<<
>>

М. Б. ЩУКИН Семь миров древней Европы и проблема этногенеза славян

Славяне как самостоятельная этническая единица под именем склавины впервые зафиксированы письменными источниками около 512 г. [521, VII(III), 14—15]. Одна из группировок племен, выступившая позднее как славянская (анты), впервые отмечена в связи с событиями, произошедшими вскоре после 375 г.

[519, 119, 247]. А третья группировка — венеты, :к VI в. уже редко появляющаяся на страницах источников, известна под названием венеды античным авторам I и II вв. [519, 34, 119; 523, 46; 520, IV, 96; 522, III, 5, 19].

Славянские археологические культуры (пражско-корчакская, пеньковская и колочинская), континуитет которых через другие культурные образования, вплоть до эпохи Киевской Руси, прослеживается с достаточной очевидностью, относятся, в. основном к VI—VII вв., и лишь немногочисленные пока памятники позволяют говорить о V в. [330, с. 27; 24, с. 121 — 128; 394, с. 211—212, 26; с. 152, р. 4, с. 178, р. 18, 4; 316, с. 71, р. 46, 9; 71, с. 33—47].

В предшествующее же тысячелетие ход истории в Европе определялся взаимодействием семи социально-культурных массивов, семи «миров». Перечислим их:

Бб

I. Греко-римский, эллинистический, от западных границ римского государства до восточных границ царства Селевкидов, а затем Парфии.

IL Кельтский мир от Британии до Пиренеев и до Карпат.

  1. «Третий мир» варварских племен Центральной, частично Восточной и Северной Европы, включая Скандинавию. Мир «полей погребений» и «лощено-хроповатой посуды». Лишь условно его можно называть германским, потому что исторические германцы середины I в. до н. э. безусловно вышли из него, и в реальности это был более сложный конгломерат, включавший, кроме германцев, целый ряд исчезнувших затем «народов между германцами и кельтами» [453]. Археологически данный мир представлен следующими культурами: ясторфской в узком и широком смысле термина [489, с.
    119—131; 538, с. 87—95], поморской, пшеворской, оксывской, зарубинецкой, пояиешты-лука- шевской, позднее — вельбаркской, черняховской, рядом групп групп «эльбского круга» и многочисленными культурными группами Скандинавии.
  2. Мир культур зоны смешанных лесов Восточной Европы— милоградской, юхновской, днепро-двинской, штрихованной керамики и западнобалтских курганов. Поскольку ареал этих культур достаточно точно совпадает с ареалом балтской гидронимики, их принято считать балтскими.
  3. Мир культур по преимуществу зоны хвойных лесов от Финского залива до Приуралья. На западе это культура каменных ящиков Эстонии и эпинеолитическая культура асбестовой керамики Карелии, редкие рассыпанные памятники с сетчатой керамикой и эпинеолитическая позднекаргопольская культура, затем очень близкая к культурам IV мира дьяковская культура и, наконец, восходящая к ананьинским временам цепочка «вырастающих» друг из друга богатых бронзой культур Приуралья. Поскольку этот культурный мир достаточно точно совпадает с зоной распространения финно-угорской топонимики, его можно считать финно-угорским с включением, возможно, групп лопарей-саами, живущих еще по неолитически.
  4. Кочевнический, скифо-сарматский мир, охватывающий всю полосу степей от Дуная до Тянь-Шаня.
  5. Фракийский мир Карпато-Дунайского региона.

Все названные миры не были моноэтничными. О том, сколь сложна и пестра этническая 'картина первого из них, мы знаем достаточно хорошо. Можно допустить, что и в остальных она была не многим проще. Применяемые к ним этнические этикетки вообще весьма условны, хотя те или иные этносоциальные организмы и группировки племен могли быть центрами культурной иррадиации, придававшей определенную окраску каждому миру, как греко-римляне в первом и кельты во втором.

По всей вероятности, внутри каждого мира и на их границах происходили сложные глоттогенические процессы, вроде тех,

что намечены, например, В. К- Журавлевым: «Праславянский язык, как, возможно, и любой другой язык, вполне реалистично представить себе как изоглосную область, где пространственно- временной континуум более или менее родственных диалектов «разрывают» противоречивые тенденции—свои старые и новые, идущие из эпицентров новых изоглосных областей» [120, с.

173]. Некоторые элементы для детализации этих процессов может дать археология, хотя конкретное изучение балто-славянского взаимодействия сейчас не входит в наши задачи.

В археологическом отношении каждый из миров представляет сложную мозаику археологических культур и групп, но все они объединены сходством структуры, что и позволяет отличать указанные миры друг от друга. Так, в IV и V мирах практически нет чериолощеной керамики, нет мисок, столь характерных для III мира. В лесной зоне Восточной Европы пользовались исключительно груболепными слабопрофилированными горшками и почти ие носили фибул, столь обязательных для костюма представителей III мира. Одни культуры «мисочные» и «фибуль- ные», другие — «горшечные» и «бесфибульные». Жители лесной зоны могли, конечно, пользоваться деревянной столовой посудой, до нас не дошедшей, но и это — свидетельство инострук- турности.

