<<
>>

Г.В. Задорожный Политическая экономия: неизменная измененность предметного поля исследований

  «...Меч может притупиться о каменность тяжелых, тянущих вниз мыслей, покрыться ржавчиной, коль скоро тайна Слова остается невостребованной памятью... Гул забвения висит над всей историей людей, забивает наш слух во всякую эпоху».

(Свящ. Вп. Зелинский)

«...Мы живем в мире подделок».

(Прот. А. Шмеман)

«...Любая новая теория возникает только через преодоление имеющейся теории того самого предмета».

(Э. Ильенков)

«...Энергетические, торговые, технологические кризисы современного мира есть проявления Великой Смысловой Войны, которая ведется во имя ответа на вопрос: «Ради чего стоит сегодня жить?».

(Н.Б. Шулевский)

Кризисно усложнившаяся реальность весьма четко проявила неспособность не только Экономикса как неоклассического мейнстрима, но и сонма других современных экономических теорий, припудренных неоинституциональными «румянами», познавать мир хозяйства человека и разрабатывать практические рекомендации избавления от ныне ускоренно углубляющегося кризиса жизнедеятельности человека. В который уже раз взор размышляющих ученых обратился к политической экономии как фундаментальной экономической науке, которая, быть может, все же найдет теоретические объяснения происходящему в начале нового века и тысячелетия, что, в принципе, невозможно исключить из процесса постижи- тельного поиска. Но все же, у не утративших способности сомневаться, критически осмысливать ситуацию возникает ряд мыслей, которые в чем-то повторяют времена начала XX столетия, когда в мыслительной традиции возродилась философия хозяйства как высокая вольная размыслительная трибуна, ставшая сродни универс- итету как центру постижения-добывания-формирования-распространения цельного универс-ум- ного знания.

Тогда казалось, что духовный паралич безвременщины вот-вот начнет уходить в прошлое, но спустя столетие приходится констатировать, что он только разросся, усилился и начал давить-ничтожить не только природу, но уже и самого человека и саму жизнь.

Сегодняшняя ситуация может сравниться с выжженной пустыней хаотично-разрозненной совокупности знаний с запахом полынной античеловеческой тоски, сознательно насильно вытесняющей самого человека-личность за пределы не только научного, но и вообще смыслового континуума, не позволяя разуму не только нырнуть в этот континуум, но даже приблизиться к нему. Следует согласиться с Ю.М. Осиповым, что «и научных теорий нет, ибо нет словесной, образной, воз- зренческой реальности, а есть бес-словесная, без-образная и без-зренческая ирреальность, которой все более и более соответствует приспосабливающееся к ней сознание, а потому и человека в человеке все меньше, зато все больше в человеке античеловека (зверя, пугала, погремушки), а в смеси - постчеловека («пост» и «пуст» - побратимы)»1.

Применительно к экономической науке, это реально оборачивается тем, что способы преодоления кризиса упорно ищут среди тех же самых способов, которые обусловили его возникновение и углубления, даже не пытаясь выбраться из замкнутого круга традиционного экономического мышления. Одной из главных причин такой самодостаточно-уничтожающей лености инверсии-подражания является утвердившее за последние четверть века отечественно-стадное идолопоклонство заморской нобеленосной апологетике, наглухо закрепляющей (и всемерно и всемирно оглупляющей1.) за человеком статус СРЕДСТВА стяжания ПРИБЫЛИ любыми путями. Под повсеместно вменяемые рос-козни о демократии, свободе рационального выбора, рыночной экономике человека загнали в заранее запланированное односторонне-функциональное стойло, а «ученых» завели в топкое болото теоретической фальш-панели модно звучащих внешних ярлыков человеческого, интеллектуального, социального, культурного и лр. КАПИТАЛОВ, даже без элементарно- поверхностного понимания того, что речь идет об одном и том же, но с разных сторон наблюдаемого. Есть предположение и сильное опасение, что и нынешняя ре- актуализация политической экономии обернется очередной компанией- профанацией в этом же изначально заданном процессе[352] [353], избравшем расширяющееся топтание в наукообразном словокружительном поле превратных форм или симулякров.

Но, с другой стороны, появился и проблеск надежды, связанный со становлением (хотя и весьма медленным) новой постнеклассической науки, которая делает первые шаги в направлении преодоления «научности науки», когда в область своих исследований пока еще робко, но все же она вводит вненаучные знания, прежде всего связанные с духовным миром, духовной природой человека[354] как предфунда- ментальным основанием его внутренней целостности и целостности его деятельности как творчества иначе возможного (А.С. Панарин) жизнеустроения.

