует в серьезных научных исследованиях. Кажущаяся простота и ясность вопроса о предмете политэкономии, своеобразная эйфория изначальной фундаментальности и “всеядное™" ее задач и роли привели ни много ни мало к отсутствию целостной теории предмета теоретической экономии (в том числе политической экономии) как науки, а на практике - к общественному ее порицанию как “виновнице” чуть ли не всех сегодняшних бед и потрясений[269] [270].

Вот какова цена имевших место в недалеком прошлом, высокопарных, большей частью не совсем обоснованных (не умаляя множества серьезных достижений) утверждений о "развитии теории политэкономии” без теории ее предмета. Иначе говоря, получается некое “развитие беспредметной теории науки”. Не лучшим (если не худшим) образом складывалась ситуация и в понимании предмета экономике.

Исследование предмета политической экономии и экономике как составных частей теоретической экономии требует исключительнее серьезного и нового подхода, ибо как сам реальный предмет, так и изучающая его наука не могут не находиться постоянно либо в динамическом (прогресса или регресса), либо в статическом (застоя и кризиса) состоянии. Это предполагает изначально рассмотрение генезиса взглядов на предмет теоретической экономии в различных дисциплинарных формах ее существования за довольно длительный период ее становления и развития для того, чтобы проследить сложный процесс постепенного формирования и формулирования истинно научного его представления и определения.

При этом своеобразным эпиграфом данного исследования можно взять следующее положение Н.Г. Чернышевского, имеющее непреходящее методологическое значение: “Без истории предмета нет теории предмета; но и без теории предмета нет даже и мысли о его истории, потому что нет понятия о предмете, его значении и границах”1.

В этой связи обоснованная ранее мною общая теория предмета науки2 выступает в качестве своеобразной “анатомии человека”, позволяющей понять “анатомию обезьяны” - “эволюцию взглядов на предмет теоретической экономии”, эволюцию, представленную логическим методом как методом, диалектически снявшим в себе исторический метод. Только при этих условиях и подходах мы обнаружим, что представления о предмете экономической науки, начиная с древности, развиваются в таком направлении, когда этот же ПРЕДМЕТ из своих предпосылок через самое себя постепенно превращается в систему, а система - в целостность. И, в свою очередь, сами эти представления об этом предмете, вначале в качестве гениальных догадок, впоследствии постепенно превращаются в научные гипотезы, а гипотезы - в стройную и целостную концепцию и теорию предмета науки экономии вообще, теоретической экономии в частности, политической экономии в особенности в собственно предмет данной науки. Теперь совершим краткий исторический экскурс в логику развития предметной определенности теоретической экономии, рассматриваемой как синтез ряда базовых дисциплин общетеоретического характера.

Экономическая наука и ее теоретическая составляющая как понятийно, так и содержательно формировались, как известно, вместе со становлением особенно буржуазных рыночных отношений. Тем не менее, предвестником теоретической экономики как сложившейся впоследствии науки, и прежде всего в виде политэкономии, была древнегреческая экономика (“Symposium Oeconomicus”) Ксенофонта Афинского, переведенная на русский язык как “Домострой” (“Домоводство”)[271] [272] [273].

Ксенофонт, по видимому, является основоположником экономической науки как таковой (и «предметоведения» как нового исследовательского направления в науковедении), из которой впоследствии постепенно “вышелущивались" собственно политическая экономия и другие экономические дисциплины.

"В чем состоит предмет домоводства" - вопрошал он и сам же отвечал: “Домоводство есть... название... науки..., при помощи которой люди могут обогащать хозяйство, хозяйство согласно нашему определению, есть все без исключения имущество, а имуществом каждого мы назвали то, что полезно ему в жизни, а полезное... - это все, чем человек умеет пользоваться"1. Здесь мы, по существу, видим первую попытку в истории человечества определить предметную специфику экономики как науки, в том числе и будущей политической экономии в частности. Причем в нем в “зародыше” содержится множество последующих научных и ненаучных определений предмета политической экономии и экономике.