Не будем сейчас подробно сопоставлять все миры друг с другом. Различия их достаточно очевидны. Улавливаемые археологические особенности культуры выражают лишь внешнюю форму, а суть лежит глубже — в разнице природных условий, способах хозяйственной деятельности, в уровне социально-экономического развития, в направлениях связей и т. д., вплоть до психического склада большей части населения.

Вероятно, внутри каждого мира шли процессы, способствовавшие превращению его в единый этнос, но завершиться этим процессам не довелось. Эпоха великого переселения народов взломала, разрушила картину семимирья, разметала частички, и они сложились затем в новую композицию, ставшую основой современной политической карты Европы. Причем теперь славяне выступают как единый культурный мир, достаточно резко отличный от прочих, хотя на первый взгляд в разрушенном сем.и- мирье как будто и было место славянам. Непосредственных их предков (ведь должны же они были находиться где-то в пределах этого разрушенного семимирья) археологи искали в украинской ретроспективной цепочке культур от Черняховской до бе- логрудовской или в польской — от пшеворской до лужицкой.

В последнее время В. В. Седов предложил более сложный вариант, объединяющий оба пути, — через Черняховскую культуру к пшевору, а далее по польскому пути [344].

Для всех этих гипотез, однако, оставалось неразрешимым одно противоречие: последние звенья, «мисочные» и «фибульные» культуры «третьего мира» (черняховская и пшеворская) по

структуре резко отличны от «горшечных» раннеславянских культур. Столь резкая трансформация культурного облика населения мало реальна, а ссылка на общую деградацию культуры после крушения Империи не помогает, так как в тех местах Европы, куда славяне не проникли, преемственность культурной структуры сохранилась.

Более перспективным представлялся обходный маневр П. Н. Третьякова, выводящего славян из зарубинецкой культуры не через Черняхов, а через вновь открытые памятники киевского типа и киевскую культуру [381]. Для смены структуры оказывается достаточно много времени, и цепочка преемственности прослеживается весьма отчетливо. Однако сама заруби- нецкая культура (после (разрешения вопроса о балканском происхождении зарубинецких фибул [161, с. 57—79]) хронологически и территориально так хорошо увязывается с бастарнами Страбона, что в ней трудно видеть прямых предков славян. Бастарны — один из народов «между кельтами и германцами», компонент славянского этногенеза, но не определяющий в облике новых славянских культур.

Структурное сходство «горшечных» раннеславянских культур с культурами IV мира, единодушно считаемых балтскими, подметил И. Вернер и призвал советских археологов «избавиться от чар балтийства» [48, с. 102—115]. Сходство это, действительно, велико, и расположены эти культуры в той далекой от гор и морей, богатой озерами и болотами зоне, где не растет бук, которую специалисты по лингвистической географии считали прародиной славян [392]. Но топонимика здесь балтская, и оформлена она славянскими суффиксами, а это означает, что славяне поселились здесь позже балтов [369]. Балтский барьер преодолеть не просто.

Однако он становится проницаемым, если встать на позицию тех лингвистов, которые считают, что на определенном этапе глоттогенеза существовала балто-славян- ская общность и 'что балтские и славянские языки не являются «братьями», происходящими от одного индоевропейского предка, а скорее, выступают в отношении «отца» и «сына». Причем славянский сын родился у «отца» балта сравнительно недавно, незадолго до появления древнерусских летописей [146, с. 5, 37, 40; 371, с. 4]. Подключение к балтской (или балто-сла- вянской) среде некоего «кентумного» элемента [474, с. 46] превратило часть диалектов в балто-славянские (или славянские). Во время движения групп этого населения на юг и на запад оно окончательно стало славянским, а часть его, вернувшаяся обратно после «дунайского эпизода» славянской истории [229, с. 66— 94; 230, с. 110—172], и придала балтским гидронимам Подне- провья славянское оформление. Таким образом, «чары балтийства» нет необходимости преодолевать до конца. Насколько реален такой ход глоттогенеза — судить языковедам, а археологи могут подсказать возможное время основных вех этого процесса.

За начальную точку отсчёта можно было бы принять события, происходящие где-то в первой половине I в. н. э., а может быть, и более точно — около 49 г. В этом время мощная волна сарматского нашествия прокатилась по степям Украины [414, с. 43—53], захватила лесостепь :и изменила структуру заруби- нецкой культуры. Сгорели зарубинецкие городища Каневщиныу в Среднем Поднепровье появились сарматские захоронения, а зарубинецкие могильники перестали функционировать [160, с. 128—140; 219, с. 98].

В это же самое время в Польском Поморье происходит процесс трансформации оксывской культуры в вельбаркскую, в котором принимают участие и выходцы из Скандинавии, готы- амалы Иордана, оставившие могильники типа Одры-Венсёры [514, с. 79—107; 515, с. 135—180; 459, с. 67—79; 418, 6]. Возможно, именно эти процесс заставил двинуться к югу и юго- востоку часть пшеворцев. Их памятники появляются в Верхнем Поднестровье [170].

В 50 г. на территории Словакии встретились конники-языги и «несметные силы» лугиев [523, II, 63], носителей пшеворской культуры.