Принципы постнекпассической науки вселяют надежду, что период почти четырехвекового беспамятства в политической экономии того, что человек - цельное существо, а не «счетная линейка своих эгоистических интересов» (С.Н. Булгаков), что разрыв и разделенность - основание деградации и смерти как человека, так и мира, уйдут в прошлое, а экономическая наука наконец-то осознает не(без)надежность своего искусственно созданного «экономического» окопа, из которого горизонта будущего практически не видно. Результатом экономически- окопного, а поэтому и во многом пре(из)вратного видения-мышления и стал современный пописистемный кризис, основа которого находится намного глубже, нежели говорят экономисты, - в кризисе дух а, духовности[355], без которой не может быть ни целостности, ни благо-стного жизнетворения.

Сегодня политэкономы и экономисты, по-старинке понимающие развитие в русле линейно-количественного прогресса, смотрят куда-то вверх-вперед, произнося ставшие модными заклинания - «Инновации, инновации, инновации!», напрочь забывая, что «нет в мире ничего нового», не понимая того, что выход находится в «творении» воспоминания как припоминания-погружения к тому истоку, началу, тому времени-пространству, в котором происходило зарождение политической экономии как науки о целостности хозяйства и богатстве человека. Более того, взгляд наш должен быть обращен не только на четыре века назад, но в глубину нескольких тысячелетий, когда микро- и макрокосмы взаимооборачивалась, отсвечиваясь и обогащаясь друг в друге.

Вне этого воспоминания-погружения- восхождения однобокое экономическое мышление опять двинется по очередному замкнутому кругу, но практическим результатом будет уже не кризис, а ничто, в котором ни человека, ни жизни уже не будет (да и мыслить-говорить об этом будет просто некому).

Любая наука, как и экономическая в частности, есть порождение процесса объективации, который всегда про-является как разрыв, разделенность, в лучшем случае как незамечание того предначального единства, которое пред-обитает в мире ноуменальном. Феноменальный мир есть некое отражение как бы в «кривом зеркале» формируемых человеком понятий о мире нуменальном. Эти понятия вменяются в общественное и индивидуальное сознание и через них человек, якобы, воспринимает реальность. Так удобно, так привычно, так комфортно. Но правдиво ли? Истинно ли? Эти вопросы сегодня мало кого интересуют. Главное - чтобы просто, схематично понятно, без особых мыслительных усилий и напряжений. Результат - соответствующий. А поэтому нечего стенать: кризис, кризис, кризис..., ибо на этом уровне есть еще и «халва»: инновации, инновации, инновации! Круг как бы замыкается, но почему-то во рту слаще не становится, а жизнь лишь ухудшается, уже и не замечая человека. Да и сам человек по крупному счету уже вовсе и не человек - он все больше техновей, техночек, интеллагент, гомутер, т. е. простая функция от техноса. Любая про-двинутая, т. е. перешедшая меру, функциональность служит у-ничто-жению целостности.

Здесь-то и кроется самая большая опасность для политической экономии: она разворачивается в сторону креатосферы, которая дeйcfвитeльнo есть, но уровень ее опять-таки упрощенно-поверхностный, односторонне - интеллекто-логично- расчетно пытающийся (не)отражать сущность; уровень, уводящий от почти забытой сегодня субстанции, т. е. выпячивающий на первый план такого себе человека- креатора, увлеченного творчеством-наращиванием внешних форм (они же - столь «желанные» инновации, но и пре(из)вратные формы). Иными словами, в понимании человека наблюдается прогресс: его био-социальная мерность внешне «переходит» в био-социо-техническую мерность, но, по сути, здесь человек остается все той же социо-мерностью в рамках материалистически ориентированной политической экономии.

Именно прогресс, но уж вовсе не развитие.

Объективация здесь достигает своего апогея, ибо для техносного человека связь с нуменальным миром не просто не важна, но вредна: усилия «отданы» технике, пусть она «напрягается», вовлекает, определяет, (противо)жизнетворит... Техника «выдает» модель; в своем модельном ряду моделирует уже и самого человека, самоцельно-задано «подгоняет» его под требуемую ей опять-таки модель. И велика вероятность и опасность, что в направлении «переваривания» этого пути и последует политическая экономия, заранее направляясь в очередной тупик. А ведь, по сути, речь идёт о власти над властью, ибо её осуществляют теории. Но неосознанная беда теорий (а вернее - их разработчиков-объяснителей), как и всей науки, заложена в их неявной задаче - «обеспечить всемерное усиление власти над людьми без понимания того, чем это усилие может закончиться»[356]. Для четкого понимания последствий не скользить по поверхности надобно, а опускаться- углубляться-восходить к первоистокам, смыслам, человечным ценностям. К смыслам единого целостного блага, которое по сути своей уж вовсе не материальное, да и совсем не экономическое, но и через экономическое, и при помощи экономического.

