<<
>>

Ю.-С. А. ЛАУЧЮТЕ О методике балто-славянских исследований

Проблема этно- и глоттогенеза, как правило, рано или поздно упирается в решение вопроса о территории изначального (или наиболее древнего) распространения явлений, определяющих специфику исследуемого этноса.

Границы же распространения славянских языков и этносов доисторической и даже ран- неисторической эпохи оказываются весьма неопределенными и расплывчатыми из-за трудностей разграничения собственно славянских элементов (языковых и материально-духовных, отраженных в археологических памятниках) от элементов соседних этносов, особенно балтийского. Это — общеизвестное положение, на которое неоднократно указывали как лингвисты, так и археологи.

Практика интерпретации лингвистических фактов, в первую очередь апеллятивной лексики и ономастики, выявила как объективные, так и субъективные трудности разграничения древних и древнейших балтийских и славянских элементов. К трудностям объективного характера можно отнести: 1) исключительную близость исследуемых языков, обусловленную как их генетическим родством, так и тысячелетними культурными контактами; 2) наличие балтского субстрата на части современной территории распространения западных и восточных славян; 3) особенности социально-политической жизни, в течение второго тысячелетия н. э. давшие несколько типов государственных образований, объединявших часть балтийского и славянского населения и др.

Основной же трудностью субъективного характера является отсутствие единого научного подхода к отбору и интерпретации фактов балтийских и славянских языков. Еще в 1958 г. В. К. Мэтыос обратил внимание на то, что «субъективность занимает определенное место в гипотезе о единстве балтийских и славянских языков» [269, с. 43]. Предвзятость и односторон-

ность концепций исследователей постоянно являлась предметом критики [384, с. 63], однако существенных изменений в этом плане, по-видимому, не произошло, о чем свидетельствуют следующие наблюдения С.

Б. Бернштейна: «... почти всегда отбору фактов предшествует готовая схема», а «сама система доказательств во многих случаях настолько произвольна, что реально считаться с ней не представляется возможным» [25, с. 11 — 12]. Примеры такого необъективного, одностороннего подхода к материалу и его интерпретации можно найти в работах и по лексикологии, и по ономастике балтийских и славянских языков.

Так, в частности, сторонники балто-славянского единства основное внимание уделяют сбору фактов, которые можно интерпретировать как балто-славянские совместные инновации, при этом часто пренебрегая ареальной (и соответственно хронологической) характеристикой имеющегося материала, в результате чего в одну временную плоскость проецируются как древнейшие лексемы, унаследованные от праиндоевропейской языковой общности, так и более поздние, заимствованные — либо взаимные, либо из третьего общего источника. Поэтому из работы в работу кочуют такие примеры якобы балто-славянских эксклюзивных изоглосс., как лит. varna=рус. ворона (но ср. тох. Б. wrauna—то же), лит. sarka = pyc. сорока (о ср. др.-инд. sarika), лит. Пера=рус. липа (но кимр. llwyf — то же), лит. karve—рус. корова (но ср. алб. ка 'вол', а также польск. диал. karw 'старый ленивый вол', др.-прус, kurwis 'бык, вол') и др. К числу общих балто-славянских лексем иногда относят лит. рігГі8=др.-рус. пъртъ [237, с. 433], которое является либо непосредственным, либо опосредованным (через финские языки) заимствованием из балтийских языков; лит. siumbras = вост.-слав, zobrb [237, с. 433] —тоже не генетически родственная пара (для славянского предполагают заимствование либо из фракийского, либо еще из какого-то другого источника), .как ті лит. perktinas 'гром'; имя бога грома по словообразовательным и фонетическим причинам не сводимо к одному архетипу с др.-рус. Перунъ 'бог грома' и т. д.

Количество сомнительных балто-славянских общих инноваций увеличивается не только из-за неполной изученности лексики балтийских, славянских и других индоевропейских языков, но также из-за не всегда оправданного дифференцированного подхода к лексемам, имеющим широкий ареал в одной семье языков и весьма ограниченный — в другой.