По вопросу предметной определенности науки "экономики" Аристотель Стаги- рит в целом оставался на позиции Ксенофонта.

Но поскольку Ксенофонт и вся древнегреческая “экономическая наука” исходят, главным образом, из натурального хозяйства потребительной стоимости (хотя им было высказано много прозорливых мыслей о товарном обмене, особенно Аристотелем), постольку и соответственно этому подлинным “предметом” науки экономики в тот период был, как я полагаю, процесс потребления, вернее, разумное личное потребление человека, гражданина греческого полиса. Следовательно, исходя из конкретно-исторических условий формирования науки экономики в учениях древних греков, хотя в неявной форме, но обозначен ее предмет - сфер а (отношения) потребления.

Понимание «экономики» (экономии) как науки о домашнем хозяйстве (вначале о рабовладельческом “доме”, позже - феодальном поместье) прошло через всю древность и средневековую историю вплоть до образования первых общенациональных, государственных хозяйств и получения ею другого, более современного названия - “политическая экономия”. Автор нового термина А.Монкретьен расширил объект этой науки - теперь им стало не обособленное домашнее хозяйство (рабовладельческое или феодальное), а целое национальное, государственное хозяйство (“политическая” - от древнегреческого politeo, что означает “государство”, “государственный строй”).

Связь между “экономией” и “политической экономией” своеобразно интерпретировал английский экономист Джеймс Стюарт: “Экономия в общем смысле слова - это умение осмотрительно и бережно удовлетворить все запросы семьи (это еще раз подчеркивает то, что “предметом” древнегреческой экономики является потребление. - У.А.)... То, что в семье является экономией, в государстве является политической экономией”[274] [275]. Следовательно, собственно “политическая экономия” вышла на авансцену первоначально как “государственная (национальная) экономия”.

Но из этого объекта - государственного (национального) хозяйства постепенно начинает выделяться собственно предмет политической экономии во взглядах меркантилистов - сфера обращения (точнее, сфера обмена в виде внешнеторгового обращения), что связано с возникновением рыночных отношений первоначально не в сфере производства, а в сфере обращения в силу большей потребности и быстроты движения капиталов и образования богатства в виде золота (ранняя, монетарная система) или товаров (поздняя, коммерческая, мануфактурная система меркантилизма). В этом, хотя и в неявной форме, разграничении объекта науки политической экономии - национального (всего государственного) хозяйства и предмета науки - сферы (отношении) обмена мы видим одну из основных заслуг всей меркантилистской школы в становлении теоретической (политической) экономии как научной дисциплины.

Но “подлинная наука современной политической экономии начинается лишь с того времени, когда теоретические исследования переходят от процесса обращения к процессу производства”1. Это потому, что производство материальных благ и услуг, а значит, и сам “материально-производительный" труд согласно марксизму есть первая предпосылка и основа общественной жизни, истинный источник всякого богатства.

Данная мысль впервые в истории науки была высказана еще величайшим средневековым арабским мыслителем Ибн-Хальдуном (1332-1406 гг.). Крупный специалист по Ибн-Хальдуну С.М. Бациева пишет, что Ибн-Хальдун “впервые в истории науки... выдвинул теорию закономерного прогрессивного развития общества от низшей фазы к высшей через развитие форм производительной деятельности людей... объяснил развитие форм общественной жизни развитием производства’’[276] [277].

Весьма подробно и глубоко научно проанализировав труд в качестве источника богатства государства и основы эквивалентного обмена товарами (“равноценного обмена”, по его выражению), Ибн-Хальдун в своей работе “Аль-Мукаддима" (“Пролегомены” или "Введение") писал: “Знай, что условия, в которых живут поколения, различаются в зависимости от того, как люди добывают средства к существованию”[278]. И как удивительно тесно перекликается данное положение Ибн-Хальдуна с мыслью К.Маркса, высказанной им через четыре столетия: “Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда’’[279].