В формате постнекпассической науки открывается возможность иного движения политической экономии, иного понимания содержания процесса объективации через уподобление Преданию, которое «продолжается» в изменении неизменного не через восхождение на более высокую ступень, но посредством возвращения к первоначальной глубине истока. Для политической экономии здесь важно и необходимо вернуться, вспомнить тот исток, из которого, собственно, вышла и сама наука о богатстве и само изначальное понимание богатства, еще не извращенное его превратными материальными формами. Но движение к истоку - движение к тайне: ведь хозяйство - тайна, богатство - тайна, личность - также тайна. И, видимо, нынешнее новое обращение к политической экономии говорит о том, что тайна за все

эти четыре века осталась нераскрытой, непонятой.

Теперь будто бы настает время для того, чтобы через новое напряженное усилие узнать, отворить дверь для подлинного разумения той тайны, которую скрывает политическая экономия, но которая так и не далась предстать в неком иносказании, ибо усилий для ее постижения- утверждения употреблено было недостаточно. Да и внимание на ней самой вряд ли способствует ее раскрытию, так как она потому и тайна, что существует в чем-то ином, в этом ином претворяется-реализуется, маскировочно затемняя саму себя от поверхностно смотрящих глаз. И ум наш должен уразуметь это прежде, чем пускаться в поверхностное плавание по уже якобы нарисованным картам, которые, подобно нынешнему ледовому покрову Антарктиды, скрывают то первоначально бывшее, которое отражено на карте 1513 года турецкого адмирала Пири Райса.

И направление движения к разгадке тайны было уже неоднократно указано, но осталось незамеченным для большинства политэкономов. В новейшее время путь указан профессором Ю.М. Осиповым, но политэкономы стушевались видимо потому, что этот путь лежит больше за пределами традиционно понимаемой самой политической экономии, нежели в ней самой. Правильнее: в ней самой, но через ее пре-одоление, через снятие того разрыва, разделенности, который когда-то учинили ради упрощения понимания и за который так ратуют до сих пор политэкономы, упорно не соглашаясь с тем, что «в самой что ни на есть экономической хозяйственной реальности многое, - и как выясняется - очень многое, если не основное и главное, - экономическим вовсе не является», ибо «экономический мир сам по себе - совершенно идеальный мир, это мир идеальной субстанции... мир идеальных элементов и параметров... все собственно экономическое - обвально!»1. Но идеальное в механико-материалистически изначально настроенной экономической науке, в традиционно понимаемом научном поле политической экономии однажды оказалось и продолжает оставаться за пределами самой науки. Хотя сама по себе наука есть сфера идеального, духовного, но ортодоксы от науки этого до сих пор признавать не желают. Им подавай «материю» даже в том случае, когда они, прижатые «к стенке» результатами новых экспериментальных исследований, рассуждают о духе, метафизике, сакральном и трансперсональном, но цепляют всем этим феноменам, являющимся нашему сознанию, ярлык «тонкой», но все же«материи»[357] [358].

Приступая к осмыслению проблем необходимости реактуализации политической экономии, следует пройти через воспоминание-углубление-осознавание, по крайней мере, трёх пластов. Во-первых, весьма необходимо вспомнить первичное

предметное поле, в котором «явилась» политическая экономия и произошло первичное её выделение-отделение в зарождающемся научном мире, но как определенный обобщённый итог предшествующего развития человеческой мысли. В этом пласте истоком предстает происхождение самого названия науки «политическая экономия». Во-вторых, следует осознать то, что политическая экономия родилась в лоне западной культуры, которая «присвоила» эту науку и задала ей соответствующую специфику. Внутренне не разобравшись в этом, мы мало что можем понимать, ибо нам дано иное миропостижение, весьма отличное от западного. Но мы всё более упёрто-тупо пытаемся жить чужим - западным умом, от чего жизнь превращается в напряженное физическое выживание в деградирующем по чужим лекалам поле культуры и сломе-распаде собственных идентификационных механизмов. Без осознавания этого основоположного аспекта мы всегда обречены лишь на подра- жаше-копирование-ухудшение, но не на поиск самого оригинала и возрождение- развитие. Не умея мыслить по-западному, мы пытаемся вылезть из кожи и неумело подражать. А следует ли так о пускаться, не уважая, а явственно принижая себя, роняя своё достоинство, честь, образованность? В-третьих, нужно всегда помнить, что политическая экономия - наука методологическая1, фундаментальная, т.

