<<
>>

Неоплатонизм. Определение прекрасного у Плотина.

Последним ярким учением античности явился возникший в III веке н.э. неоплатонизм — и именно это новое учение, возрождая Платона, вернуло глубокую философскую значимость столь важному для его древнего предшественника понятию прекрасного.
Создатель неоплатонизма Плотин учился в Александрии, а значительную часть жизнь провел в Риме, имея возможность впитать все, что возникало и что тревожило многоликую Римскую империю на пороге принятия христианства. Трактаты Плотина, специально посвященные эстетической проблематике, такие как «О красоте» (обозначенный его учеником и издателем «Эннеад» Порфирием как первый трактат Плотина) и более поздний, «Об умопостигаемой красоте» (V книга),— пользовались популярностью и в античности, и в Новое время. Несмотря на это, при любых рассказах о философии Плотина эстетическая часть учения обычно опускается. Плотин не претендовал на новизну — он претендовал на толкование, осмысление и возрождение идей уже и для его времени древнего философа. Отличие его трактовки красоты от трактовки, предлагаемой Платоном, гораздо меньше бросается в глаза, чем более общее различие в их метафизических системах. Но это небольшое отличие исключительно значимо для понимания переходного от античности к христианской эпохе периода, и влияние Плотина во многом определило основы христианского, а особенно византийского (православного), взгляда на красоту и возможность художественного выражения сверхчувственного. Плотин часто прибегает к сравнениям из области искусства, даже когда желает просто пояснить платоновское понятие эйдоса — идеального прообраза материальной вещи. Само то, что из двух глыб мрамора, одной необработанной и другой, превращенной в статую, именно последняя представляется прекрасной — уже указывает, что красота не является свойством материи, но приходит в нее извне, от художника. Но и здесь, опять же, не из его рук или глаз, и даже не из головы, а из замысла, возникшего в нем потому, что ему присуще искусство65 66.
Указав на это, Плотин переходит к немедленному оправданию искусства, очень серьезно переосмысливая платоновскую концепцию, поскольку однозначно выступает против сторонников трактовки искусства как подражания: «Тем же, кто пытается унизить искусства указанием на то, что они подражают природе, мы можем ответить... что они, воспроизводя вещи, не останавливаются на одной только видимой их стороне, но восходят и к тем принципам, на которых основывается их природа; наконец, что они иногда и в собственном смысле творят новое, когда, например, прибавляют то, чего недостает для совершенства предмета, и это потому, что обладают в самих себе чувством красоты. Фидий, например, создал фигуру Зевса, отнюдь не имея перед глазами чего-либо чувственного, но изобразил Зевса таким, каким себе его представлял, каким он и нам бы явился, если бы мог быть видимым»1. Сами вещи — подражания идеям, случайные, искаженные, созданные природой. Художник, человек, наделенный умом, способен своим внутренним оком созерцать идеи. И значит, искусство художника способно подражать идеям, минуя вещи. Плотин делает, по сути, очевидный вывод из платоновской концепции. Но относительно Платона эта новая трактовка является радикальным переосмыслением его взглядов. Ведь таким образом художник способен создать нечто более прекрасное, чем мы можем увидеть в природе, и, создавая это прекрасное произведение, он, кроме того, не вводит нас в обман — ведь он напрямую копирует эйдос и не соблазняет наш глаз недолжной, чувственной красотой. По крайней мере не больше, чем его могли бы соблазнять прекрасные природные вещи. Но на самом деле его апология искусства и красоты его произведений, такая красочная и яркая, оказывается не столь уж значимой для его собственного учения. Ведь путь восхождения к постижению высшей красоты, который у Платона начинался с восхищения прекрасными телами. Плотин как-то незаметно начинает с восхищения прекрасным образом жизни, прекрасными поступками, причем теми, которые производят не драматические искусства, «но мужи, называемые благими» 67 68.
