ПРОБЛЕМА ЭКЗОГАМИИ (По австралийским материалам)

  I

Проблема экзогамии принадлежит к числу наиболее сложных проблем этнографии. Возникновение экзогамии относится к глубочайшей древности, к эпохе первобытного стада. Археология вскрывает материальные остатки этой эпохи (костяки, орудия и т.

д.), но о социальной жизни первобытного человека она, по самому характеру своих источников, мало что может сказать и основывает свои суждения в этой области главным образом на данных этнографии. Этнография же изучала племена, даже самые отсталые, на более поздних стадиях развития. Огромный период в несколько сот тысяч лет остается вне поля ее непосредственного наблюдения. Этнографу приходится судить об этом периоде по тем дошедшим до нас явлениям, которые дают более или менее отчетливые проекции в прошлое.

Этнография застает экзогамию в форме брачных запретов между определенными категориями людей, связанных классификационным родством (например, запрет браков между братьями и сестрами, запрет брака между членами одного рода и т. д.); в то же время этнография знает обязательный брак,’ правила, предписывающие брак между определенными категориями лиц (например, с дочерью брата матери и т. д.). Системы классификационного родства — важнейший источник для решения проблемы экзогамии. Однако зачастую этот источник трактуется и используется неправильно.

Возможны два подхода к пониманию классификационного родства. Первый, доминирующий в зарубежной литературе, заключается в том, что первоначальным считается обозначение родства в рамках индивидуальной семьи. Классификационная система родства рассматривается как распространение отношений индивидуальной семьи на более отдаленные группы родственников. Некоторые элементы такого именно понимания родства имеются у Моргана. Но по общей концепции Моргана парная семья является продуктом длительной истории, ей предшествовали промискуитет, кровнородственная семья, семья пуналуа. В свете этой общей его концепции ясно, что развитие системы номенклатуры родства не могло итти от отражения отношений индивидуальной семьи к отражению отношений группового брака, т. е. в обратном направлении. Таким образом, в целом концепция Моргана не подтверждает, а опровергает указанный выше подход к пониманию систем родства, как распространение отношений индивидуальной семьи на более широкий круг родственников.

При таком подходе к пониманию родства невозможно разрешить проблему экзогамии. С другой стороны, сомнительно, чтобы первобытные люди могли учитывать вредные последствия браков между близкими родственниками и сознательно ввести практику экзогамии.

Кроме того, как мы указали, имеется и другая сторона вопроса — обязательство вступать в брак с близкими родственниками, совершенно необъяснимое с этой точки зрения. Ученик Моргана Файсон, размышляя над всеми этими обстоятельствами, пришел к выводу о том, что проблему экзогамии вообще невозможно разрешить; лучше, по его мнению, отказаться от решения этой проблемы и заявить об этом прямо раз и навсегдах.

Но возможно другое понимание родства, исходящее из того, что первоначально существовала классификация различных групп людей, взаимно связанных условиями производства и быта. При этом термины, обозначавшие эти группы людей, не были терминами родства.

«Повидимому, те пережитки, которые мы находим в терминологии родства,— пишет С. П. Толстов,— восходят вовсе не к обозначению родства — факта, нейтрального социально4на данной стадии, а к классификации отношений индивидов в процессе производства»[1].

Можно считать, что только позднее, по мере кристаллизации парной семьи, выявлялись связи ближайших кровных родственников. Тогда возникли термины родства, которые, однако, обозначали отношения не индивидов, но целых групп людей. Термин «мать», например, применялся не только к фактической матери, но и к целой группе женщин, в которую входила фактическая мать. Лишь позже термины родства приобрели индивидуальный смысл.

Турано-ганованская система родства, по Моргану, отражает такую форму семьи, которая исключает браки между родными братьями и сестрами. Эту формулировку мы считаем неточной. Турано-ганованская система родства отражает такую форму семьи, которая исключает браки между определенными группами людей, причем в одну из этих групп входят, наряду с прочими, братья, а в другую — сестры.

Совершенно очевидно, что при нашем подходе к пониманию категорий и номенклатуры родства нельзя объяснять возникновение экзогамии стремлением избежать вредных последствий браков между близкими кровными родственниками, ибо в производственные группы, между которыми был запрещен брак, входили не только кровные родственники. Причины возникновения экзогамии, следовательно, нужно искать в конкретных условиях производства и быта наших отдаленных предков.

Большое значение получают при такой постановке вопроса археологические материалы, дающие представление об условиях производства и быта в эпоху первобытного стада.

Для этой эпохи характерен чрезвычайно низкий уровень обработки орудий. На древнейших орудиях далеко не всегда имеются признаки намеренной обработки их рукой человека. Орудия синантропа, которые изготовлены главным образом из кварца, представляют собой бесформенные осколки неправильных очертаний, со следами заострения. Нисколько не меняет общего впечатления тот факт, что синантропы пользовались не дошедшими до нас простейшими деревянными орудиями — палками и дубинами. Более поздние мустьерские орудия (орудия неандертальца) сделаны из камня, имеют более правильные очертания, некоторые из них (скрёбла) имели, возможно, рукоятки из дерева, но и эти орудия все же очень грубы, примитивны и очень плохо заострены.

Вместе с примитивными каменными орудиями, относящимися к эпохе нижнего палеолита, найдены многочисленные кости крупных животных: древнего слона, носорога, мамонта, бизона, дикой лошади, пещерного медведя и т. д. Эти находки полностью подтверждают положение Энгельса

о              том, что древнейшие люди охотились на крупных животных. Некоторые находки позволяют восстановить и способы охоты. Неандертальцы охотились, вероятно, с помощью рогатин и копий с кремневыми наконечниками. Во многих мустьерских стоянках найдены также шарообразные, обтесанные куски камня, которые могли быть метательным оружием. Но все это — очень примитивные орудия, которые могли приносить эффект лишь при охоте облавой, загоном, с участием большого числа людей.

Значение охоты на крупных животных было огромным, и ее нельзя не рассматривать как основную форму хозяйственной деятельности в эту эпоху. Охота давала людям мясную пищу. Она объединяла людей в большие охотничьи агрегаты, требовала коллективного труда. Она определяла собой внутреннюю структуру первобытного стада. Отказ от стадной жизни означал бы для человека отказ от охоты на крупных животных, отказ от мясной пищи, т. е. отказ от единственного пути, который вел его к превращению в Homo sapiens. Отказ от стадной жизни был, таким образом, для человека исключен. А это значит, что то противоречие между стадной и половой жизнью, которое в мире животных разрешается путем временного распадения стада, не могло быть разрешено человеком по этому образцу. Тем более, что человек унаследовал, вероятно, еще от обезьян, круглогодичный цикл размножения. Проявления животного эгоизма, в силу этой причины, были, конечно, менее бурными, но, тем не менее, они нарушали стадную жизнь.

Предположение о том, что людям той эпохи была свойственна взаимная терпимость в области половых сношений, вряд ли может считаться основательным. В. И. Ленин в письме к А. М. Горькому отводит на обуздание «зоологического индивидуализма» две исторические эпохи. «В действительности,— пишет он,— „зоологический индивидуализм“ обуздала не идея бога, обуздало его и первобытное стадо и первобытная коммуна»[2]. Предположение о взаимной терпимости в области половых сношений в эпоху первобытного стада несовместимо с этим важнейшим указанием

В.              И. Ленина. Это предположение несовместимо с фактами.

Первобытное стадо — это, по существу, переходный период от животного состояния к человеческому обществу. Человек сохранял тогда еще много животных черт. Он приспособлялся к окружающим условиям частично еще путем физиологических изменений. В нем был, несомненно, очень силен животный «индивидуализм».

Некоторые особенности мозга питекантропа (слабо развитые лобные доли, ряд примитивных черт в теменной области) говорят о недостаточном развитии центров внимания и памяти, о неспособности к синтезу явлений, к контролю за своим поведением. Эти же особенности свойственны и мозгу неандертальца, несмотря на то, что в нем уже хорошо выражена асимметрия полушарий, связанная с праворукостью, и более развит, чем у питекантропа, двигательный центр речи.

Несомненно, что в первобытном стаде происходили столкновения на почве зоологической ревности. На одном из черепов питекантропа и тта ряде неандертальских черепов имеются проломы, нанесенные, повидимому, каменным орудием или дубиной. Возможно, что часть их объясняется животным эгоизмом именно в области половых сношений, т. е. зоологической ревностью[3].

Производственная организация наших предков, именно потому, что это была организация, в которой каждый индивид занимал определенное место, не могла существовать длительное время с унаследованными от животного мира неупорядоченными половыми сношениями.

А упорядочение половой жизни, при условии сохранения ее внутри хозяйственного коллектива, было людям той эпохи не под силу. Оставалась единственная возможность — вынести половую жизнь за рамки хозяйственного коллектива. «Промискуитет, неупорядоченные половые сношения,— пишет С. П. Толстов,— нарушают нормальное функционирование хозяйственного коллектива, и в процессе роста производительных сил» в процессе консолидации устойчивых коллективов с определенной охотничьей территорией половое табу неизбежно должно было вступить в свои права»[4].