е.              в поле её исследований находятся основоположные проблемы целостной деятельности человека. Она призвана вооружать другие экономические науки смысловым знанием, скрытой от поверхностного взгляда истиной, постоянно ведя глубинный метафизический поиск.

Попытаемся порассуждать об этом подробнее, а тем самым и помочь определить главный вектор необходимой современной реакгуализации политической экономии.

Название «политическая экономия» вовсе не произвольно, а предметно задано названием изучаемой сферы, где главная смысловая нагрузка связана с домом, домашним хозяйством, а дом - это, прежде всего, пространство жизнедеятель- ности-очеловечивания, т. е. тот длящийся процесс, который «идёт» изнутри человека, оживает, становится человеческо-человечным пространством-богатством, удерживающим внутри себя целый мир[359] [360]. Поэтому первый и главный методологический момент реакгуализации политической экономии состоит в том, что, мысленно возвратившись к первоистоку, надо четко задать формат постижения- мышления и постоянно «держать его в уме», находиться в нем, не допуская смещения-упрощения через выпячивание чего-то частного, а тем самым превращая сред-

ство в цель1. Формат здесь только один: дом, хозяйство как нечто именно человеческое, а стало быть - человек в процессе домо- или хозяйствотворения. Формат прибыли, денег, капитала - формат искаженный, превратный, поверхностно- обслуживающий, а поэтому это формат не целей-ценностей, а всего лишь функ- ционально-рационализирующий, т.е. средство-выражающий, обслуживающе- обеспечивающий движение к ценностным (человечным) целям. Дом, хозяйство - система координат, которая изначально ставит человека, его личность[361] [362] исходной «точкой отсчета» всей целостной деятельности по творческому преобразованию мира с целью производства благостного богатства. Здесь, говоря словами П. Тейяра де Шардена, человек- центр перспективы и центр конструирования универсума.

Все иные системы координат мышления-познавания направлены против человека, природы как его Дома, против самой Жизни. Именно в системе мышления «ДОМ» и должны определяться предмет и поле размышлений политической экономии, если она не хочет дальнейшего своего вырождения в абстрактно- схоластическое линейное теоретизирование (что сегодня уж явно представлено и совсем уж далеко зашло), служащее ржаво-устаревшим инструментом идеологической апологии прибыли и капитала. Это значит, что вне духовно-идеального, метафизического основания любые теоретические построения извращают реальность, смысл хозяйствования человека, его целостную триипостасную духовно-биосоциальную природу[363], несут потенциальную и реальную опасность человеку и миру, ибо подрывают не только понимание человека как личности, но и процесс ее саморазвития и самореализации.

До сих пор политическая экономия исходила в основном из упрощенного понимания дома как некоего объемного материального сооружения, изолированного от среды, не обращала особого внимания на духовно-идеальную начинку того, что локализировано в доме. Главное в понятии дома - его духовно-сакральный смысл. С ним, собственно, связано и первоначальное право на собственность как понятие и установление чисто религиозное, отнюдь не внешне-юридическое. «Имущество недвижимое, а в особенности земельное, было предметом особой бдительности духовного мира, ибо в земле ведь лежали кости почивших и потому приобретших сверхъестественное могущество владельцев ее, и могилы их были престолами, а окружающая их земля - храмом; дом же сынов и внуков этих владельцев, управляющих священным имуществом, был тоже храмом, возникшим как покров и ограждение святейшего средоточия всего само-замкнутого культа - священного очага, которому жречествовала семья потомков тех усопших»1 (выделено мной - Г. 3.). Поэтому дом, хозяйство и собственность, владение являются теми перво- терминами, которые и задают, и отграничивают поле исследований политической экономии, которое вовсе не сводится к чему-то материальному, хотя и выражается вторично, производив в нем. «Именно домашняя религия научила человека сделать землю собственностью и обеспечила ему право над нею... Термин [предел, предельное значение культуры - Г. 3.] есть душа культурного участка земли со всем его содержимым и, как душа, не только облекает свое тело, будучи пределом его периферии, но и живет в самой сокровенной глубине его: это знаменуется пребыванием одних и тех же домашних божеств и на периферии поля и в самом средоточии его, над священнейшим домашним очагом»[364] [365] [366]. Политическая экономия до сих пор пользовалась категорией дома, не вникая в суть и не придавая ему лерео-смысла, т. е. не исходя из его образа. Отсюда и односторонность, и полуфундаментальность, и механистическая материальность устремлений, и в конечном итоге тупиковость предшествующего движения, обернувшаяся не просто кризисностью самой экономической науки, но кризисностью миропонимания.