До этого Плотин говорил о чувственной красоте — но скорее в смысле определения того, что же можно назвать прекрасным, и тогда пришел к выводу, что красота порождается только причастностью к эйдосу. Но только обратившись к «красоте более далекой, которая уже не воспринимается чувственными очами, но только лишь зрением души»*, он наконец начинает говорить о восхождении — о воспитании духовного зрения. После того как ты научился видеть прекрасные деяния, следует, говорит Плотин, обратиться к красоте благой души, и объясняет каким образом: «обратись в себя и смотри» 69 70. Он вновь прибегает к художественной метафоре, позаимствованной у Платона: в отношении себя человек должен быть как ваятель, устраняющий все лишнее, выпрямляющий искривленное, шлифующий и очищающий — чтобы увидеть наконец собственную сущностную, глубинную красоту (потому что безобразие души, ее злоба для Плотина как «болотная грязь для прекрасного тела. Впрочем, иной человек может и привыкнуть, и пристраститься к грязи»71). И от этой темы самосозерцания в целях постижения высшей красоты Плотин уже не отказывается: лишь тому, «кто не способен чувствовать красоту во всей ее полноте и глубине, она представляется как нечто внешнее»72. Плотин многократно повторяет мысль о единстве созерцаемой красоты с созерцающим, который, чтобы воистину созерцать, сам должен стать прекрасным, как глаз, чтобы видеть солнце, должен был стать солнцевидным73. Он уподобляет богов прекрасным статуям, созерцающим самих себя, и истинный созерцатель эйдосов сам сияет светом тех эйдосов, чья родина в сверхчувственном мире. Рассуждение о красоте у Плотина всякий раз очень быстро переводит его к мистической теме. Его созерцание высшей красоты — это уже не просто созерцание, наслаждение, познание ее, а соединение, слияние с нею. Несмотря на это, Плотин явно очень трепетно относится к красоте мира в целом, в том числе и материального мира. Считая материю фактически небытием, он все-таки не согласен с гностиками относительно ее злой природы и возводит создание мира к благому божеству: мир является как бы непосредственным отражением, подобием божества, в котором оно проявляет себя всецело: Творцу не нужен был план и расчеты, чтобы сотворить мир, он возникает сразу, поскольку образец таков, и существует вечно, потому что образец его вечен. Потому материи практически нет, что все, что есть в мире, является отражением божественного. Это также является рассуждением мистика, чья мысль и стремление направлены на соединение своей души с высшим, а не на описание и объяснение мира. Создание мира — это также нечто вроде самосозерцания божества, как самосозерцание души ведет к соединению с божеством. Даже природа есть созерцание, она созерцает — и очертания тел реализуются, как если бы выходили из нее1. Жизнь является созерцанием на всех уровнях, и Плотин ставит иероглифическое письмо египтян выше алфавитного потому, что оно дает созерцанию непосредственные образы, в то время как алфавит заставляет составлять и действовать.
<< | >>
Источник: Отв. ред. В. В. Прозерский, Н. В. Голик. История эстетики: Учебное пособие. 2011

Еще по теме Неоплатонизм. Определение прекрасного у Плотина.:

  1. Философия эллинистической эпохи
  2. § 1. Генезис метафизики сверхсущего и трансцендентного начала в античности
  3. § 3. Спор о пантеизме в русской философии
  4. § 4. Платонизм и традиция всеединства
  5. КОММЕНТАРИИ
  6. ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ ПОСЛЕДНЯЯ ЭПОХА ДРЕВНЕЙ НАУКИ
  7. ПИСЬМО ПЯТОЕ СХОЛАСТИКА
  8. ОЧЕРК ИСТОРИИ КИНИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
  9. IV Научиться чтению
  10. ИСТОРИЯ мысли, эллинизм И РИМ
  11. ПОСЛЕСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ (1987)
  12. 2.6. Вселенная и Космос
  13. Самоопределение христианства как философии
  14. История формирования и суть принципа красоты
  15. Глава 5. Эйдетическая диалектика: структурность бытия и анагогическое познание
  16. Неоплатонизм. Определение прекрасного у Плотина.
  17. От эстетики к мистике.
  18. Учение о красоте.
  19. Глава 14 ВОЗРОЖДЕНИЕ И ЯЗЫЧЕСКОЕ НАЧАЛО