<<
>>

IV. 4. «Чужой» в маске. Образы этнических соседей в обрядовом ряженье

В поворотные моменты года, отмеченные в славянском народном календаре обходами ряженых (святки, масленица, обряды, приуроченные к концу Великого поста), а также на определенных стадиях обрядов жизненного цикла (конец свадьбы, «игры при покойнике» в похоронном обряде) значительную роль играют маски «чужих» (инородцев, иноверцев), с помощью которых реализуется апотропей- но-продуцирующая семантика обряда. Как же воплощается в обрядовом ряженье образ «чужого», какие признаки, с точки зрения носителей местной традиции, оказываются наиболее значимыми для его маркирования и последующего узнавания? В рамках этого раздела мы ограничимся описанием образов «инородцев» и «иноверцев», участвующих в славянских обрядах.
Как показывает материал, в облике ряженого «чужого» реализуется большинство стереотипов (внешность, запах, язык, сверхъестественные способности), при помощи которых формируется фольклорно-мифологическое представление об инородце/иноверце в народной культуре (СД 2: 414-418). Внешность: этнографические детали. Этнический состав масок «чужих» достаточно стандартен. Это известные во всех славянских традициях «еврей» и «цыган» (их широкое распространение обусловлено, вероятно, не только непосредственным этническим соседством со славянами, но и влиянием на обрядовое ряженье текстов вертепной драмы, где эти персонажи являются обязательными, см.: СД 1: 344, Федас 1987, Маркевич 1991, Пивоварчик 2004 и др.). В зависимости от особенностей местной традиции рядились также в «татар» (Польша; Краковское, Тарновское воев.), «венгров» (Мазовше, Великопольша), «турок» (Болгария, Польша), «словаков» (Мазовше), «тирольцев» (Чехия), «арапов» (западная Болгария), «армян» (Гуцульщина), «китайцев» (русские в Сибири) — список можно было бы продолжить. «Представления были. Царь был, Улан — царский прислужник, жид, дед, цыган, княгиня, князь, одни мушчины. Входим в хату, убиваем княгиню, ложим на шашки и спиваем песни. Цыган овса требовал коню» (Барбаров Мозырского р-на Гомельской обл., ПА 1983, зап. Е. Крапив- ская); «Со звездою ходили. „Звезда ясная сияла, трём царям путь показа- ла“ [поет]. Козу робили, коня одевали. Княгиню сделают. „Умерла на ша княгиня, и скончалась жизнь её“. Делают такие шашки, одеют ей венок, поберут шашки, кладут и качают. Князь пел песни, доктора вызывал, цыган гонял девок да детей» (Барбаров Мозырского р-на Гомельской обл., ПА 1983, зап. Е. Крапивская); «З козою ходили. Княгиня была. Мушчину одевали у женское платье, венка надевали, спивали. Князь был, цыган был, доктор. Конь был, княгиня на том коне сидит» (Барбаров Мозырского р-на Гомельской обл., ПА 1983, зап. Е. Крапивская). Для маркирования «чужого» использовался целый ряд универсальных приемов — раскрашивание лиц сажей, вывернутая одежда, бороды, волосы, пояса из пакли, соломы, конопли или льна и т. д. (Czaja 1906: 43-44; Kolberg DW 11: 177; Kolberg DW 23: 141). Показательно и пристальное внимание к этнографическому облику чужого — костюмы ряженых содержали элементы, характерные для облачения этнических соседей (иногда эти вещи стилизованы под предметы «чужой» одежды, но могут быть и аутентичными). Если облачение ряженых «цыгана» и «цыганки» составляли пестрые вещи (рубахи, платки, юбки), то в костюме ряженого «еврея» присутствовали более точные опознавательные детали. Помимо черной одежды, которая традиционно служила главной приметой «еврея», в Польше, например, в костюм ряженого включались «халаты» и белые чулки хасидов, широкополые шляпы.