В результате противоречие между стадной и половой жизнью было разрешено путем появления экзогамии, причем первоначальным экзогамным коллективом стало каждое отдельное первобытное стадо.

Мы подходим к вопросу о том, каков был конкретный характер первых ограничений половой жизни внутри первобытного хозяйственного коллектива. Археологические данные бессильны ответить на этот вопрос. Мы должны обратиться к фактам этнографии. Но здесь необходимы некоторые предварительные замечания.

По Моргану, первым ограничением половой жизни было исключение половых сношений между родителями и детьми, т. е. возникновение кровнородственной семьи. Выдвинув тезис о существовании кровнородственной семьи, Морган пытался установить ее основные признаки, исходя из малайской системы, родства. Дальнейшие исследования показали, однако, что малайская система родства складывается лишь в период разложения родового строя, когда постепенно утрачивается различение мужской и женской линий и намечается переход к описательной системе родства[5]. Малайская система родства, таким образом, исторически следует за системой родства турано-ганованского типа. Поэтому мы должны отказаться от малайской системы как источника для реконструкции древнейших форм половых ограничений. Нужно обратиться к другим источникам. При этом неизбежно встает вопрос о социальной организации тех племен, которые Морган, имея в виду пережиточные явления их культуры, относил к «средней ступени дикости» своей периодизации, а именно вопрос

о              социальной организации австралийцев, бывших, как и огнеземельцы, в начале XIX века наиболее отсталой частью населения земного шара.

Однако, привлекая собранный в Австралии этнографический материал для реконструкции древнейших форм половых ограничений, необходимо учитывать следующие отрицательные обстоятельства.

Во-первых, за длительный период — с начала заселения человеком Австралии до конца XVIII века — австралийское общество претерпело ряд существенных изменений: росла численность населения, происходило постепенное освоение всей территории Австралии, каждое отдельное пле

мя замыкалось в рамках строго определенной охотничьей территории; в связи с этим постепенно изменялись языки, утрачивая следы первоначального единства. Происходил тот же процесс, который несколько позже повторился на заселении Северной Америки. При анализе австралийского материала нужно учитывать пятнадцать-двадцать тысяч лет самостоятельной истории австралийцев, внесшей целый ряд существенных изменений в их первоначальную культуру.

Во-вторых, на общественный строй коренного населения Австралии было обращено серьезное научное внимание только через сто лет после начала колонизации. Работы Файсона и Хауитта, Спенсера и Гиллена, Штрелова, Рэдклиф-Брауна, Элькина и др. относятся уже к концу XIX, к началу и середине XX века. К этому времени, когда уже сменилось че- тыре-пять поколений австралийцев, живших в условиях колониального режима, многие древние институты и обычаи исчезли. Исчез повсеместно такой важнейший для австралийского общества институт, как связь с постоянной охотничьей территорией, с землей предков. Произошло пространственное перемещение всех австралийских племен, ибо основная часть коренного населения была оттеснена из наиболее благоприятных местностей в полупустынные районы и теснила в свою очередь жителей этих районов в пустыни. В Австралии наблюдается необычайное явление — заселение отсталыми австралийцами пустынь, что в условиях нормального исторического развития имеет место, как указывает Энгельс, только на более высоких ступенях развития. Это насильственное оттеснение в пустыню нарушило постоянные связи между соседними локальными группами. В ряде случаев были утрачены брачные классы. В частности, у кур- наев Файсон и Хауитт в конце XIX века уже не обнаружили системы брачных классов. Данные более раннего исследователя Керра свидетельствуют о том, что брачные классы у курнаев существовали[6], но в новых условиях были ими утрачены. Что касается парной семьи, то она на всем материке Австралии претерпела коренные изменения* из резерваций брали на работу только мужчин, индивидуальный заработок ослаблял родовые связи, это вело к повышению роли мужчины в семье, придавало последней ряд черт моногамной семьи. В конце XIX века этнографы уже не застали такого института, как обряды инициации (обряды аранда, подробно описанные Спенсером и Гилленом, были исполнены туземцами в искусственной обстановке, специально для этих исследователей). Что касается более поздних исследователей, то они черпали свой материал уже не из самой жизни, а полагались исключительно на память стариков, доживавших свой век в резервациях.

Уже Файсону пришлось столкнуться с тем обстоятельством, что опрашиваемые им туземцы, последние представители уничтоженных английскими колонизаторами племен, не помнили своего тотема, своего брачного класса, на целый ряд вопросов просто боялись отвечать и бессознательно переносили на прошлое то новое, что вторглось в их жизнь и разрушило ее. Все это не могло не сказаться на качестве собранного этнографического материала. Анализируя этот материал, необходимо учитывать наличие в нем целого ряда исторически новых явлений, созданных условиями колониального режима.

И, наконец, в-третьих, австралийская этнография с начала XX века стала объектом для «теоретических» упражнений представителей школы «культурных кругов» (Гребнер, В. Шмидт) и представителей «функциональной» школы (Малиновский, Рэдклиф-Браун, Элькин). Те и другие

стремились и стремятся доказать изначальность моногамной семьи и поэтому трактуют брачные классы как абстрактный принцип классификации родственников и т. д. Работы представителей этих школ содержат не только неверные утверждения, но и фальсифицированный материал, который необходимо сугубо критически обработать, прежде чем пустить его в научный оборот.

Существуют, однако, и другие обстоятельства, которые не затрудняют, а облегчают исследование.

Прежде всего, труд Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» является марксистским анализом австралийского этнографического материала, относящегося к социальному строю. Если Морган еще исходил в основном из данных, сообщенных ему Файсоном в частных письмах, то Энгельс проработал всю этнографическую литературу, какая имелась к моменту выхода в свет четвертого издания его книги, пересмотрел в свете новых данных вопрос о семье пуналуа, охарактеризовал брачные классы австралийцев как исходный момент для возникновения рода и наметил основные линии перехода от этой брачно-классовой организации к развитой родоплеменной организации. Таким образом, Энгельс заложил основы научного анализа раннеродового общества австралийцев.

Во-вторых, огромное положительное значение приобретают в этой связи работы ранних авторов, каковы Грей, Эйр, Ридлей, Тэплин, Фай- сон и Хауитт, Керр и др. Эти авторы застали австралийцев живущими на свободе, вне резерваций. Еще свежа была память стариков, рассказывавших о прошлой, ими самими пережитой жизни. Собранный этими авторами этнографический материал должен учитываться в первую очередь, и во всех сомнительных случаях ему должно отдаваться предпочтение.

Вопросы истории австралийского общества — и это третье чрезвычайно важное положительное обстоятельство — давно привлекли к себе внимание советских этнографов. Работы С. П. Толстова, Е. Ю*. Кричевского, С. А. Токарева открыли новую страницу в австраловедении. Авторы этих работ разоблачили антинаучные построения буржуазных исследователей «культурно-исторической» и функциональной школ в области современной австралийской этнографии, подошли к анализу австралийского материала с позиций марксистско-ленинской науки и предложили новую, принципиально правильную трактовку ряда основных институтов (экзогамии, брачных классов, классификационного родства и т. д.). Советская школа в этнографии и в данной области сказала свое веское слово. Научное исследование немыслимо без учета того огромного вклада, который внесли в австраловедение советские этнографы.

В настоящей статье мы пытаемся объяснить возникновение австралийских брачных классов с позиций изложенного выше ноеого подхода к проблеме экзогамии, впервые выдвинутого С. П. Толстовым.

II

Племена Австралии, в силу особых исторических и отчасти природных условий, далеко отстали в хозяйственном и общественном развитии от других народов. В их культуре можно найти пережиточные черты, уводящие нас в далекую первобытность и позволяющие предполагать еще более раннее состояние, которое эти черты породило. Ранние исследователи нашли в Австралии не только пережитки группового брака (они были найдены и в других местах), но и целый механизм, регулировавший эту форму брака, так называемые брачные классы.

Каждое австралийское племя (по примерным данным, их было более 500) имело свою территорию и отличалось от других племен особым диалектом. Однако австралийское племя (если исключить юго восточные племена) не имело еще племенной организации, вождя племени, племенного совета и т. п. «Нет такого явления, как вождь племени, и нет вообще такого человека, к которому бы этот термин мог быть применен»[7]. Племя очень редко выступало как единое целое, сознание принадлежности к племени было слабо. Племя в Австралии проходило еще ранние стадии своего развития. Размеры племени трудно точно определить, потому что соседние племена не были резко отграничены одно от другого. Туземцы, живущие на границе между разными племенами, иногда относили себя к одному, иногда к другому племени. Диалект одного племени незаметно переходил в диалект другого, так что лингвистические границы также были очень расплывчатыми. Племя насчитывало приблизительно 200—1000 человек.