Ограниченный ареал часто характеризует как заимствованную, так и исконную, реликтовую лексему — архаизм. Разграничение этих разных по своему происхождению лексем становится почти невозможным, когда речь заходит о славянских архаизмах, имеющих соответствия только в балтийских языках и засвидетельствованных в зоне действия балтского субстрата (границы которого в раз-

кые хронологические эпохи еще нуждаются в уточнении). Если какое-то балтийское слово проникло в славянскую лексику уже после завершения основных фонетических процессов (монофтонгизации дифтонгов, изменений группы iolt-, палатализации и др.), то его заимствованный характер еще можно определить. Ср. ковш lt;лит. kausas, блр. ловок(а) Слит, lauzas и др. Но если заимствование происходило раньше, то отличить такое балтийское слово от славянских архаизмов крайне трудно. Даже отсутствие этимологии и сколь-нибудь широкого словообразовательного гнезда на почве славянских языков, отклонения от славянской словообразовательной системы, особенности семантики (например, субстратные балтизмы часто обозначают особенности местного рельефа, флоры и фауны) не всегда считаются достаточно вескими аргументами в пользу признания заимствованного характера того или иного слова. Подобные лексемы обычно попадают в группу балто-славянских общих новообразований. Таким совместным новообразованием часто считают рус., блр., польск., укр. диал. куль 'сноп (вымолоченной) соломы'; двоякое толкование — и как балтизма, и как славянского архаизма— предлагается для полесск. золбка 'низкое заболоченное место', 'низменный заросший лес' [272, с. 14, 15], хотя, как нам кажется, данное слово представляет типичное (ввиду семантики) субстратное заимствование древнейшей поры, еще втянутое в процесс изменения группы toll-, а его более поздняя форма, сохранившая неизмененный—балтийский—облик корня, отмечена в более северных говорах белорусского языка: валкаваты 'сыроватый' (ср. лит. valka 'лужа', valkotas 'покрытый лужами', valkus 'влажный, сырой; вязкий' и др.).

Такая же связь между фонетикой и ареалом, объясняемая хронологией заимствования, наблюдается и в гидронимах, образованных на основе данного апеллатива: Волока, правый приток Корчика, левый приток Си- товки, и Волка, левый приток Морочи (правый приток Случи), правый приток Изледи (левый приток Березины), ср. лит. гидроним Valka, Valkupis и др.

К славянским архаизмам нередко относят слова, по своим словообразовательным особенностям выпадающие из системы славянского словообразования, но точно соответствующие словообразовательным моделям балтийских языков. Об этом нам уже приходилось говорить по поводу блр. садзіба 'усадьбище; дом с постройками' и соответствующих ему польских и диалектных украинских слов, исконно славянским вариантом которых является рус. у-садьба [198, с. 130]. По таким же словообразовательным причинам заслуживает внимания ц.-сл. овьнъ (gt;р. овен), болг. овен, сербохорв. ован, др.-польск. owien, чеш. oven 'баран'. Это уникальный пример использования суффикса -ьн- для образования самца живого существа в славянских языках, между тем как в балтийских языках эта модель является весьма древней и широко распространенной. Ср. лит. avinas, лтш.

avins, др.-прус, awins 'баран', а также лит. 1арё 'лиса' -gt;- lapinas 'лис', kate 'кошка'kaiinas 'кот', z^sis 'гусыня' — z;jsinas 'гусак' и многие другие. Вместе с тем данная тематическая группа является «открытой» для заимствований; ср. тюркизм в восточнославянских языках {баран), который проник и в некоторые диалекты литовского языка: baronas 'баран'. Таким образом, считать ц.-сл. овьнъ заимствованием из балтийских языков, пожалуй, то же самое, что считать славизмом из польск. drabny [491, с. 65], лит. drabnas 'мелкий, истонченный'. В пользу исконно балтийского происхождения этого слова также можно привести ряд аргументов и отнести его к общей балто-славянской лексике. Суффикс -п- в глагольных прилагательных литовского языка представлен хотя и не так широко, как в славянских языках, однако и в «е единичных случаях (ср.

kilti 'возвышаться, подниматься'-*-kil-n-us 'благородный, возвышенный' и др.), а что касается корня drab-, то его можно считать глухим вариантом лит. trapus 'хрупкий' (ср. лит.^ bu.nburas: pumpuras 'почка, выпухлая округлость' или лит. gulbe : прасл. къ1рь и др.). Мы здесь далеки от предложения новых этимологий как для ц.-сл. овьнъ, так и для лит. drabnus, мы лишь стремились продемонстрировать, как предубежденность исследователя, заранее заданные цели могут повлиять на результаты его работы.