Помимо бороды «еврей» был обычно украшен пейсами (Cata 1992: 128). В некоторых районах Польши в канун Великого поста дома обходили три ряженых «еврея» — «царь Ирод», «раввин» и «простой еврей». Их отличительной чертой были маски с рыжими пейсами (Czaja 1906: 53-54). Дополнением к костюму служили различные предметы, связанные с профессиональной деятельностью того или иного персонажа. Ряженые «евреи» обычно представляли торговцев (мешок за спиной, кошелек на поясе), «арендаторов» (трубка во рту) или раввинов (книга в руках), «цыгане» — кузнецов или коновалов (на плече — ремень с подковами, плетка), «словаки» — продавцов масла («олейкажей») (Horva- thova 1986: 88-89; KOO 2: 202; Cata 1992: 122; Kolberg DW 49: 423; Kolberg DW 23: 141; Курочкш 1995: 158). Этнографические детали присутствовали и в костюмах, изготавливаемых для кукол — участников вертепных представлений. Так, например, в окрестностях Кракова костюм «еврея» для «шопки» (рождественского кукольного представления) включал длинную бороду, пейсы, лапсердак, пантофли и баранью шапку (Kolberg DW 5: 262). Запах. Устойчивое представление о специфическом запахе иноверцев распространено у славян. Считается, что «чужого» можно опо знать по характерному запаху, исходящему как от него самого, так и от его одежды (СД 2: 174, 269). В украинской и польской традиции это представление реализовывалось в поведении ряженых, изображающих «евреев», — они специально жевали лук или чеснок или натирались ими. Язык. Речевое поведение «масок» также должно было отвечать стандартной схеме образа «чужого». В народной культуре чужой язык осознается как признак нечеловеческой природы, отсутствия разума и немоты (СД 2: 415). Исполнители обрядовых ролей «инородцев» озвучивали своих персонажей, учитывая и объективную реальность (ситуацию соседства), и тот мифологический стереотип, который существовал в массовом сознании. Именно поэтому записи речи ряженых «чужих», с одной стороны, содержат «заумные» и невразумительные конструкции, а с другой — довольно точно фиксируют особенности речи («национальный» акцент). Полубессмысленный набор слов представляла собой речь «турок» — поводырей святочного и масленичного «джамала» (верблюда), когда они говорили «по-турецки» (КОО 3: 235). Говору местных армян подражал их ряженый «тезка» на Гуцульщи- не. По свидетельству В. Шухевича, ряженый Шьо, мой, го, брэ...» (ряженье происходило во время похоронного обряда и составляло элемент «игры при покойнике») (Шухевич 1902: 246). В святочном обряде «Маланка» в Прикарпатье объектом пародирования было богослужение иноверцев. Среди ряженых был «раввин» — парень в длинном черном кафтане, с пейсами и ермолкой на голове; подмышкой он держал черную книгу, изображающую Талмуд. «Раввин» представлял богослужение в синагоге, манипулируя с книгой и зажженной свечой. При этом ряженые — «маланкари» — пели: Шли жиди до школи Богу ся молити. Ух, вей, з^, зей, Трон, сабаш, унтер, хлейбан. (Курочкш 1995: 158) На юге Подолии на «Маланку» ряженные чертями украинцы гонялись за евреями по местечку, пугая их: «На маланку наши устраи вали комедию. Одевались чортами. Евреи боялись, прятались, закрывали двери, а наши за ними бегали» (А. А. Телеватюк, 1919 г. р., Оза- ринцы Могилевского р-на Винницкой обл., 2004, зап. Т. Зайцева, Ю. Улогова). При масленичных обходах с «туронем» ряженый «еврей» пел с акцентом, благодаря Бога за то, что тот не создал его ни волом, ни собакой, ни котом, а сотворил «Zidkiem Abramem, b§d§ sobie si^dziat, jako pan, za kramem» [евреем Абрамом, чтобы сидеть, как пан, за прилавком] (Czaja 1906: 52).