Племя делилось на локальные группы, насчитывавшие от 30 до 100 человек. Каждая локальная группа имела свою территорию (часть племенной территории). Все, что находилось на этой территории, принадлежало в равной мере всем членам локальной группы. Локальная группа имела своего главаря и совет взрослых мужчин. В хозяйственном отношении она была совершенно самостоятельной. Для производственных целей (охоты и собирательства) локальная группа делилась на несколько более мелких семейных групп, состоявших обычно из нескольких братьев с их родителями, женами и детьми (женщины, выходя замуж, переходили в локальную группу мужа). Каждая из таких семейных групп передвигалась в поисках дичи, питательных корней и растений отдельно от других семейных групп. Молодые мужчины при этом охотились на кенгуру, эму и т. д., а старики, женщины и дети занимались собирательством. В общем стойбище локальной группы эти семейные группы собирались вместе, иногда через 3—4 дня, заранее условившись о месте стойбища.

Эта простая структура австралийской локальной группы, целиком вытекавшая из условий хозяйственной деятельности австралийцев, усложнялась рядом других явлений, которые, на первый взгляд, с хозяйственной деятельностью никогда не имели никакой связи. Таковыми являлись в первую очередь брачные классы.

Каждая локальная группа включала в свой состав лиц двух брачных классов. Так, например, у южных аранда, имевших четыре брачных класса — Панунга, Бультара, Пурула и Кумара, локальная группа состояла либо из лиц Панунга и Бультара, либо из лиц Пурула и Кумара. У карие- ра (Западная Австралия), с четырьмя брачными классами—Банака, Бурунг, Пальери и Каримера, локальная группа состояла либо из лиц Банака и Пальери, либо из лиц Бурунг и Каримера и т. д. Лица, входившие в состав локальной группы, распределялись внутри ее по брачным классам в зависимости от поколения. А так как брачных классов в каждой локальной группе было всего два (в том числе и у племен, имевших систему восьми брачных классов), то отсюда следовало, что лица первого и третьего поколений принадлежали всегда к одному брачному классу, второго и четвертого поколений — ко второму.

Брачный класс был экзогамным. Между лицами двух брачных классов, входивших в состав одной локальной группы, браки также не могли иметь места. Локальные группы также были экзогамными. Таким образом, будучи самостоятельными единицами в хозяйственном отношении, локальные группы оказывались в семейно-брачном отношении лишь частями более сложного целого.

Племя, имевшее четыре брачных класса, делилось на две половины локальных групп, в одну из которых входили локальные группы с брачными классами А и Б, в другую — В и Г. Браки происходили между лицами, принадлежавшими не только к разным локальным группам, но и к разным половинам. Локальные группы выступали здесь как части двух половин, двух первоначальных родов, части единой дуальной организации.

Дуальная организация не была ограничена племенем, выходила далеко за его пределы, имела, теоретически говоря, всеобщий характер. Все население Австралии было разделено по существу на два первоначальных *рода, и мужчина одного из них имел право на всех женщин (с учетом, конечно, брачных классов) другого. Один австралиец рассказывал Файсону, что во всех племенах, где ему пришлось бывать (а он исходил чуть ли не весь континент), он всегда мог найти тот брачный класс, откуда он мог взять себе жену. Австралийский брак, пишет Файсон, «это нечто большее, чем брак группы с группой, внутри племени. Это такой порядок, который охватывает весь континент, делит далеко отстоящие друг от друга племена на брачущиеся классы и дает мужчине одного класса брачные права на всех женщин другого класса, даже если племя отстоит на 1000 миль и говорит на другом языке»[8]. Этот брачный порядок действовал не только в том случае, когда брачные классы у разных племен имели одинаковые или разные названия, но и в том случае, когда самые системы брачных классов были различные.

Правда,в то время, когда началось изучение австралийского общества, племя имело уже известную самостоятельность. Вступать на территорию племени без разрешения его членов было небезопасно. В ряде случаев у австралийцев отмечено даже наличие эндогамных племен, т. е. имела место изоляция племени в области брачных отношений от других племен. Мы считаем племенную эндогамию сравнительно поздним явлением.

Дуальная организация имела у австралийцев самые разнообразные проявления. Люди разных половин считали, что в их жилах течет разная кровь (у одних светлая, у других темная)[9], останавливались на стойбище, отделенном какой-либо преградой (одни — на одном берегу речки, другие — на другом; одни — на холме, другие — у его подножья). Называли одну половину — «наша сторона», вторую — «другая сторона», например у кариера «г^а1 таги» и «Ьа1и таги».

У южных аранда «все индивидуумы принадлежат к одному из четырех делений — Панунга, Бультара, Пурула и Кумара, и в лагере видно, что первые два всегда отделены от двух последних». То же самое, согласно К. Штрелову, имело место у лоритья. Далее, Спенсер и Гиллен сообщают, что люди Панунга и Бультара сражались совместно на одной стороне, а люди Пурула и Кумара — на другой[10].

Локальные группы, принадлежавшие к двум различным половинам дуальной организации, часто встречались, как об этом свидетельствуют источники, и совместно исполняли различные корробори, совершали обряды инициации. Во время этих встреч парный брак, который ко времени колонизации уже господствовал у австралийцев, уступал место браку

групповому. Кроме того, во время этих встреч часто случалось, что женщина уходила от мужа к другому мужчине, молодые люди вступали в брак без согласия родителей и т. п. Обычно такие встречи локальных групп не проходили без драк между мужчинами. Беглый ссыльный Уильям Бэклей, тридцать два года проживший среди туземцев Порт-Филиппа, приводит частые случаи драк («дуэлей») между мужчинами из-за женщин[11]. При встречах локальных групп совершались также обряды инициации, причем инициация юношей, принадлежавших к одной локальной группе, производилась мужчинами и стариками, принадлежавшими обязательно к локальной группе другой половины. Хауитт пишет: «Называя классы (половины.— Н. Б.) для краткости А и В, можно сказать, что это люди класса А, которые инициируют юношей класса В, и наоборот. Класс не может инициировать своих собственных юношей, оба класса объединяются для этой церемонии»[12].

То же самое сообщает Мэтью о племенах каби и вакка[13].

Такова та форма дуальной организации, которая имелась у большинства австралийских племен ко времени прихода колонизаторов.

В итоге, каждое австралийское племя, по мнению Хауитта и Файсона, могло рассматриваться в двух аспектах: с одной стороны, оно делилось на локальные группы («физический» аспект), с другой — на брачные классы («социальный» аспект). Хауитт и Файсон также подчеркивали, что локальные деления совершенно отличны от брачных и подчиняются, как они писали, «совершенно другим органический законам»[14].

С этим заявлением согласиться нельзя, так как выше мы видели, что состав локальных групп связан с делением на брачные классы и с дуальной организацией австралийцев. Поэтому представляется, что мы имеем здесь дело не просто с двумя аспектами австралийского племени, но, ретроспективно, с двумя этапами его истории: более ранним этапом первобытного стада («физический» аспект) и более поздним этапом дуальной организации («социальный» аспект).

Наша задача — идя от этапа дуальной организации вглубь, к этапу первобытного стада, попытаться вскрыть основные черты внутренней структуры последнего и найти в ней корни брачных'классов и дуальной организации.

III

Вопрос о возникновении брачных классов встал в науке уже тогда, когда брачноклассовые системы были либо полностью разрушены, либо серьезно деформированы процессом колонизации. О самом факте существования этих систем стало известно сравнительно поздно. Первыми, кто их заметил, были Грей (1841), Ходжсон (1846), Лейхардт (1847), Бунсе (1865). У них, правда, мы находим лишь отдельные, отрывочные замечания. Некоторые принимали брачные классы за касты, приписывали им различия в ранге. Первое подробное описание системы брачных классов одного из австралийских племен, камиларои, было дано лишь в 80-х годах XIX века Ридлеем и Файсоном, т. е. через сто лет после начала колонизации Австралии. Это же относится и к половинам, по которым распределяются брачные классы. Впервые на них обратил внимание миссионер Шурман (1844), но он не понял их социальной роли, не уловил даже их связи

с экзогамией. Лишь через пять лет после него Грей заметил связь этих половин с экзогамией, но и он не заметил их связи с брачными классами. Исследования Файсона и Хауитта, Спенсера и Гиллена, Вальтера Ротаг Мэтью охватили только районы интенсивной: колонизации и начались слишком поздно. К тому же все эти исследования проходили непланомерно. Не случайно Томас в 1906 г. упрекал английское правительство в том, что оно не отпускает средств на проведение этнографических исследований «на прочной основе». Таких исследований «на прочной основе», хотя бы только материальной, в Австралии не проведено и до сих пор.

Этим объясняется трудность решения вопроса о возникновении брачных классов. Собранный материал крайне недостаточен, отрывочен, противоречив. Обычно различают в Австралии тви ^ида систем: два брачных класса, четыре брачных класса, восемь брачных классов, и усматривают в них этапы единого процесса эволюции: от двух к четырем и затем к восьми брачным классам. При этом, однако, исходят из отмеченного нами выше неправильного подхода к пониманию родства, в основу которого кладется индивидуальное родство.