Но понимание всего этого ныне с предельной очевидностью проявившегося «достояния», сопровождалось и иным процессом осмысления-углубления, который сегодня, после озвучивания гипотезы о существовании унов как собственно человеческого в человеке[367], вышел на сущностно-глубинный уровень познания, объективировано представленный ипостасностью тройственности «гены - мемы - уны». К почти аналогичному пониманию привел и иной вектор размышлений по линии «со-

циальная экономия - хозяйство - духовность», где собственно человеческое - человечность - выражено в гипотезе о предопределяющей - духовной - константе антропного принципа1. Постнекпассический формат осмысления позволяет понять, что «опускание» в глубины человеческой духовности одновременно есть неизбежный процесс «поднимания», восхождения к тому, что выше человека, к движению вгоре. Тем самым открывается-вспоминается глубинный смысл истинно человеческого: «человечность не есть то, что называют гуманизмом или гуманитаризмом, она есть богочеловечность человека»[368] [369].

И вот здесь несколько приподымается тайный покров: почему гены, мемы, уны? Потому, что в них (и через них) преемственность и подобие, т. е. образ. Образ человека, а не некий симулякр, как то: «человек экономический» или «человек институциональный». «Симулякр - это не образ без подобия. Для того чтобы был образ, нужно, чтобы был не оригинал, не предмет, а нужна, по словам Канта, трансцендентальная схема. Образ, у которого нет трансцендентальной схемы, - это не образ. Это имидж, симулякр, т.е. копия, которая не предшествует оригиналу. Вот из таких копий, имиджей, ролей, т.е. без образов и образов без трансцендентальных схем, и состоит социальная реальность»[370]. Она не более чем иллюзия, объективированная в институтах, обычаях, нормах, а «любой социальный институт обязан своим существованием не социальному, а практически оправданным иллюзиям человека, его ожиданиям»[371]. Социальность, социализация (собственно на этом и настаивал марксизм[372]) - та вторая (после разделения А. Смитом богатства и нравственности и разведения из в разные стороны) бифуркационная точка, после которой (в западной культуре мысли) человек полностью уходит во внешнее, ибо «социализация подчиняет воздействие на себя воздействию на другого. А это значит, что внутри социального всегда будет находиться несоциализируемая антропологическая стихия человека как его материя и исток»[373]. Но эта «антропологическая стихия человека как его исток», оказалось, не «по зубам» западному исследователю, который остановился лишь на уровне психического и удовлетворился прагматично настроенной психотерапией как временным пристанищем-комфортом, где дом - всего лишь «моя крепость»'.

Специфика западной науки состоит в том, что она изначально формировалась как некое поле создания концептов. «Концепты появились именно в евронауке, в рамках которой невозможно знать предмет и в то же время понимать смысл знания, его прародителей: если знаешь, то не понимаешь, если понимаешь, то практически обесцениваешь знание. В евронауке есть некая тайна, проявляющаяся только в негативных последствиях этой науки. И эта глубинная тайна евронауки обитает в концептах, которые обладают смысловой значимостью лишь в той мере, в какой они не воплощены ни в вещах, ни в знании, ни в слове»2. «Экономический человек» - один из первых концептов, концептуальных персонажей, погружающий доверившихся ему субъектов в хаосный виртуальный мир, где непонимание3 является субстанцией искусственной жизни. Именно с этого концептуального персонажа начинается массированное наступление на мир понимания и смыслов, которое в начале нашего века предстало в концепте человека непонимающего, как необходимого, а порой уже даже и избыточного «человеческого фактора» (не субъекта!) в техносфере, где собственно и сама социальность, и человек как таковой уже практически не нужны*.

У нас «антропологическая стихия человека как его исток» иная: хозяйство как макрокосм, как поле жизнедеятельности-жизнетворения, где «пахарем» была русская религиозная философия, а потому вне ее видения-понимания все постепенно превратилось в подражание поверхностно-упрощённому, схоластичному, концепт- [374] [375] [376] [377] ному, а потому обернулось неким имяблудием и блудомыслием (Ю.М. Осипов), которое в апогее сегодня явлено экономшс-ической теорией-апологией как неким экономизмчлчесшм гламуром идеологических румян.