Анализ экономических воззрений Ибн-Хальдуна позволяет мне сделать вывод о том, что он является прямым предшественником буржуазных “экономистов производства", а потому историю “политической экономии производства" следует начинать, как я полагаю, не с У.Петти, что стало чуть ли не догмой, а именно с Ибн- Хальдуна1.

Новое направление политико-экономической мысли, указанное Ибн- Хальдуном, получило через несколько веков дальнейшее развитие в учениях таких "экономистов производства”, как У. Петти и П. Буагильбер, в физиократической школе Ф. Кенэ, являющейся "первой систематической концепцией капиталистического производства”, и особенно в учениях А. Смита и Д. Рикардо в совокупности образующих классическую буржуазную политическую экономию.

Однако на первый взгляд кажется парадоксальным, что, хотя и Смит, и Рикардо относятся “преимущественно” к “экономистам производства”, тем не менее, для них и всей классической школы непосредственным предметом политической экономии выступает процесс (отношения) распределения богатства (доходов). На причину такого “парадокса” указывал в свое время еще К. Маркс: “...такие экономисты, как Рикардо, которых чаще всего упрекали в том, будто они обращают внимание только на производство, определяли распределение как единственный предмет политической экономии, ибо они инстинктивно рассматривали формы распределения как наиболее точное выражение, в котором фиксируются факторы производства в данном обществе”[280] [281].

Таким образом, в целом для классической буржуазной политической экономии, хотя объектом выступает процесс производства богатства в национальном государстве, но ее подлинным предметом - сфера (отношения) распределения богатства (доходов)[282], что еще не позволяет политэкономии приобрести свой истинный предмет исследования.

Из вышеизложенного вытекает вывод о том, что вся “писаная” история древнегреческой науки экономики - через средневековье и включая классическую буржуазную политическую экономию - составляет своеобразную “предысторию” в развитии теоретической экономии в виде политической экономии, в течение которой шел поиск подлинного предмета этой науки. За этот период из вещественного содержания производства постепенно “вышелушивались” общественные формы, из внешних проявлений явления - внутренние их закономерности, которые “с большим напряжением” стали фиксироваться как самостоятельный предмет политико-экономического исследования.

Значительная синтетическая работа по обоснованию предметной специфики политической экономии как научной дисциплины была сделана К. Марксом. Это стало возможным, во-первых, посредством выделения “производственных отношений" как определяющих все остальные отношения1, во-вторых, если предшественники К. Маркса и особенно так называемые “вульгарные” экономисты ставили распределение, обмен, потребление “рядом” с производством, притом как независимые, самостоятельные сферы, то Марксом они были поняты как “части единого целого, различия внутри единства”[283] [284], в-третьих, был обоснован принцип примата производства по отношению к остальным “рубрикам”, сферам: “производство господствует над самим собой... так и над этими другими моментами”; “определенное производство обусловливает... определенное потребление, определенное распределение, определенный обмен и определенные отношения этих различных моментов друг к другу”[285].

Такое диалектическое понимание производства как органического целого с внутренними различиями и позволило К. Марксу снять односторонность и ограниченность (обусловленные исторической данностью) древнегреческих мыслителей, которые, хотя в неявной форме, понимали в качестве предмета науки экономики отношения потребления (в силу господства натурального хозяйства), меркантилистов, считавших предметом политической экономии отношения обмена (в силу развитости внешней торговли в ряде стран запада), и, наконец, основоположников классической буржуазной политической экономии, рассмотревших отношения рас- спределения единственным предметом политической экономии (в силу “инстинктивного” понимания ими “распределения” как формы выражения “производства”).

Именно потому, что распределение, обмен и потребление есть внутренние моменты самого производства и находятся в нем как моменты в “свернутом виде”, такое понимание и позволило К. Марксу определить предмет политической экономии - производственные отношения людей, причем без специального обращения каждый раз к моментам распределения, обмена и потребления.