Восходящая к работам А. Брюкнера традиция преувеличивать количество славизмов в балтийских языках продолжается в работах как сторонников балто-славянского единства, так и противников этой гипотезы. В качестве славизмов предлагаются такие слова, как лит. gintaras (лтш. dzltars) 'янтарь', лит. stirna 'косуля', др.-прус. dalpian 'долото' и др., однако эти этимологии нельзя принять безоговорочно. Например, группу согласных st- в лит. stirna (ср. лтш. sirna без -t-) можно объяснить не только заимствованием из прасл. формы *сїгиа [387, с. 244], но и действием причин, которые привели к появлению тamp;кой же группы согласных в восточнобалтийских названиях зубра: лит. stumbras, лтш. stumbr/i/s (ср. др.-прус. wissambris и др.; лтш. subrs — без -t-).

Что же касается таких слов, как корова или клеть, то здесь, кроме исконного родства, можно допустить и заимствование из какого-то кентумного языка, но по фонетическим причинам передаточным звеном, скорее всего, выступили бы балтийские языки [445, с. 64]. Отнесение к числу заимствований др.-прус. dalptan является наименее правдоподобным, поскольку основным аргументом считалось отсутствие для этого слова глагольной опоры в балтийских языках [383, с. 152], в то время как на самом деле такая опора существует. Более того, выдвигается другое предположение, противоречащее приведенному выше, о том, что праславянское слово с тем же значением унаследовало западнобалтийскую инновацию, образованную на основе таких глаголов, как лит. dilbti, delpti 'бить, ударять' [221, с.

53J. Не- 34

сомненным, во всяком случае, является исконно, балтийский характер древнепрусского названия долота, для которого в балтийском есть и глагольная опора, и родственные образования типа лит. dalba 'рычаг', продолжающего древний апофониче- ский ряд dilbti—delbti/delpti — dalba. Но если даже и не было бы нужной глагольной опоры, это вряд ли могло служить достаточно веским аргументом в пользу того, чтобы считать слово заимствованным: ведь тогда придется считать балтизмами такие слова, как рус. клад, милый, рука и др.: глагольная опора для них имеется не в славянских, а в балтийских языках (ср. лит. kloti 'класть, стелить', myleti 'любить', pamilti 'полюбить', rinkti 'собирать').

В подобных случаях, вероятно, на исследователя давит известное положение о том, что славянские языки утратили много первичных глаголов и простых именных основ, сохранившихся в других индоевропейских языках, особенно — в балтийских [483, с. 55—64]. Поэтому нередко в случаях, когда первичная основа есть в балтийском и отсутствует в славянском, считается, что славянский язык имел ее, но утратил, а когда такой основы нет в балтийском, но имеется в славянском, считается, что в балтийском ее и не было, а наличие вторичной, производной основы объясняется заимствованием из славянского. Надо полагать, что одинаково неправильным было бы как полное отрицание справедливости этого положения, так и его абсолютизация; об этом положении надо помнить, но оно не должно стать решающим. Что касается лексических реконструкций, полученных на его основе, то они ни в коей мере не могут быть использованы для определения специфических особенностей балтийского и славянского мира, в том -числе — их языковых сходств и различий, особенностей культуры и быта, границ расселения древних балтийских и славянских племен, отразившихся в таких лексемах (откуда уже недалеко и до поисков прародин). Для подобных целей следует использовать только четко соотнесенный с определенными этносами материал, подкрепленный реальными (а не реконструированными) фактами; реконструкции — как не имеющие диагностирующей силы, правильнее было бы оставить в стороне. Такой подход в полной мере применим и к топонимическим исследованиям, которые играют важную роль при определении ареалов расселения отдельных этносов. В случаях, когда названия могут быть объяснены и как славянские, и как балтийские, «уместно говорить, по крайней мере, об общем балто-славянском топонимическом фонде, придавая термину „балто-славянский" не обычно связываемое с ним значение общего источника всех балтийских и славянских языков, а несколько иное, предполагающее лишь то, что на известной территории и в известное время существовали топонимические названия, относительно которых был бы некорректным вопрос о том, являются ли они только балтийскими или толь-