Нынешняя отечественная экономическая наука, прежде всего экономическая теория, в угаре подражательства, в кругу словоблудия, в плену недомыслия, перефразируя Ю.М. Осипова, утратила связь с реальностью, заменила ее мириадами слов-значков (институт - ныне наиболее модно-распространенный значок-вирус), стараясь ошарашить изысканной абракадабрикой (напр.: целостность био-социо- экономического агента), а в результате в человеческом сознании взгромоздила огромную кучу имяславского мусора из имён-пустоток, имён-симулякров, имён- мотыльков в мелькании смысло-оборотней, подчиняющих и добивающих человека. В современной экономической теории представлен Мир-оборотень, как и сама она уже стала частью этого искусственно-виртуального мира, где «никто ничего и никого не понимает, никто никого ничему не учит, никто никому и ничему не верит!»1.

Осознание содержания истока политической экономии в современном актуальном свете-понимании основной проблемы хозяйствования человека позволяет утверждать, что суть нынешней реакгуализации нашей науки сводится к всемерному осмыслению самой насущной проблемы для нынешнего всё ещё человека - проблемы очеловечивания (как самого человека, так и окружающей его природы как сферы его жизнедеятельности), а поэтому предметным полем остается сфера производства богатства, но понимаемого в своей высшей (не просто синтезной, а симфоничной) форме - богатства именно человечности. Тем самым актуально уточняется-определяется и само нынешнее название науки: политическая экономия человечности, а мы остаемся пребывать в неизменности измененности её предметного поля, ибо познание, оставаясь в его фундаментальном формате, актуализирует наиболее сущностную структуру - именно то, что обусловило и породило саму науку как особую деятельность по служению человеку. Но специфика состоит в том, что в силу развития самой реальности, в науке во все предыдущие времена усилия направлялись на нечто внешнее человеку[378] [379], что, с одной стороны, обусловливалось относительной «легкостью» видения-исследования окружающего видимого мира; с другой - практической установкой на «преобразование» этого внешнего мира для комфортного существования человека. Поскольку же это «преобразование» к началу нового века обернулось не просто каким-то отдельным кризисом, а целостным кризисом техностной деятельности, подрывающим сами основания жизни человека, то и вектор научных усилий кардинально меняется: изучение окружающего мира остается важным, но приоритетно-императивным становится познание внутреннего мира человека, того мира, который именуется духовным, и которому механистически-материалистическая наука до сих пор отказывает в существовании и объяснении1.

Здесь уместно привести слова известного современного космолога А.Д. Линде: «После создания единого геометрического описания слабых, сильных, электромагнитных и гравитационных взаимодействий (единой теории поля) не станет ли следующим важнейшим этапом развития единого подхода ко всему нашему миру исследование внутреннего мира человека?»[380] [381] [382] (выделено мной - Г.З.). В этих словах отражается актуальность постнекпассической науки, но они есть и свидетельством той «медлительности» научного познания, которая, по крайней мере, на столетие отстала от размышлений-учений русских философски-религиозных мыслителей, которые были выдворены советской властью, а их творческое наследие до сих пор не стало объектом изучения-осмысления[383]. Но «двигаться» в постижении внутреннего мира человека, в котором предзадана человечность как истинное богатство, вне исследования этого творческого наследия вряд ли возможно. Настоятельная необходимость такого осознавания-размышления обусловлена тем, что пришло четкое понимание явной поверхностности нынешней экономической теории с ее модно-гламурными формами монетаризма, индексизма, неоинституционализма1 и пр., которые воспринимают в лучшем случае поверхностную рябь океана, не опускаясь в его глубинные слои, туда, где коренятся истоки жизни. Политическая экономия человечности может открыть доступ к этим глубинным слоям, истокам истинного богатства, которое ещё только предстоит осознать и утвердить в этом мире. Такие возможности напрямую связаны с принципами исследования постнеклассической науки[384] [385] [386].

Главная хромота-беда сегодняшней политической экономии видится в том, что она уже не одно столетие «вращается» в орбите идей, взятых отвлеченно от человека как целостного существа (он представлен лишь в качестве функционального агента), от хозяйства как Дома человека, как всей его сферы творческой жизнедеятельности, а поэтому в ней отсутствует интуиция конкретной жизнеспасительной правды, «приходящая» человеку изнутри, а не от внешних каких-то сил[387].