Итак, если проследить историю взглядов на предмет науки экономики, позже политической экономии, то четко прослеживается следующая основная тенденция - представления по данному вопросу идут от реальных процессов и явлений экономической жизни (раньше) к более сущностным основаниям экономических явлений (позже). Исторический процесс развития взглядов на предмет политической экономии, начиная с древности и включая марксистскую эпоху, наглядно можно представить следующим образом:

Рис. 1. Эволюция предметной определенности теоретической составляющей

экономической науки

В литературе встречается неточность в трактовке взглядов К. Маркса о предмете политической экономии. Имеет место, на мой взгляд, мнение о том, что якобы К. Маркс господствующему до него взгляду о политической экономии как науке о богатстве (буржуазная классическая школа) противопоставил взгляд, согласно которому политическая экономия есть наука о производственных отношениях.

Конечно, для утверждения того, что “политическая экономия развивалась как наука о богатстве”, которого, кстати, придерживаются многие представители современного “экономике”, есть свои объективные основания. Ведь, как было сказано ранее, в понимании Ксенофонта, Аристотеля экономика (экономия) понималась как наука о домашнем хозяйстве, под которым подразумевалось имущество (богатство) для удовлетворения личных потребностей его владельца. Именно ради накопления богатства (главным образом в виде золота) меркантилисты обосновывали активную внешнюю торговлю, по их мнению, как источник богатства. Ради поиска природы и причин богатства представители классической буржуазной политической экономии (и отчасти представители «национальной экономики») обратили свои взоры к процессу производства и распределения.

Однако дело в том, что все они (древние мыслители, меркантилисты, буржуазные классики) рассматривали преимущественно абстрактное богатство как богатство вообще, и причем богатство в его материально-вещественной определенности, т.е. вне исторической, конкретно-общественной его формы. Но поскольку они фактически рассматривали те или иные конкретно-исторические условия производства богатства, постольку эти же условия ими принимались как естественные и вечные, как надисторические законы развития богатства народов всех времен. Именно против такого абстрактно-одностороннего, внеисторического понимания богатства и выступил К. Маркс, а вовсе не за “изгнание” богатства из политической экономии. Более того, он подчеркивал, что “политическая экономия имеет дело со специфическими формами богатства или, точнее, производства богатства”1. Следовательно, и он считал, что политическая экономия есть наука о богатстве, но только о специфической социально-исторической форме богатства того или иного общества. В этом выражается одновременно и преемственность, и различие Марксовой трактовки политической экономии и всех предшествующих экономических школ, и прежде всего от буржуазной классической школы.

Таким образом, “водораздел” между пониманием предмета политической экономии предшественниками и Марксом проходит не по линии “богатство - производственные отношения”, как принято сегодня считать среди многих историков и теоретиков политэкономии, а по линии “абстрактное богатство” (предшественники Маркса) - “специфическая общественная форма богатства” (марксизм).

Кроме того, производственные отношения не бывают “безобъектными", а “богатство” всегда выступало как объект системы экономических наук вообще. В политической экономии “богатство” конкретизируется в качестве такого элемента, как ОБЪЕКТ производственных отношений по поводу его воспроизводства. Таким образом, “богатство” в специфической общественной форме в качестве объекта реальных производственных отношений составляет один из элементов структуры любого отдельно взятого производственного отношения.

Как известно, В.И. Ленин стоял на марксистской позиции определения предмета политической экономии. Отметив заслугу К. Маркса в том, что там, где буржуазные экономисты видели отношение вещей (обмен товара на товар), Маркс вскрыл отношения между людьми, В.И. Ленин свел предмет политической экономии к производственным отношениям.