В Мазовше на второй день свадьбы «евреи-купцы» предлагали свой «товар» гостям, обращаясь к ним «zydowskqmowq.» (Kolberg DW 24: 284). Не рассматривая специально речь вертепного «жида» (это могло бы составить предмет особого исследования), приведем для сравнения два примера, ярко иллюстрирующих органическую встроенность «чужой» речи в обрядовый контекст. В одном из списков вертепной драмы указывается, что «жид» говорит «в нос и с протяжным ударением в словах» (при этом фиксируется своеобразный «свистящий» акцент): Ой, вей мир, савафияне; Як гналыся, пак, фараоняне, Явреев сам Бог засцысцае, За огненным стовпом их ховае, Цудо друге луцце ще зробыф, В Цермном мори вийско затопыф. Мовса, Гарун, Дувид, святыи, Воны вси бацылы, цула тыи. Взе скоро оттый цас прыде, Сцо хтось то нас кругом обыйде И сказе, пак, так: Цесны Явреи! я Мессияс вас! Теперь я цар, и свит вес нас. (Маркевич 1991: 93) Второй пример — из наблюдений П. Г. Богатырева над речью персонажей народного театра, причем здесь обращается внимание не только на этнический, но и на социально-профессиональный аспект: «Характерным знаком языка ангела в народных пьесах является использование отдельных фраз или целых молитв на латинском языке. Для речи еврея (как в народном театре с живыми актерами, так и в театре кукольном) характерно произношение согласных (главным образом губных и зубных) с придыханием, а также смесь чешских и немецких слов. В речь юриста к чешским словам прибавляются латинские оконча ния» (Богатырев 1971: 147). Еще один вариант речевого поведения (или точнее — отсутствие такового) — молчание ряженых «чужих». Так, в Польше на запусты (в масленичный период) по улицам молча скакали верхом на лошадях ряженные в белые полотняные рубахи «татары» (Краковское воев., КОО 2: 202). В Польше в Великую пятницу и Великую субботу (накануне Пасхи) молодые парни, наряженные «по-военному» (иногда довольно причудливо) — их часто называли «турками», — разыгрывали в деревенских костелах «немые сцены» (Bystron 1960: 56). Иногда персонажи, участвующие, например, в обрядовых играх, не отмечены сами по себе какими-либо этническими чертами, однако на их «чужеродность» может указывать контекст игры или реплики других участников. В качестве примера приведем одно из пасхальных развлечений, бытовавшее в Покутье, — девичью игру «Дед и баба». Девушки водят хоровод, при этом «баба» находится внутри круга, а «дед» снаружи. Танец сопровождается шуточной песней: Chatam (czotem) baba, chatam gid, Swaryli si za obid, Za hotowku czysnyku Swaryli si do smyrhu (zmierzchu) (Kolberg DW 29: 160-161). Функции ряженых «чужих». Обрядовый контекст показывает, что ряженью в «чужих» (и соответствующим маскам) в первую очередь приписывается продуцирующая и охранительная семантика. Именно в таком «положительном» аспекте реализуется здесь амбивалентная символика фольклорно-мифологического образа «чужого». С одной стороны, ряженые «инородцы» (как и прочие персонажи обрядового ряженья) воспринимаются как непосредственно связанные с потусторонним миром и демоническими силами. Так, в Полесье мифологическое наполнение образа «еврея» подчеркивается белым или черным цветом маски или лица (о символике белого цвета в народной демонологии см. СД 1: 154; ср. символику черного цвета в связи с потусторонним миром), «кривизной» маски (о кривизне как знаке причастности к миру нечистой силы см.: СД 2: 674-675), горбатостью фигуры (о горбатости как признаке, отмечающем принадлежность к демоническому миру, см.: СД 1: 521), хромотой (ср. общеевропейское представление о хромоте как признаке черта): «Проти Нова года хлопцы робять маски. Лепят фершала, солдата, деда — то красные маски. Цыган и цыганка — чёрные маски, а у еурэя — бела. У жйда борода такая — цела жменя конопель — до долу висить. И козу — вывернуть полушубок, шерстью наверх, роги. Жид той торговау козу. А жид бяжит, бяжит, да сядэ оправлятца. А тады ужэ бородой подтёр. Цыган пугою бье» (Верхние Жары Брагинского р-на Гомельской обл., ПА 1984, зап. А. А. Астахова); «З казой ходыли в масках: у цыгана и цыганки — чорна маска; у дела — красная; у жыда — бела, крыва; у салдата — красная, красыва. Ого-го каза, Ого-го сйра, Дэ ты ходыла, Дэ ты блудыла. — Ой я ходыла, Ой я блудыла Па тёмных лесах, Па шчырых барах. — Шчо ты вйдила? — Ой я вйдила Трех стрэльцоу-борцоу, Добрых молодцоу, Стрэлили козу У лйвэ ухо. Падала каза Та вжэ и нэ жыва. О цэ як скажэш, тады каза брык та и нэ жыва. Дид тады кажэ на еврэя: „Еврэй, та купы казу“. Йаны там таргуюца. Тады