Человек, которого посещает такая интуиция, - вовсе не фактор производства и не экономический агент, а личность, суть которой не есть социальные (общественные) отношения, а предопределяется глубинными духовно-нравственными ценностями, «формирующимися» на уровне взаимодействия мемов и унов и «открывающихся» посредством самопотижения личности как микрокосма. «Бытие человека не ограничено тем, что он есть природное существо; именно в ткачестве личности он есть существо сверхприродное, родственное Богу и имеющее основой своего бытия самого Бога. В сущности, исторически из этого открытия, из этой благой вести родилось само понятие личности - само опознание человеком самого себя, своего внутреннего существа, как того несказанного высшего начала, которое мы называем личностью. Ни античный, ни ветхозаветный мир не знал, по крайней мере отчетливо, человека как личности, эта идея внесена в мир христианством, благой вестью, принесенной Христом»1. Но современный человек, потерявши память о своем происхождении и основании, осознавая себя личностью, полностью начал ощущать свое трагическое одиночество в бытии. Только осознание глубочайшего смысла благой вести, метафизической глубины бытия, восхождения к себе именно в качестве личности есть для людей «освобождение от кошмара заблуждения, тяготевшего над нашей жизнью, истинно спасительная весть о подлинном, онтологически утвержденном корне нашего бытия как личности»[388] [389] [390].

В личности действительно дан, представлен образ и подобие Божие, выражена абсолютная божественная первооснова бытия, а поэтому истина об этом «не может быть просто утверждением или учением. Она должна быть дана нам прежде всего в форме откровения. Откровение - ...есть такое познание, в котором реальность открывается нам в той форме, что сама себя открывает, обращаясь к нам, духовно внедряясь в нас и действуя на нас. При откровении мы имеем познание реальности не через наше умственное овладевание ею, а, наоборот, через ее собственное присутствие, через ее активное овладение нами, в силу чего исчезает всякое сомнение в истинности познания»[391]. И в этом плане личность предстает как единственно адекватное выражение истины не как внешнего раскрытия реальности через нашу мысль, а как «такое ее самораскрытие или откровение в нашем самосознании, через которое мы преодолеваем шаткость нашего бытия, приобщаясь изнутри к подлинной реальности. Истина есть приобщение к свету, внутренняя озаренность нашего сознания, открывающая нам правильную, осмысленную, «истинную» жизнь»[392]. Такая истина не просто дает нам знание, а дарует мудрость, основанную на ценности, присущей самой реальности и совершенно независимой от фактического человеческого ее признания, ценности как некой «святыне», почитание которой обязательно1. В этой ценности заключено начало высшего порядка мирового бытия, из него исходят и высшие духовно-нравственные ценности сверх(до)эмпирического плана.

В процессе объективации эти ценности вовлекаются личностью в обыденно- философствующий «оборот», в обыденную практику хозяйствования, которую пытается постигать и объяснять наука. Но её определенческая ущербность, которую наконец-то пытается изжить постнекпассическая наука, сводилась к исключению из своего размыслительного поля духовно-нравственной сферы - той сферы, где покоятся смыслы и ценности жизни человека. Допостнеклассической науке было чуждо, даже вредно понимание того, что «истинный, царственный путь совершенствования и нравственного обновления человечества лежит не в обвинении других, а в покаянии и самоуправлении, в движении внутреннего притока сил добра и правды, в обновлении изнутри, которое заменяет внешнее поклонение букве, правилам и принципам, выродившимся в неправду, восприятием духовной правды и служением ей»[393] [394]. Поиск и объяснение чего-то, лежащего вне самого человека, его внутреннего ценностного ядра, неизбежно обрекает науку на постоянную схоластичность и практическую ущербность[395], ибо исследуется не то «пространство», где зарождается хозяйство и хозяйствование; анализируется вторичное, производное поле всегда искаженных процессом объективации зеркал, а потому-то и результаты такого понимания весьма плачевны как в теоретическом, так и в практическом аспектах.