Однако, несмотря на то, что основоположниками марксизма, казалось бы, были всесторонне обоснованы, во-первых, предмет политической экономии - производственные отношения и, во-вторых, объективный характер существования политической экономии как науки, т.е. как науки о производственных отношениях различных человеческих обществ, в 20-е годы XX столетия советская экономическая наука переживала своеобразный “кризис гносеологической ситуации” по двум фундаментальным вопросам: а) по предметной границе политэкономии, т.е. по ее предмету; б) по исторической границе политэкономии, т.е. по ее правомерности существования при централизованно-плановой системе. При этом если второй вопрос был положительно решен в середине 30-х годов, то вопрос о предмете до сих пор явно или неявно находится в центре теоретических дискуссий и даже обостряется в последнее время в связи с возникновением новых дисциплин и курсов.

По поводу главного вопроса - о предмете политической экономии, произошло следующее: так или иначе звучали призывы двоякого рода: с одной стороны, “дать как можно более четкое определение предмета политической экономии”, с другой - “дать такое определение предмета политической экономии, которое охватывало бы все стороны этого предмета’’[286] [287].

Но в дальнейшем с призывом “дать четкое определение предмета" ничего

путного не получилось, а победил призыв “дать определение, которое охватило бы все стороны предмета". Другими словами, наметилась, к сожалению, неблагоприятная тенденция отхода от "ограничительной версии” политэкономии (ограничение ее предметной границы производственными отношениями, причем не совсем верно понимаемыми) и обоснования и прочного закрепления так называемой “расширительной версии” ее предмета. Эта версия господствует сегодня во всем мире еще и потому, что с некоторых пор во многих странах мира политэкономия была необоснованно заменена “Экономиксом”, по сути, под названием “экономическая теория” (в странах СНГ).

Надо отметить особо, что сама “расширительная трактовка” предмета политэкономии имеет солидный “возраст”; ее “отцом” в принципе является сам Ксенофонт (вспомните его определение предмета науки экономики). Она многообразилась и расплодилась вместе с развитием самой политэкономии, позже “процветала” с появлением на Западе “Экономикса”, во взглядах "механистов” в 20-е годы, особенно в 70-80-е годы в бывшем СССР, а в последнее время - с появлением так называемой “экономической теории”.

Резюмируя формы выражения “расширительной трактовки" предмета политической экономии, можно свести их к следующим основным направлениям; а) в одном случае в качестве предмета этой науки вместо “производственных отношений" объявляют нечто такое, что по реальному своему содержанию и масштабу или абстрактнее, “общее”, “тощее”, или же, наоборот, конкретнее и богаче, чем сами производственные отношения (еще раз повторяю, производственные отношения, понимаемые в данном случае в традиционном смысле), например, “богатство", “народное хозяйство”, “производительные силы” и т.д.; б) в другом же случае она выражается в двухэлементном принципе определения предмета по формуле “производственные отношения + то-то" (например, "производственные отношения и производительные силы’’); в) в третьем случае - в трехэлементном принципе определения предмета по формуле “производственные отношения + то-то + то-то”; г) в четвертом случае - по “формуле Маршапла-Самуэльсона”, т.е. по принципу множественности определения предмета экономике[288].

Положив вышеприведенные утверждения в основу “расширительной” и “ограничительной” трактовки, в некоторой систематизированной форме предлагаю авторскую классификацию многообразия определений предмета теоретической экономики, имеющихся в мировой и экономической литературе.

Вначале несколько предварительных замечаний. Предлагаемая классификация предмета теоретической экономии осуществлена автором на основании имеющихся материалов по науке “экономике” (древнегреческой, отчасти средневековой), классической (домарксистской), марксистской политэкономии, маржинапистской, так называемой “новой политэкономии”, в том числе и “экономике” как современной западной политической экономии (превращающегося в последнее время и в "нашу” дисциплину), “экономической теории", поспешный массовый переход на которую недавно мы пережили в странах СНГ, а