ко славянскими (при том, что их вполне можно считать с равным основанием и балтийскими, и славянскими» [370, с. 104]). При этом имеет смысл определить ареал максимальной плотности таких явлений (для того чтобы этот ареал исключить из зон бесспорно балтийской или бесспорно славянской) в определенный хронологический период. В связи с этим весьма проблематичной становится реконструкция славянских апеллятивов на основе гидронимов [237, с. 65—84, 385], зафиксированных и в так называемой («бесспорно балтийской» зоне, топонимики и в зоне «балто-славянской» (в смысле, предложенном В. Н. Топоровым), имеющих апеллятивную опору либо только в балтийских, либо в балтийских и других индоевропейских языках. Например, название яра в бассейне Северского Донца Толотий можно объяснить с одной стороны, на основе лит. iiitas 'мост' и др.-прус. talus 'пол', родственных прасл. *tolo, а с другой — на основе топонимических соответствий как в балтийских (лит. гидр. Tale, Talys, Taltupis, др.-прус. Tolyn, Talten, лтш. Taleja и др.), так и в других индоевропейских языках (ср. фрак. «лир. Таїіа, ТілЯїтш), тоже возводимых .к приведенным выше балтийским и славянским словам [470, с. 125], но это вряд ли дает основание реконструировать праславянский апеллятив, соответствующий лит. tiltas. Данная группа названий относится, скорее всего, к тому слою топонимов, который не подлежит конкретной этнизации и составляет фонд древней (индо)европейской топонимии. Не менее сомнительна и реконструкция прасл авянского апеллятива *osva в значении 'лошадь' или 'вода' лишь на основании гидронимов Осва, Освица [482, с. 176], которые засвидетельствованы либо в бесспорно балтийской зоне, либо — в балто-славянской (от Припяти до Зап. Двины) и образуют непрерывный ареал с такими балтийскими гидронимами, как лит. Asva, Asvine, Asveja (ср. еще назв. озера на белорусско-литовском пограничье Асвея), др.-прус. Asswene, Asswin и др. Последние могут быть объяснены либо на основе лит. asva 'кобыла' (что менее убедительно), либо на основе и.-е. *akua 'вода' [449, с. 37; 506, с. 150]. Даже если удалось бы обнаружить соответствующий гидроним на славянской территории, на которой не ощутимо действие балтийского субстрата, то и тогда реконструкция в праславянском языке слова *osva была бы не более убедительна, чем реконструкция пра- балтийского *asva в значении 'вода'.

Приведенные примеры достаточно красноречиво свидетельствуют о том, что возможность взаимозаимствований в балтийских и славянских языках слишком часто допускается лишь теоретически. Практически языковые факты или интерпретируются как заимствования из славянского в балтийский (за исключением поздних контактов), или относятся к фонду совместных балто-славянских инноваций. На этом фоне часто лишается лингвистического содержания и теория балтийского

субстрата. Влияние его оспаривается и при интерпретации фонетических фактов, и, как уже говорилось, в лексике и ономастике. Увеличение числа общих балто-славянских инноваций с помощью спорных реконструкций только затрудняет решение проблем балтийского и славянского этногенеза, ибо прежде чем объединять указанные языки в одну группу, следует :их разъединить, т. е. основательно разобраться в том, что определяет специфику каждого из них, когда и где могли образоваться их различительные признаки. Только после этого, следуя логике ретроспективного анализа, можно начать объединение, придерживаясь определенной пространственной и хронологической перспективы. Возможно, следуя по этому пути лингвистического (и не исключено — археологического) анализа, удастся определить, сошлись ли эти две языковые группы на уровне промежуточного балто-славянского праязыка или затерялись в сложных переплетениях дивергирующих и конвергирующих древних индоевропейских диалектов, а многочисленные сходства и совпадения — результат то усиливающихся, то ослабевающих контактов разных хронологических эпох (особенно усилившихся с началом железного века [387, с. 237] и в разных ареалах. Дело, таким образом, не только в накоплении фактов, приводимых в качестве аргументов «за» 'И «против» какой- то гипотезы, а в исторической интерпретации этих фактов, в их хронологической и пространственной характеристике, в определении .их места в системе исследуемых языков [70, с. 96].

<< | >>
Источник: Коллектив авторов. Славяне. Этногенез и этническая история. 1989

Еще по теме Ю.-С. А. ЛАУЧЮТЕ О методике балто-славянских исследований:

  1. Ю.-С. А. ЛАУЧЮТЕ О методике балто-славянских исследований
  2. ЛИТЕРАТУРА