Новое понимание богатства в истинной форме - человечности выводит постижение на необходимость обращения к «Благой вести», имеющей неизмеримо большее значение «для современных людей, вообще потерявших веру и сознающих себя беззащитными сиротами, брошенными в чуждый, враждебный мир», осознающих, что «мы как бы висим над бездной, в которую обречены провалиться, или что мы - игрушка равнодушных, бесчувственных сил природы (включая в последние и слепые человеческие страсти). В отношении этого жизнечувствия «благая весть» о «царстве Божием» как искомой и вечной родине или почве человеческого бытия есть некий абсолютный переворот, сменяющий страх и безнадежность прямо противоположным радостным чувством полной обеспеченности нашего бытия»[396]. Метафизическое жизнеощущение сознающих себя нищими и бездомными скитальцами в мировом бытии в «благой вести» становится открытием «неведомого дотоле богатства, неожиданной прочности и обеспеченности нашего бытия. Благая весть в этом аспекте, т.е. в плане постоянного, вечного состава человеческого бытия, как бы sub specie aeternitatis1, - есть весть о нашем неотъемлемом обладании неким безмерным богатством... Это есть весть о той глубинной реальности в обладании человеческой души, открытие которой сразу опрокидывает обычную трагическую ситуацию нашей жизни, истинно спасает нас, даруя нам покой и радость прочного, обеспеченного бытия в родном доме»[397] [398]. Не в русле ли неосознанного подступа к необходимости осмысления Благой вести некоторые экономисты обратились к исследованию проблемы счастья, но не как постижения метафизических глубин, сакральной сути целостной жизнедеятельности человека, а через поверхностно-количественный индексный подход, который на поверку оказывается лишь очередным концептом реального непонимания счастья[399]? Не это ли еще один наглядный пример того, что в искусственном информационно-виртуальном мире непонимание превращается в субстанцию, у-ничто-жающую человека и реальный мир?

Понимание этого необходимо, прежде всего, потому, что, говоря о действительной реакгулизации политической экономии, нельзя оставаться в прежнем формате поверхностного, внешнего, концептного мышления: здесь любая реакгуали- зация неизбежно обернется движением в тупик, чреватым ещё более реальновсеохватной, чем ныне, кризисностью-катастрофичностью человека и мира. Не преодолев уже ставших за последние четверть века привычными стереотипов мышления, не поняв и не приняв личность как исходную точку-начало постижения- активности в творчестве хозяйственной жизни, политическая экономия будет лишь иллюзорно имитировать нечто, выдавая поверхностное за сущностное, создавая ярлыки-институты, по сути - игровых клонов, населяющих виртуальный мир атмосферы профессорских кабинетов. Этот виртуализированный «дом» может быть и гламурно красив, и кибенематически рассчитан-смодепирован, и графически почти безукоризен-привпекателен, и институционально-меблировально обставлен, и по- требятски-маркетингов(н)о обэфирен, но жить реальному человеку в нём всё же будет невозможно из-за его изначальной бес-жизненности. Он будет лишь научно воображаемым памятником пустоте бес(пост)человечности.

Важно понять, что игра в экономическую теорию как какое-то поверхностно- видимо е, во многом самоцельное явление[400] закончилась, ибо главная проблема современного человечества - проблема спасения, выживания человека, а ее понимание и пути решения заложены на сущностном, субстанциональном уровне. Но вся беда в том, что сегодня нет плодотворного течения современной научной мысли, в

котором присутствовала бы изначальная направленность на служение человеку, защиту человечности. И без углубления во внутренний мир, углубления в сущностные уровни и понимания человека, не может быть и практического делания, исходящего из сущности, из смыслов, из необходимости сохранения-дления жизни и благостного хозяйствования человека. Если это поймут ученые, прежде всего сами политэкономы, то дверь в посткризисный мир начнет открываться; если - нет, то и катастрофа неминуема. В этом и есть не поверхностный, сотворенный «старателями» корпорации РЭНД, неолиберальный «оптимальный выбор»[401], а выбор фундаментальный, жизненно основательный.

<< | >>
Источник: А. В. Бузгалин, д. э. н. М. И. Воейков, д. э. н. О. Ю. Мамедов, д. э. н. В. Т. Рязанов. Политэкономия: социальные приоритеты. Материалы Первого международного политэкономического конгресса. Т. 1: От кризиса к социально ориентированному развитию: реактуализация политической экономии.. 2013

Еще по теме Г.В. Задорожный Политическая экономия: неизменная измененность предметного поля исследований:

  1. РАЗДЕЛ 4. Новая политическая экономия Джеймса Бьюкенена
  2. Глава 10 Политическая экономия и открытие общества
  3. Об определении предмета политической экономии и о методе исследования, свойственном ей41 Джон Стюарт Милль
  4. Возможен пи синтез economics и политической экономии?
  5. О              значении политической экономии
  6. Предмет и метод политической экономии
  7. Экономика и политическая экономия
  8. К постклассической политической экономии
  9. А.Л. Пороховский Политическая экономия: новая роль в экономической теории XXI века
  10. Предмет политической экономии и его эволюция