так же по ряду современных «новых экономик». Следует учесть, что в силу неразработанности общей теории предмета науки в литературе по политэкономии во многих случаях понятие “предмет” не используется в строгом его значении и многие авторы оперируют в качестве его синонима понятиями типа “объект”, “задача”, “проблема” или же формулировками типа “это наука о том-то”, “это наука изучает то-то” и т.д. Между тем конкретный анализ смысла и значения этих понятий и словосочетаний с учетом их подтекста и контекста позволяет сделать вывод: авторы, оперирующие ими (понятиями “объект”, “задача”, “проблема” и т.д.), хотя неосознанно, подразумевали под ними "предмет" данной науки". Встречаются факты, когда один и тот же автор во многих случаях придерживается одновременно сразу нескольких взглядов по вопросу о предмете политической экономии. Все это является свидетельством неясности для многих авторов собственной смысловой нагрузки понятия “предмет" науки вообще, теоретической экономики в частности, политической экономии в особенности. В силу огромного количества мнений по предмету теоретической экономии (составных ее частей) в статье приводятся сгруппированные взгляды методом выделения “ключевого слова” (термина, понятия) в формулировках определений предмета данной науки, который, в общем и целом понимается в качестве ее собственного предмета. Для логической стройности и полноты анализа вначале вкратце дается “ограничительная версия” предмета политэкономии. Следует здесь уточнить двоякую разновидность данной концепции предмета политэкономии. В первом случае, под “ограничительной трактовкой” традиционно понимаются взгляды ученых, которые в качестве предмета политэкономии указывают “лишь” на производственные отношения общества в единстве производства, распределения, обмена и потребления.

Во-втором случае, в “ограничительную версию” автором включены и такие взгляды, согласно которым предметом политической экономии считают ту или иную фазу, тот или иной внутренний момент самих производственных отношений: либо производство, либо распределение, либо обмен, либо потребление.

Таким образом, наличие множества различных мнений о предмете теоретической экономии (в данном случае таких ее разновидностей как экономика, политэкономия, экономике, экономическая теория и ряд «новых» экономик) позволяет солидаризироваться с И.А. Шумпетером, весьма образно отождествлявшим создавшуюся обстановку с бедламом - ситуацией в лондонском доме сумасшедших. Широко распространены суждения типа: вопрос о предмете политэкономии “окутан сплетением ожесточенных препирательств” (Дж.Н. Кейнс), он является “столь же спорным”, сколь “нерешенным до сих пор” (Р. Орженский), по “этому поводу каждый считает долгом своей научной чести выдумывать что-нибудь свое” (С. Булгаков), “вопрос этот туманный” (Ф. Найт), “крайне трудно дать определение предмета этой науки” (П. Самуэльсон), эта наука "не имеет вообще своего предмета” (Р. Коуз), «строго говоря, предмет политической экономии так и не был определен» (Ю.М. Осипов) и т.д. и т.п.

С сожалением приходится отметить: вместо того чтобы разобраться в этом “бедламе” и облегчить участь его “жителей" (в данном случае экономистов- теоретике®), советские, зарубежные, постсоветские экономисты еще более усугубили эту ситуацию, соревнуясь между собой в придумывании, если не в выдумывании, “экзотических”, “самых лучших”, “самых полных”, “современных”, с их точки зрения, определений предмета политэкономии, экономике и экономической теории. В результате в настоящим время с сожалением можно утверждать: предметом теоретической экономики является то, о чем хочет сказать каждый специалист и неспециалист.

<< | >>
Источник: А. В. Бузгалин, д. э. н. М. И. Воейков, д. э. н. О. Ю. Мамедов, д. э. н. В. Т. Рязанов. Политэкономия: социальные приоритеты. Материалы Первого международного политэкономического конгресса. Т. 1: От кризиса к социально ориентированному развитию: реактуализация политической экономии.. 2013

Еще по теме У/Ж Алиев Предмет теоретической экономии: политико-экономическая драма с надеждой на... сближение взглядов:

  1. У/Ж Алиев Предмет теоретической экономии: политико-экономическая драма с надеждой на... сближение взглядов