ужэ танцы, цыган з цыганкою, салдат з салдатом и дид, у дйда горб з конопэль, да такый неуклюжый, да у цыганкы юбка» (Верхние Жары Брагинского р-на Гомельской обл., ПА 1984, зап. И. М. Тарчинец); «Король и королева, и рыцэж, смерть ходить с косою: Chodzilam, bladzilam, Zaledwie zmarzlam, Ale w tym domku Krola znalazlam. Это при Польшчы ходйли. От она ужэ плачэ по ём: О менжу коханы, Цо бендэ робичь? А ён жэ прыдёть и раз — косу за шэю заложуае, коса така маленькая. Уот, идуть оны там, а уон сидыть, тый круль, убраны, у яго там шапка такая, з бумаги зробленая, а уона, королеуа, у юбки, платок, корона, ленты. От, она там ходить и спеуають песни. А иде рыцэж и дзвенькае, еурэй там есть, чорток з рожками, а жыдок таки горбаты, а уоны по лбу як дасць. [На черте был вывернутый кожух,] хуост такй сделаны» (Радчицк-Кострово Столинского р-на Брестской обл., ПА 1984, зап. А. А. Плотникова). Столь насыщенному значимыми признаками персонажу в обрядах отводится важная роль. На Украине и в Польше ряженый «еврей» участвует в рождественских и карнавальных обходах с «козой» или «туронем», причем непосредственно сопровождает этот символ плодородия, танцует с ним, одновременно сам олицетворяя плодоносную силу, очень откровенно заигрывая с девушками (Czaja 1906: 43, 51). В Польше во время рождественских обходов ряженому «еврею» отводилась роль победителя Смерти; таким образом, он становился символическим дарителем жизни (Cata 1992: 124). Из Чехии на масленицу можно было наблюдать следующие сцены: «В Врбчанах... мужчины и женщины ходят одетыми евреем и еврейкой, иногда и медведем. Они бегают по сельской площади, каждого окрикивают и заставляют всех нюхать табак, даже и детей, собирая за это булочки. Хозяйка срывает с медведя клочок гороховой соломы или лоскуточек с костюма еврея и кладет их под гусынь, чтобы они хорошо сидели» (Богатырев 1971: 40). Этот пример ярко иллюстрирует представления о магических (продуцирующих) свойствах предметов, принадлежащих «чужим». У поляков ряженая «цыганка» с куклой и метлой в руках встречала молодых по возвращении из костела, а во время свадебного веселья время от времени подавала ребенка (куклу) невесте (молодой) (Cata 1992: 129; Janicka-Krzywda 1981: 149). Ряженый «еврей» был основным героем шуточных интермедий (например, «выкупа невесты» ), разыгрываемых на польской свадьбе (Goldberg-Mulkiewicz 1978; Kolberg DW 3: 194; Kolberg DW 10: 89; Kolberg DW 9: 260, 320). «Еврей» или пара «евреев» торговались за невесту, предлагая «выкуп» — нарезанные кружками брюкву («талеры») и морковь («дукаты»); присутствовавшие обвиняли их в обмане, говоря, что вместо денег у них «пархи» и «вши» (окр. Познани; Kolberg DW 11: 177). «Евреи-купцы» торговались о «яловке» (т. е. невесте), расплачиваясь черепками, после чего следовал обязательный танец невесты с «евреем», а молодой угощал «евреев» водкой (окр. Радома; Kolberg DW 20: 144). Ряженый «еврей» присутствовал в свите жениха (окр. Радома; Kolberg DW 20: 165). В похоронном обряде (Карпаты, Моравия) «еврей» был участником «игр при покойнике». Ряженый «еврей» изображал покойника, вокруг которого с насмешками ходили участники игры и пели: «Умер у нас
<< | >>
Источник: Белова О. В.. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. — М.: «Индрик». — 288 с. (Традиционная духовная культура славян. Современные исследования.). 2005

Еще по теме IV. 4. «Чужой» в маске. Образы этнических соседей в обрядовом ряженье:

  1. IV. 2. «Чужой» праздник глазами этнических соседей: «Кучки»
  2. IV. 1. Этнические соседи о «своих» и «чужих» календарных праздниках
  3. IV. 1. Этнические соседи о «своих» и «чужих» календарных праздниках
  4. Шамионов Раиль Мунирович Об этническом факторе в образе России
  5. Гребенюк Татьяна Николаевна Роль образа родины в процессе становления этнической идентичности молодежи в современной России
  6. Очироеа Баирма Александровна К проблеме оказания психологической помощи подросткам из этнически смешанных семей в условиях трансформации этнической идентичности
  7. Руссита Татьяна Эйженовна Аффективный компонент этнической идентичности и его взаимосвязь с этническим составом ближайшего социального окружения у русскоязычных подростков и молодежи в Латвии
  8. Румянцева Полина Витальевна «Суд над этническим стереотипом» как метод психологической работы с этническими стереотипами
  9. «Миры образов» в интегральном образе реальности: некоторые духовно-нравственные и метафизические аспекты
  10. Соседи
  11. Ш.1.4. Интеграция в «чужой» ритуал.