По мнению Файсона и Хауитта, система двух брачных классов возникла для предотвращения браков между родными братьями и сестрами. Позже Фрезер продолжил это рассуждение следующим образом: система двух брачных классов не предотвращала браков между родителями и детьми, поэтому были созданы еще два брачных класса. Так возникла система четырех брачных классов. И, наконец, переход к восьми брачным классам Дюркгейм связал с переходом от матрилокального к патрилокальному браку.

Фрезер, говоря о запрете браков между родителями и детьми, фактически реконструировал кровнородственную семью. Характерно, однако, что ни он, ни его последователи ни разу не употребили термина «кровнородственная семья» в применении к австралийцам. Это умолчание о «кровнородственной семье» было обусловлено, видимо, следующим: 1) система четырех брачных классов, исключая браки между лицами смежных поколений, разрешает браки между лицами перемежающихся поколений (первым и третьим, вторым и четвертым), что невозможно для гипотетической кровнородственной семьи Моргана; 2) запрет браков между родителями и детьми следует после запрета браков между братьями и сестрами, что опять-таки не согласуется с концепцией Моргана.

Дальнейшие исследования показали, что никакой системы двух брачных классов в Австралии нет. Впервые А. Н. Максимов в 1909 г. показал, что в тех случаях, когда племя делится только на два подразделения (половины), то это не брачные классы, а фратрии. Таким образом, остались две брачноклассовые системы, с четырьмя и восемью брачными классами. Относительно первой из них Е. Ю. Кричевский в 1935 г. правильно заметил, что главная ее особенность не в предотвращении браков между родителями и детьми, а в уравнении перемежающихся поколений. Наконец, исследования Рэдклиф-Брауна в Австралии выявили слишком большое разнообразие брачноклассовых систем, чтобы их можно было разместить на одной эволюционной линии. Тем самым теория Хауитта — Фрезера — Дюркгейма оказалась несостоятельной.

Других теорий, которые попытались бы более или менее исторически объяснить возникновение систем брачных классов, в зарубежной этнографии пока нет. Представители культурно-исторической школы (Греб- нер, Шмидт) относили разные системы к разным «культурным кругам» и на этом успокаивались. Еще более реакционные функционалисты (Рэд клиф-Браун, Элькин) видят в разных системах проявление разных «принципов» (в системе четырех брачных классов — проявление принципа брака с дочерью брата матери; в системе восьми брачных классов — с дочерью дочери брата матери матери) и не задумываются над тем, откуда взялись эти «принципы», или, как они говорят, «законы». Ни те, ни другие не делают ни малейшей попытки проследить конкретную историю систем брачных классов. В частности, функционалисты, эти рьяные защитники колониальной системы, хотя и признают, что коренное население Австралии вымирает в результате колонизации, но все свои научные исследования и выводы строят таким образом, как будто фактор колонизации не оказывал на культуру туземцев никакого влияния. Люди умирали сотнями и тысячами, а их культура якобы не изменялась, она либо существовала в прежнем виде, пока существовал хоть один живой ее представитель, либо исчезала вообще. Такова позиция функционалистов по отношению к австралийской культуре, в том числе и к брачным классам австралийских племен.

IV

При реконструкции более раннего состояния по более поздним фактам необходимо очень тщательно выбирать эти факты. В данном случае целесообразнее всего взять в качестве отправной точки не ту или иную систему брачных классов, а брачноклассовый состав хозяйственного коллектива, локальной группы. Ныне она, как мы видели, экзогамна. Попытаемся заглянуть в то далекое прошлое, когда хозяйственный коллектив еще не обладал экзогамией.

Как указано выше, характерной чертой австралийских локальных групп (у всех четырех-брачноклассовыхи восьми-брачноклассовых племен)[15] является наличие в каждой из них двух брачных классов. При этом лица, принадлежащие к поколениям родителей и детей, входят в разные брачные классы, а лица, принадлежащие к поколениям дедов и внуков, входят в один и тот же брачный класс. Например, у вышеупоминавшихся южных аранда одни локальные группы имеют брачные классы Панунга и Бультара, другие — Пурула и Кумара. Если отец — Панунга, то его сын — Бультара, а сын его сына — опять Панунга. Если мать — Панунга, то ее дочь — Кумара, а дочь ее дочери — опять Панунга.

Уравнение перемежающихся поколений, которое Е. Ю. Кричевский считал основной особенностью австралийских брачноклассовых систем, является одновременно характерной чертой австралийских локальных трупп. Нам представляется, что эта особенность, хотя и в совершенно ином виде, была свойственна хозяйственным коллективам еще до того, как они стали экзогамными и превратились в локальные группы.

В одном, повидимому, очень древнем мифе, записанном у племени аранда, говорится о том, как женщина Панунга отправилась странствовать и встретила по дороге другую женщину, тоже Панунга. Они посетили много местностей. В местности, называемой Алкниара, они остановились, исполнили обряды квабара-ундатта (ко времени записи мифа в этих обрядах могли участвовать только мужчины), и первая женщина сделала второй операцию атна-арилта-кума. Затем они пошли в местность Арилта. Здесь они опять исполнили квабара-ундатта, пошли в местность Ару- румбайя и т. д. Наконец, они достигли местности вблизи Оуэн Спрингс, где вторая женщина Панунга, после исполнения квабара-ундатта, изменила

H. A. БУТИНОВ

свой брачный класс на Кумара и осталась здесь навсегда. Ее имя стало Иллапуринья, что значит «переменившаяся». Первая женщина Панунга пошла дальше и встретила по дороге женщину Кумара. Останавливаясь, в различных местностях, они исполняли квабара-ундатта. Наконец, в одной из местностей женщина Кумара, после священной церемонии, изменила свой брачный класс на Панунга[16].

Таким образом, в этом мифе «О странствованиях трех женщин» повествуется о том времени, когда женщины, после соответствующих обрядов * могли менять один брачный класс на другой, становиться Иллапуринья. То же самое могли делать и мужчины; в одном из мифов повествуется о целой группе мужчин, ставших Иллапуринья. В другом мифе говорится

о              целой группе мужчин Пурула — Кумара, которые изменили свои брачные классы на Унгалла—Умбитчана[17]. Между тем к моменту записи мифов ни женщины, ни мужчины не могли менять своих брачных классов, принадлежали к ним от рождения до смерти. Нетрудно видеть, далее, что в мифе «О странствовании трех женщин» первоначально речь, вероятно, шла об одной женщине брачного класса Панунга, которая сначала перешла в брачный класс Кумара, а затем вернулась обратно в брачный класс Панунга. Переход Панунга — Кумара — Панунга, который к моменту записи мифа проделывался за три поколения (мать — дочь — внучка), она проделала, после соответствующих обрядов, в течение своей жизни. Возможно, что лишь позже туземцы аранда заменили одну женщину этого мифа тремя женщинами. В этом мифе, по нашему мнению, отражено то древнее состояние, когда переход Панунга — Кумара — Панунга проделывался не за три поколения, а за три возраста.

Хозяйственный коллектив в ту отдаленную эпоху делился на две группы. Первую составляли мужчины и женщины, охотники на крупных животных (полового разделения труда еще не могло существовать); во вторую входили старики, дети и подростки обоего пола, не игравшие в охоте на крупных животных основной роли. Под стариками здесь понимаются люди, не способные к активной охоте на крупных животных. Подобного рода старость наступала в ту эпоху весьма рано. Изучение костных остатков неандертальцев показывает, что почти никто из них не доживал до 50 лет. Таким образом, мужчины и женщины, выходя иа группы охотников, далеко еще не были стариками в нашем смысле слова. Они принимали активное участие в хозяйственной жизни — помогали загонять животных, строили временные убежища, занимались собирательством. Несомненно, они участвовали и в половой жизни коллектива.

Два брачных класса, по которым распределяются лица трех поколений в локальной группе, были в первобытном хозяйственном коллективе двумя группами, по которым распределялись лица трех производственных возрастов. Термины, обозначавшие эти производственные группы, не были — и не могли быть — терминами родства. Факту родства еще не придавалось никакого значения. Каждый человек проводил первые годы своей жизни и детство в группе стариков, детей и подростков, затем, по достижении определенного возраста, переходил в группу охотников и стариком возвращался обратно в группу стариков, детей и подростков. Но на этом, по представлениям австралийцев, дошедшим от тех дней, его жизненная история не кончалась. После смерти его «дух» входил в тело женщины,, воплощался в новорожденном, и этот человек вновь жил в группе стариков,
детей и подростков, переходил в группу охотников, возвращался обратно в группу стариков, детей и подростков, после смерти входил в тело женщины, воплощался в новорожденном и так далее, без конца. Переход из одной группы в другую не был пространственно выражен — хозяйственный коллектив был единым. Тем не менее он совершался не произвольно,, а в результате общественного акта, сопровождавшегося определенными действиями, давшими начало обрядам инициации.

Такою рисуется внутренняя структура первобытного хозяйственного коллектива (рис. 1). Следы ее в измененном виде сохраняются и в локальных группах: 1) мужчины-охотники, 2) старики, женщины, подростки и дети. Разница в том, что здесь налицо половое разделение труда, которого в первобытную эпоху еще не было.

Внутренняя структура первобытного хозяйственного коллектива (стада) содержит в себе зародыш системы брачных классов, но только зародыш. Для возникновения брачных классов необходим еще целый ряд крупнейших исторических сдвигов, целый ряд условий, которые появляются лишь позже. Эти условия: постоянная охотничья территория, экзогамия хозяйственного коллектива, половое разделение труда, парная семья.

Процесс появления постоянных территорий довольно хорошо отражен в мифах австралийцев об их предках: предки странствуют, проходят огромные расстояния, затем доходят до определенной местности,

«уходят в землю», и с тех пор эта территория становится территорией данного племени. По преданиям, даже названия племен иногда восходят к этому факту.

Когда предки яральде достигли места своей постоянной территории, они спросили: яраваланган? (куда мы теперь пойдем?). Отсюда, согласно мифу, их название — яральде. Когда то же произошло с предками тангаланун, они спросили: тангаваланган? (куда мы пойдем?). Отсюда их название — тангаланун.

Коренные изменения производительных сил и производственных отношений, приведшие к появлению постоянного по людскому составу первобытного стада и постоянной территории, повлекли за собой коренное изменение семейно-брачных отношений. Возникла дуальная организация, для характеристики которой австралийская этнография дает очень много данных. Вопрос о том, как возникла дуальная организация — путем ли распада хозяйственного коллектива на две половины, или путем соединения двух хозяйственных коллективов в единое целое,— может иметь значение лишь в том случае, если мыслить хозяйственный коллектив на стадии первобытного стада как нечто постоянное и по величине, и по людскому составу. Но на деле, как мы можем предполагать, это была вечно меняющаяся охотничья группировка, которая могла объединять в одно время сотни людей, а в другое —лишь десятки человек.

Основной вопрос — это вопрос о возникновении экзогамии.

Для первобытного стада были характерны неупорядоченные половые отношения, промискуитет. Каждый мужчина имел право на каждую женщину и, осуществляя это право, отнимал ее у других мужчин. Никаких брачных правил не существовало. В области половых сношений неизжитое наследие дочеловеческого состояния сказывалось, вероятно, наиболее сильно, расшатывая и подчас разрушая первобытное стадо. Затем, когда хозяйственный коллектив стал иметь постоянный людской состав, стал

обладать постоянной территорией, возникла и настоятельная потребность в том, чтобы половые сношения внутри коллектива были исключены раз и навсегда. И эта радикальная мера была проведена в жизнь. Более гибкие меры, например, образование прочных брачных пар для предотвращения распада коллектива, на этом этапе были еще немыслимы. Процесс исключения половых сношений внутри коллектива проходил, вероятно, мучительно, принимая подчас весьма жесткие формы. Прошли, вероятно, десятки тысяч лет, прежде чем коллектив стал экзогамен, превратился

в первоначальный род. Смерть— таково у австралийцев обычное наказание за нарушение экзогамии.

«Имеются веские основания полагать,— писал Керр,— что когда континент был занят (австралийцами.—

Н.              Б.) только частично, побеги из племени были частым явлением и что те, кто убежал, уходили в незаселенные пустынные места и там поселялись. Я не сомневаюсь в том, что туземцы р. Дарлинг и нариньери, а также племена бангеранг обязаны своим происхождением поселениям такого рода»[18]. Возможно, что -часть этих побегов была следствием нарушения экзогамных правил. В фольклоре сохраняются указания на то, что основатели того или иного племени были близкими, кровными родственниками. Так, в измененном, переосмысленном виде фольклор доносит до нас тот факт, что половые сношения между этими основателями племен были запрещены.

В конце концов сужение брачного круга, через целый ряд промежуточных стадий, о которых мы можем только предполагать, полностью исключило половую жизнь внутри хозяйственного коллектива. И это неизбежно привело к возникновению дуальной организации, основным признаком которой является наличие двух хозяйственных коллективов, связанных групповым браком. Каждый коллектив остается с хозяйственной стороны попрежнему самостоятельным целым, с двумя производственными группами. Но со стороны семейно-брачной он становится теперь лишь частью более широкого целого, состоящего из двух коллективов. Так образовался первоначальный экзогамный род. Групповым браком стали связаны четыре производственно-брачные группы (рис. 2).

В связи с экзогамией возникает вопрос о локальности брака. Но цель экзогамии при ее возникновении состояла именно в том, чтобы исключить полностью половую жизнь внутри хозяйственного коллектива. В условиях группового брака невозможна была ни прочная матрилокальность, ии патрилокальность брака. Для этой стадии должен был быть характерен дислокальный групповой брак, при котором мужья и жены находились в разных хозяйственных коллективах. В пользу существования в прошлом такой формы брака свидетельствует роль брата матери как покровителя ее детей. «Это отношение,— отмечает С. П. Толстов,— не могло возник
нуть в условиях ни матрилокального, ни патрилокального брака... Это отношение возникло в той форме общества, где хозяйствующий коллектив составляли мужчины, их сестры и дети этих сестер»[19]. Внутри каждого из хозяйственных коллективов попрежнему происходили переходы лиц разных возрастов из одной производственной группы в другую. При этом лица смежных поколений принадлежали к разным производственным группам (отец и мать — к группе охотников, их дети — к группе стариков, детей и подростков), как это было и раньше. Но теперь мать и отец находились в двух разных группах охотников, а их дети — в одной из групп стариков, детей и подростков, той, которая входила в хозяйственный коллектив матери.

Дети при дислокальном браке принадлежали к хозяйственному коллективу матери. Родство на этой стадии, однако, еще не имело значения, и поэтому члены одного хозяйственного коллектива считают себя связанными друг с другом не родством, а общностью территории, что находит свое отражение в австралийских формах тотемизма. «Производственные связи коллектива, базирующиеся на территории, заменяют кровные связи»[20]. Это обстоятельство заставляет нас смотреть на дуальную организацию как на архаическую форму родового строя, где фактически налицо материнский род, хотя родство по матери (и тем более по отцу) еще не учитывается.

Брачные функции могли отправляться только путем регулярных встреч двух хозяйственных коллективов. Постоянные встречи локальных групп австралийцев для совершения обрядов инициации, обрядов корробори и т. д. восходят, возможно, к этому времени.

В эпоху появления экзогамии и дуальной организации, вероятно, имело место быстрое возрастание численности населения. Но в условиях слабого развития производительных сил это повело не к росту размеров хозяйственных коллективов, а к увеличению их числа. Незанятых земель было много, появлялись новые и новые локальные группы, обособлявшиеся в хозяйственном отношении, но сохранявшие все прежние брачные связи. Каждая из этих локальных групп включала в себя либо классы А и Б, либо классы В и Г. Даже большие расстояния—возникающий лингвистический барьер — не разрушали брачных связей. В этот брачный круг втягиваются, наконец, локальные группы, ответвившиеся от других хозяйственных коллективов. Все население Австралии в конце концов должно было разделиться на два архаических рода, в одном из которых были брачные классы А и Б, в другом — В и Г. Таким образом, признаком архаического рода является еще и тот факт, что он выходил далеко за рамки племени и включал в себя, «теоретически», половину человечества. В идеологии этот процесс шел еще дальше: все явления природы и культуры делились на две половины: одна половина приписывалась одному архаическому роду, другая — другому.

Следующий крупный шаг в развитии общества должен быть связан с возникновением полового разделения труда и парной семьи. Половое разделение труда привело к тому, что производственные группы охотников становились однополыми. Девочки после прохождения обрядов инициации уже не переходили в производственную группу охотников, а оставались в той же производственной группе, что и раньше. Обряды инициации девочек, таким образом, постепенно теряли свое прежнее значение, реду
цировались и свелись в конце концов к подготовке к брачной жизни. Совершенно иначе обстояло дело с подрастающим мужским поколением. Теперь к тому, что мальчики после совершения над ними обрядов инициации переходят в группу охотников, добавилось еще и то обстоятельство, что из среды женщин, которые их воспитывали, онипереходят в .среду мужчин. Обряды инициации мальчиков усложнялись целым рядом довольно мучительных испытаний, мальчик после прохождения обрядов инициации получал новое имя, сам обряд мыслился как смерть и вторичное рождение и т. д. Брачные группы теперь теряют связь с производственной структурой коллектива. Они начинают существовать отдельно от производственных групп в той мере, в какой последние строятся не только по возрастному, но и по половому признаку.

Возникновение парной семьи завершило отрыв брачных групп от производственной структуры коллектива. Парный брак, в отличие от группового, не регулируется возрастом. Он начинается с детства, или, как это иногда бывает у австралийцев, до рождения одного из супруговх, и длится до смерти одного из них. Мужчина, переходя из одной производственной группы в другую, остается в браке с прежней женщиной. Изменение его положения в производственной структуре коллектива не сопровождается, как это было раньше, изменением его положения в брачной системе. Брачные группы стали постоянными по людскому составу, превратились в брачные классы. Они теперь объединяют лиц всех возрастов. Функция различения возрастов переходит возвратным классам, или ступеням. То, что раньше было связано с возрастом и поколением, теперь сохраняется только за поколением. Дочь принадлежит к иному брачному классу, чем мать; дочь дочери—к иному, чем ее мать, но к тому же, что ее бабушка. Появляется, вдобавок к к различению смежных, уравнение перемежающихся поколений (рис. 3).

Теперьчеловек всю свою жизнь принадлежит к одному брачному классу, и не только в течение своей жизни, но и после смерти. Его «дух» теперь должен быть очень осторожен: он должен войти в тело такой женщины, дети которой принадлежат к тому же брачному классу, что и он сам. Штрелов передает рассказ о «духе», который, прежде чем войти в тело женщины, тщательно проверил ее брачный класс. Другой «дух» неосторожно вошел в тело женщины неправильного брачного класса и вынужден был, родившись, изменить свой брачный класс[21].

У

Парная семья привела к возникновению представления о родстве, дала начало понятиям «мать», «отец», «сын», «дочь»и т. д. Так возникла классификационная система родства. «Нет ни малейшего сомнения в том,-— писал об австралийцах Пальмер,— что все их родственные отношения основаны на системе классов... Они считают братьями всех, кто принадлежит к тому же классу, что и они сами» О групповом характере австралийских терминов родства хорошо и подробно пишет В. Рот. «Можно сказать,— заключает он,— что среди всех этих туземцев кровная связь и связь групповая имеют одинаковое нарицательное значение»[22].

Система родства, возникшая на основе брачноклассовой системы после установления парной семьи, отличается от брачноклассовой системы характером своей терминологии. Брачноклассовые термины абсолютны и не изменяются в зависимости от того, кто обращается к данному лицу. Человек брачного класса Панунга будет Панунга для всех — и для людей Панунга, и для людей Бультара, и для людей Пурула, и для людей Кумара, и для чужеземцев. Термины же родства относительны, они изменяются в зависимости от того, кто обращается к данному лицу. Человек брачного класса Панунга будет братом для людей Панунга, но для людей Бультара он будет отцом и т. д.

Система родства и система брачных классов несоизмеримы, они взаимно отрицают одна другую. Соответствие между этими системами можно найти лишь в том случае, если приписать той и другой какой-либо один общий признак, одинаково чуждый обеим. Так именно и поступил Рэдклиф- Браун, дав обеим системам генеалогическую интерпретацию. Каждый термин родства сам по себе имеет двойное значение. С. А. Токарев первый обратил на это серьезное внимание. Он писал по этому поводу: «Итак, австралийские термины применяются в двух смыслах: иногда ими обозначают своих кровных родственников или свойственников, а иногда лиц, принадлежащих к тем же группам (классам, поколениям), как и соответствующие родственники. Термины в обоих смыслах употребляются или те же самые, или несколько измененные»[23]. Таким образом, парная семья привела к тому, что брачные классы начинают выступать как группы родственников. «Все Куби,— писал Т. Лэнс Файсону,— братья друг другу, и все Кубота — их сестры; также Ипаи и Ипата... Если Куби встречает Кубота, которой он до этого не видел и о которой ничего не слышал, они все же обращаются друг с другом, как брат и сестра».

Родство у австралийцев расширено до такой степени, что охватывает всех лиц, приходящих в социальный контакт друг с другом. Нет нужды доказывать, что не все эти лица связаны кровным родством. Если родственные термины и применяются к этим лицам, то только потому, что на этой стадии общественного развития отношения между людьми вообще возможны только тогда, когда они принимают форму родства. Известны также факты, когда в Австралии' люди, жившие в разных частях континента, установив при встрече место одного из них в системе брачных классов другого, считали себя родственниками. Любое отношение могло принять форму родства. У племени курнаи все те, кто прошел одновременно обряды инициации, являлись «братьями». Каждый из них называл жен своих «братьев» своими «женами», а детей их — своими «детьми»[24].

Буржуазные австраловеды утверждают, однако, что термины родства выступают здесь не в своем первоначальном, а в более позднем осмыслении. Сначала, говорят они, эти термины обозначали только кровное родство, отношения индивидуальной семьи; затем значение терминов расширилось и стало классификационным, а потом термины родства якобы стали применяться «неправильно», были перенесены на лиц, никаким родством не связанных. В результате эти «неправильные» значения терминов родства никогда и никем из буржуазных этнографов серьезно не изучались. Был придуман даже особый метод записи систем родства, генеалогический, при котором учитываются только родственные, генеалогические значения терминов и совершенно упускаются из виду их неродственные значения. Ни в одной из систем родства, записанных по генеалогическому методу, нельзя найти ни одного неродственного значения терминов родства. Это — крупнейший недостаток генеалогического метода записи систем родства.

Генеалогическая точка зрения имеет еще и другой недостаток. В саgt;юм деле, признаются ли в самом обществе такого рода отношения, как, например, дочь дочери сестры отца отца? Считает ли общество такое лицо кровным родственником? Не получается ли так, что этнограф выдает лица, не считающиеся в обществе кровными родственниками, за таковых только потому, что он, этнограф, сумел установить между ними кровное родство? Самое общее знакомство с фактами показывает, что дело обстоит именно так. Горный арапеш (Новая Гвинея), снабженный генеалогической схемой, может разработать ее пункт за пунктом, говоря отдельно о каждой линии, и результатом этого может быть очень полная родственная диаграмма. Этнограф, заставивший его проделать эту процедуру, создает себе иллюзию, что арапеш сам все это проделал. Он соберет полную систему родства, но эта система родства может оказаться совершенно бессмысленной.

Поясним это на примере. Этнограф хочет узнать, как называет арапеш дочь дочери брата отца отца. Если прямо спросить: «Как ты называешь дочь дочери брата отца отца?»— арапеш, конечно, ничего не поймет. Поэтому этнограф чертит схему и спрашивает: «Кто твой отец? Кто отец твоего отца? Как зовут его брата? Как имя дочери этого человека? Как имя ее дочери?». Предположим, это женщина по имени X. Теперь этнограф спрашивает: «Как ты называешь X?» Арапеш отвечает: «Я называю ее сестрой». Казалось бы, все ясно. Этнограф записывает, что дочь дочери брата отца отца арапеш называет сестрой. А на деле это не так. Арапеш вместо длинного (для него) генеалогического пути имеет другой, более короткий. К тому же, если он может связать себя с отцом, отца — с его отцом и т. д., то это еще не значит, что он соединил все отдельные звенья этой схемы. Поэтому при ответе на вопрос: «Как ты зовешь X?» — он отводит глаза от схемы и думает только об этом лице. Ход его рассуждений при этом совершенно конкретен. Если брат этой женщины У живет в его деревне, то он называет его своим братом. Этот брат зовет X своей сестрой, поэтому и он зовет ее своей сестрой[25].

В другом случае арапеш прослеживает свое родство с тем или иным лицом, например, от своего отца. Арапеш говорит по этому поводу следующее: «Я думаю о моем отце, и с этой точки зрения я употребляю такой термин». Буквально на языке арапеш это звучит так: «Я помогаю себе моим отцом», что означает, что арапеш называет данное лицо таким-то термином потому, что его отец называет это лицо так-то. К подобного рода «помощи» (отцом, женой, мужем сестры и т. д.) горцы арапеш прибегают в тех случаях, «когда фактическое родственное отношение является смутным»[26]. Получается так, что этнограф и арапеш говорят на разных языках. Этнограф, например, говорит нам, что дочь дочери сестры отца отца арапеш называет так-то. А в действительности этот факт совершенно не имеет места. Такой термин, как дочь дочери сестры отца отца, совершенно бессмыслен для арапеш. Пока эта женщина не будет поставлена в более близкое отношение, арапеш вообще не применяют к ней какого-либо родственного термина.

Приходится констатировать, таким образом, что системы родстЕа, записанные по генеалогическому методу, неверно отражают действительность, искажают ее в угоду предвзятой, а именно — генеалогической точке зрения.

Приведем еще один пример. Рэдклиф-Браун путешествовал по Западной Австралии с австралийцем племени талаиньи. Когда они подходили к какому-нибудь лагерю, австралиец не входил в него, но останавливался в отдалении. К нему из лагеря выходили старики, и начиналось взаимное определение того места, которое пришелец талаиньи должен занять в социальной структуре данного лагеря. «Я присутствовал,— пишет Рэдклиф- Браун,— при двух или трех таких дискуссиях». Абсолютно недопустимо предположение, чтобы в каждом из чужих племен, которые изучал Рэдклиф-Браун, австралиец племени талаиньи имел своих кровных родственников. Тем не менее Рэдклиф-Браун делает это предположение и даже утверждает, что талаиньи не допускался в лагерь до тех пор, пока не устанавливалось его кровное родство с каждым из лиц, находившихся в лагере. Это абсурдное утверждение Рэдклиф-Брауна означает только то, что он до конца верен генеалогической точке зрения и что поэтому, хотя он и присутствовал два или три раза при этих дискуссиях, он ровно ничего в них не понял. Дело в том, что для буржуазных этнографов указанные выше крупнейшие недостатки записанных ими систем родства не являются недостатками. Они стремятся все отношения между людьми в этих обществах свести к отношениям индивидуальной семьи и умышленно закрывают глаза на тот факт, что термины родства имеют здесь значение, которое гораздо шире кровного. Они выдают это значение за результат «неправильного» применения терминов родства. А в тех случаях, где существует стройная система таких якобы «неправильных» значений (система брачных классов), они описывают эту систему отдельно от системы родства.

Перед советскими этнографами стоит задача — решительно сломать эту вредную традицию, выработать новый метод записи систем родства, который фиксировал бы не только систему абстрактных родственных терминов, но и скрытую за ней структуру конкретных общественных отношений.

VI

Парная семья — конечный пункт движения того противоречия между стадной и половой жизнью, которое породило у австралийцев архаический род и систему брачных классов.

Но одновременно парная семья знаменует начало нового противоречия — между родовым принципом в производстве и семейным в потреблении,— тем более острого, что парная семья неизбежно вводит в родовой коллектив членов других родов, чужеродцев. Семейный принцип является одновременно межродовым. Члены разных родов живут теперь совместно на одной территории, а члены одного рода — на разных территориях. Семейный принцип постепенно включает в круг своей деятельности и производство. Движение этого нового противоречия ведет в конце концов к разрушению родовых связей.

В разных исторических условиях движение этого противоречия принимает разные формы. Особенно это относится к локальности брака. Так, у ирокезов, у которых хранение продуктов земледелия в амбарах играло важную роль, мы находим матрилокальный брак, общинное домохозяйство (овачира), в котором господствуют женщины. У папуасов, у которых не было потребности в хранении в амбарах продуктов земледелия (таро и ямс круглый год зрели на огородах), мы находим переход женщины в селение мужа. У австралийцев, у которых переход к земледелию вообще не произошел, матрилокальный брак также не имел места, женщина переходила в локальную группу мужа. Но независимо от той или иной локальности брака у всех этих народов мы находим развитый родовой строй на разных этапах его истории. У австралийцев мы находим начальный этап — переход от архаического рода к родоплеменной организации.

Потеряв в далеком прошлом функцию различения возрастов, перешедшую к возрастным классам, брачные классы утрачивают теперь свою последнюю функцию — различения поколений, поскольку эта функция выполняется теперь системой родства. Брачные классы отмирают. Брачноклассовая перегородка, отделявшая детей от родителей внутри хозяйственного коллектива, рушится. Хозяйственный коллектив превращается в социальном отношении в единое целое.

Этот процесс прослежен Морганом на примере камиларои. У камиларои, помимо четырех брачных классов, существовало шесть тотемических родов, принадлежность к которым определялась по матери. Каждый из родов включал в свой состав лиц двух брачных классов: роды Кенгуру, Игуана и Опоссум — лиц брачных классов Куби и Мури; роды Эму, Черная Змея, Беидикут— лиц брачных классов Иппаии Кумбу. О брачных нормах камиларои говорят те «десять брачных законов», которые Ридлей в 1871 г. сообщил Файсону, а последний — Моргану[27].

На эти «законы» Морган не обратил внимания, между тем они свидетельствуют об очень интересной форме обязательного брака. Согласно этим «законам», допускающим только два исключения, мужчина может вступить в брак с женщиной только одного определенного брачного класса и только одного определенного тотема. Так, например, мужчина Куби опоссум может вступить в брак только с женщиной Ипата эму. Исходя из этих десяти «законов», а также из правила, по которому сын принадлежит к брачному классу отца отца, и из правила, по которому дети принадлежат тотему матери, мы реконструировали схему брачных норм камиларои (рис. 4). Насколько нам известно, это единственный случай двойной брачной цепочки родов. Двойной она является потому, что каждый род делится на два брачных класса.

Таков был своеобразный результат существования у камиларои брачных классов и родов, половин и фратрий, результат переплетения дуальной и родоплеменной организаций. Те же шесть родов, принадлежность к которым определялась по матери, но уже без брачных классов, Хауитт нашел у вотжобалук[28].


  Рис. 4. Двойная цепочка родов у камиларои (по Ридлею)

  

Гораздо дальше процесс перехода к родоплеменной организации зашел у диери и других племен юго-восточной Австралии, имевших, как обычно неправильно пишут, систему «двух брачных классов». В действительности это не брачные классы, а фратрии, каждая из которых состоит из нескольких материнских родов (маду). Здесь нет обязательных браков между определенными родами разных фратрий. Сохраняются только в виде пережитка локальные тотемы (пинтара). И само племя диери — это не просто ряд локальных групп (как, например, племя аранда); это — родоплеменная организация, имеющая свой племенной совет, своего вождя. Вождь (пиннару) племени диери по имени Джалина-Пирамауна, которого лично знал Хауитт, имел более двенадцати пирауру («добавочных жен») и уже настолько выделялся среди рядовых членов племени, что мужчины считали честью для себя получить право на какую-либо из его пирауру[29]. В то время как другие племена свободно брачились друг с другом, у диери такого рода межплеменные браки были, как говорит Хауитт, «государственным делом». Переговоры с другим племенем длились несколько месяцев, в ходе их подносились подарки (копья, бумеранги, щиты, сумки всех видов и т. д.). Вопрос решался окончательно на племенном совете. Если речь шла о том, чтобы отдать девушку в другое племя, с возражением выступали отцы, имеющие неженатых сыновей. Часто племенной совет выносил отрицательное решение, и тогда подарки возвращались обратно[30].

Материнско-родовая организация имела в Австралии к началу колонизации ее англичанами гораздо более широкое распространение, чем это обычно изображается на этнографических картах. Сюда следует отнести не только район двух фратрий с матрилинейной филиацией (юго-восток и юго-запад), но и соседние с ним районы двух фратрий с «патрилинейной» филиацией (на востоке, около Мельбурна, была в действительности мат- рилинейная филиация[31]; на западе, около Элбани, тоже, верЬятно, была матрилинейная филиация, поскольку названия фратрий — те же, что и у племен, обитавших в районе Перта, где была матрилинейная филиация). Сведения о «патрилинейных» фратриях в районе Кимберлея основаны на поздних данных Элькина, собранных в XX веке, к тому же до сих пор не опубликованных. Что касается н-ова Иорка, то Мэтьюс говорит здесь не о «патрилинейных» фратриях, а о четырех брачных классах, распределенных по матрилинейным половинам.

Переходная организация от дуальной к материнско-родовой, типа ка- миларои (с четырьмя брачными классами), имела место не только на п-ове Иорк. Она занимала Новый Южный Уэльс и большую южную часть Квис- ленда. У южных аранда, как об этом свидетельствует Штрелов, была в прошлом матрилинейная система счета происхождения[32].

Связь по женской линии была очень сильна у австралийцев еще в середине XIX века, и лишь условия колонизации привели к ее ослаблению. Один из ранних авторов, Грей, писал в 1841 г.: «Самый замечательный закон — это тот, который заставляет семьи, связанные друг с другом кровью с женской стороны, объединяться для защиты и мести; и когда человек имеет несколько жен, и очень часто все они — из разных семей, то дети его равным образом все распределены между этими семьями, никаких общих связей не существует между ними»[33].

Надо полагать, что к началу английской колонизации австралийцы населяли не весь континент, а только районы, наиболее благоприятные для жизни: северо-восточный район тропических лесов, восточный район лесов умеренного пояса, травянистые пространства юго-востока, в бассейнах рек Барку, Дарлинг, Лачлан, Мэррей, южный район эвкалиптовых лесов, бассейны рек Купер, Эйр, Финк в Центральной Австралии и бассейны рек Гаскойн и Эшбертон на западе, а также юго-западный угол Австралии. Уровень общественного развития австралийцев, вероятно, был неодинаков.

У большинства племен существовала система четырех брачных классов. У ряда племен эта система сосуществовала с системой родов. И, наконец, у некоторых племен эта система полностью уступила место родоплеменной организации.

Продвижение австралийцев в глубь страны, вероятно, имело место и до колонизации. Но продвижение это происходило все же крайне медленно.

Колонизация нарушила этот процесс. Австралийцы в несколько лет потеряли свои лучшие, основные земли и были оттеснены в пустынные районы. Скотоводы в течение нескольких десятилетий вытеснили их отсюда. Только на Северной территории австралийцы, загнанные сюда, были оставлены в относительном покое. Потеря австралийцами постоянных территорий, при слабости их родовых связей, привела к глубочайшим изменениям в их общественном строе.

Как это ни парадоксально, но история австралийцев в конце XVIII — начале XIX века труднее поддается реконструкции, чем их история в эпоху первобытного стада. Дело в том, что для решения этого вопроса необходимы архивные материалы того времени, сведения о карательных экспедициях, о безжалостной «охоте» на австралийцев, о несправедливых судебных решениях, о законах, не делающих чести правительству, и т. д. Англо-австралийские этнографы хранят упорное молчание по всем этим вопросам.

Обратимся к фактам. Сопоставим районы разных систем брачных классов с районами разных темпов колонизации австралийского континента. Три основных различных по темпам колонизации района почти полностью совпадут географически с тремя основными районами различных по структуре брачных систем.

Районы самой ранней и наиболее интенсивной колонизации — это район Сиднея (1788), район Мельбурна и Аделаиды (1836), район Перта и Элбани, район Порт-Дарвина. Здесь уже в середине XIX века имелись промышленные центры, были проложены железные дороги, несколько позже — телеграфные линии.

У племен, обитавших в этих районах, не зафиксировано брачных классов; здесь мы находим либо две матрилинейные фратрии (Аделаида; Порт-Огеста; Перт), либо две патрилинейные (?) фратрии (Мельбурн; Элбани), либо отсутствие фратрий и брачных классов (береговая линия к северу от Перта, до реки Гаскойн; Порт-Дарвин; Аделаида; район между Мельбурном и Сиднеем), либо полное отсутствие сведений об обитавших здесь племенах.              *

Район самой поздней (если не считать Западную пустыню, которая до сих пор не освоена) и наиболее медленной колонизации — Северная территория, от 26-й параллели до северной оконечности континента — Топ- Энда. По существу здесь освоен лишь узкий коридор: постоянные поселения тянутся вдоль телеграфной линии (построена в 1872 г.), пересекающей Северную территорию по 134-му меридиану. В этом районе мы находим почти повсюду систему восьми брачных классов. Область распространения этой системы тянется от 25-й параллели до северной оконечности, Топ-Энда, причем телеграфная линия пересекает эту область как раз посредине. Мы не находим системы восьми брачных классов в этом районе только в непосредственной близости от Порт-Дарвина (нет сведений), в самом дальнем от него восточном углу Топ-Энда, у племени мара (фактически, однако, и у этого племени имеется система восьми брачных классов, только четыре из них не имеют особых названий), и в районе 26-й параллели, в том месте, где соприкасаются северные и южные араыда (у северных— восемь брачных классов, у южных — четыре).

Вся остальная Австралия, за исключением узких береговых полос, представляет собой район средних темпов колонизации. В эти районы колонизаторы, главным образом скотоводы, вторгались постепенно, процесс освоения земель шел равномерно. Колонизаторы шаг за шагом отторгали от туземцев племенные территории, оттесняли туземцев все далее вглубь материка. Это — район больших пространств, без железных дорог, малой плотности европейского населения. Здесь мы находим системы четырех брачных классов.

Совпадение районов различных темпов колонизации континента с районами различных видов брачноклассовых систем вряд, ли можно считать случайным. Что касается племен, у которых не было зафиксировано ни брачных классов, ни фратрий, то они обитали в районах, колонизованных в первую очередь (до 1831 г.), и связь здесь совершенно очевидна: брачные классы и фратрии подверглись разрушению прежде, чем они были замечены. Племена с двумя матрилинейными фратриями и четырьмя брачными классами были частично изучены, но исчезли или были «детрибализова- ны» раньше, чем их культура успела претерпеть какие-либо изменения.

И, наконец, племена Северной территории сменили систему четырех брачных классов на систему восьми брачных классов.

Нам кажется, что именно в событиях XVIII—XIX веков нужно искать корни аномальных брачноклассовых систем и системы восьми брачных классов.

Остановимся на племенах Северной территории. Этим племенам удалось на некоторое время избежать уничтожения, или «детрибализации», и частично сохранить свою культуру, правда, видоизменив ее под влиянием новых исторических условий.

Переход от четырех к восьми брачным классам можно показать на примере аранда. Первый исследователь их Шульце застал у северных аранда брачные порядки, почти тождественные брачным порядкам у южных аранда, у которых было четыре брачных класса. По существу у северных аранда была не одна система восьми брачных классов, а две системы четырех брачных классов, совершенно независимые одна от другой. Но более поздние исследователи Спенсер и Гиллен нашли у северных аранда другие брачные порядки, говорящие уже не о двух независимых системах четырех брачных классов, а об одной системе из восьми брачных классов (рис. 5). Здесь переход от четырех к восьми брачным классам прослеживается совершенно отчетливо[34].

Причины этого перехода, вероятно, те же, что и причины перехода к системе двух матрилинейиых фратрий без брачных классов (см. выше). Система родства установила близкие родственные связи внутри всего хозяйственного коллектива, независимо от брачноклассовых перегородок. В результате два брачных класса, входящие в одну локальную группу, оказались тесно связанными друг с другом. Для обозначения их у северных аранда имеется единый термин «ньинанга». У них есть четыре ньинанга: 1) Панунга — Аппунгерта, 2) Пурула — Кумара, 3) Укнариа— Бультара, 4) Унгалла —Умбитчана[35]. В отличие от племен юго-востока, брачные классы все еще продолжают функционировать и даже переносят свои брачноклассовые порядки на эти ньинанга. В результате австралиец не может теперь взять себе жену из той же ньинанга, откуда происходит его отец, как раньше он не мог взять жену из того же брачного класса. Ему надо искать третью ньинанга. В силу тех же брачноклассовых порядков (двухсторонний брак) выделяется и четвертая ньинанга. Получается четыре ньинанга, восемь брачных классов.

Недавнее происхождение системы восьми брачных классов можно считать очевидным. В связи с этим большое значение приобретает изучение процесса уничтожения австралийцев колонизаторами, изгнания австралийцев с их земель, похождений шаек бушрангеров и т. д. Без учета влияния варварской колониальной политики английского капитализма на коренное население Австралии невозможно до конца понять поздние формы австралийского общества, в том числе и такого института, как экзогамия.  

| >>
Источник: Толстов С.П. (ред). РОДОВОЕ ОБЩЕСТВО. 1951

Еще по теме ПРОБЛЕМА ЭКЗОГАМИИ (По австралийским материалам):

  1. 12.6.1. Австралия (Австралийский Союз)
  2. Где можно найти дополнительные материалы по проблемам психической инвалидности и прав человека?
  3. Баканов Р.П.. Актуальные проблемы современной науки и журналистика: Программа дисциплины, методические указания и материалы к лекциям, 2010
  4. Актуальные проблемы логопедии в трудах ученых XX века. Материалы Международной научной конференции / Науч. ред. Л.С. Мотылева. СПб., 2000. С.3—4.
  5. Н. М. КРАВЧЕНКО, Г. А. ПАШКЕВИЧ НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ МЕТОДИКИ ПАЛЕОБОТАНИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИИ (ПО МАТЕРИАЛАМ ОБУХОВСКОЙ ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ ГРУППЫ ПАМЯТНИКОВ I ТЫС Н. Э.)
  6. А. Л. Журавлев4, И. А. Джидарьян, В. А. Барабанщиков, В. В. Селиванов, Д. В. Ушаков. Психология человека в современном мире. Том 2. Проблема сознания в трудах С. Л. Рубинштейна, Д. Н. Узнадзе, Л. С. Выготского. Проблема деятельности в отечественной психологии. Исследование мышления и познавательных процессов. Творчество, способности, одаренность (Материалы Всероссийской юбилейной научной конференции, посвященной 120-летию со дня рождения С. Л. Рубинштейна, 15-16 октября 2009 г.) / Ответственные
  7. А.А. Лазаревич [и др.]. Беларусь и Россия в европейском контексте : проблемы государственного управления процессом модернизации : Материалы международной научнопрактической конференции, г. Минск., 2011
  8. Может ли журналист знакомиться с материалами уголовных дел, прекращенных в процессе предварительного следствия по основаниям, предусмотренным ст. 5 УПК, и с материалами доследственных проверок?
  9. Материалы по антропологии уйгуров и выбор сравнительных материалов по антропологии различных народов Средней Азии
  10. А. Л. Журавлев5, Е. А. Сергиенко, В. В. Знаков, И. О. Александров. Психология человека в современном мире. Том 3. Психология развития и акмеология. Экзистенциальные проблемы в трудах С. Л. Рубинштейна и в современной психологии. Ру-бинштейновские традиции исследования и экспериментатики (Материалы Всероссийской юбилейной научной конференции, посвященной 120-летию со дня рождения С.Л. Рубинштейна, 15-16 октября 2009 г.) / Ответственные редакторы: А. Л. Журавлев, Е. А. Сергиенко, В. В. Знаков, И.
  11. А. Л. Журавлев1, М. И. Воловикова, Т.А. Ребеко. Психология человека в современном мире. Том 6. Духовно-нравственное становление человека в современном российском обществе. Проблема индивидуальности в трудах отечественных психологов (Материалы Всероссийской юбилейной научной конференции, посвященной 120-летию со дня рождения С.Л. Рубинштейна, 15-16 октября 2009 г.) / Ответственные редакторы: А. Л. Журавлев, М. И. Воловикова, Т.А. Ребеко. - М.: Изд-во «Институт психологии РАН»,2009. - 412 с., 2009
  12. Глава третья. «Основные проблемы феноменологии» и проблема начала
  13. 1.4.6. Проблема вины как ключевая проблема философской антропологии: Сопоставительный анализ
  14. ” Когда проблема становится проблемой" или Личностные корреляты трудностей юношеского самоопределения