Под сарматской угрозой носители зарубинецкой культуры ищут убежища у пшеворцев Верхнего Поднестровья, подселяются к ним или укрываются в труднодоступных для конников поймах, или уходят на север, за Березину, и на северо-восток, в Подесенье и Брянские леса. Археологически этот процесс отражается своеобразным явлением — горизонтом Рахны-Почеп. Не были ли эти наследники зарубиниев носителями упомянутого «кентумного» элемента? Они — потомки бастарнов, народа «между германцами и кельтами», говорившего, скорее всего, на языке группы «кентум».

На жителей лесной зоны зарубинецкие беженцы оказывают заметное воздействие: в это же время днепро-двинская культура трансформируется в среднетушемлинскую [380, с. 232—234; 379, с. 18—25] с некоторыми зарубинецкими элементами.

Тот вельбаркский толчок, который вызвал движение пшеворцев к югу, имел и другое направление, восточное. Вельбаркцы заняли Ольштынское поозерье, пограничное с культурой запад- нобалтских курганов [514. с. 85]. В то же самое время курганы близкого облика появляются к северу от основного ареала этой культуры, в Жемайтии, в западной части ареала культуры штрихованной керамики [358, с. 86—88; 504. с. 79—83: 505, с. 72—78; 472, с. 50—52; 473, с. 110—132; 437, с. 56—60]. В последней тоже происходят какие-то потрясения. Горят городища, перестраиваются системы укреплений, возводятся новые [266. с. 15]. Замечено движение «штриховиков» на восток, в зону днепро- двинской культуры [340, с. 70—74], и проникновение их на юг— отдельные находки штрихованной керамики на памятниках горизонта Рахны-Почеп [122, р. 15—17; 364, р. 24, 15, 18, 19; 27, с. 64]. Создается впечатление, что вся территория лесной и ле-

состепной зон Восточной Европы представляет собой некий бурлящий «котел», в котором «завязываются» передвижения, перемещения, сложные социальные процессы и бурные политические события. Этот «котел» можно было бы с достаточным основанием назвать «венедским», потому что именно здесь, к востоку от Вислы, между охотниками-феннами с их «жалким убожеством» и бастарнами «бродят ради грабежа» венеды Тацита [523, с. 46; 471, с. 51—70]. А писал он свою «Германию» как раз в те годы, когда происходили все названные процессы середины— второй половины I в. Под термином «венеды» объединялись, скорое всего, и «штриховики», 'И днепро-двинцы, точнее среднетушемлинцы, и представители горизонта Рахны-Почеп, ^наследники бастарнов, от которых венеды, по словам Тацита, «многое переняли».

Однако процесс культурного воздействия был обоюдным, и •к середине II в. потомки зарубинецкого населения почти полностью утрачивают свои прежние традиции, их культура приобретает структуру, свойственную IV миру, лесной зоне, что отчетливо видно на памятниках типа Грини-Вовки [364, с. 57; 71, с. 108—109].

Затем в начале III в. в связи с начавшимся вельбаркско- пшеворским движением к берегам Черного моря и набегами варваров на Империю складывается Черняховская культура, представляющая собой археологическое выражение многоплеменной полиэтничной «державы Германариха» [416, с. 79—92; 499, с. 135—163]. В ходе движения носители вельбаркской культуры достигали и Посеймья (Пересыпки) [192, с. 33—35]. Сложившаяся обстановка, возможно, заставила консолидироваться жителей юж-ной части лесной зоны — образовалась киевская культура. После победы Германариха над венедами [519, 119] наступило перемирие, что, вероятно, и способствовало возникновению киевско-'черняховской чересполосицы, которую мы наблюдаем на Днепровском Левобережье [363, с. 81—83]. Есть некоторые основания думать, что и на Правобережье ситуация была сходной, хотя соответствующих памятников пока lt;не выявлено. Киевская культура, включая предполагаемый ее правобережный вариант, и является, по всей вероятности, балто-славянским эмбрионом будущего славянства.

В конце IV в. в результате" «кесарева сечения», произведенного гуннами, разгромившими Германариха и взломавшими южную стенку «венедского» котла, ставяие сдвинулись к югу, оторвались от родного балтского лона, пережили младенчество в темном V в. и 'к началу VI в. появились на Дунае уже как носители раннеелавянских культур — пражско-корчакской и пень- ковской. Не участвовавшие в «дунайском эпизоде» носители культур колочинской и Тушемля-Банцеровщина еще достаточно долго сохраняли свое балто-славянское и балтекое, праславян- ское состояние, а затем были поглощены в ходе славянской ко-

лонизации Севера в VIII—X вв. В сложении же летто-литовской группы балтов, археологически представленной культурой бос- точнолитовских курганов, решающую роль, по всей вероятности, играло население, представленное курганами жемайт-ийского типа, в свою очередь, восходящими к курганам западнобалтским [547, с. 30—37].

Здесь намечен лишь проект будущей гипотезы происхождения славян. Она потребует еще много уточнений и конкретизации. Но «а этом «лесном» пути есть возможность объяснить большое число фактов, а ряд верных наблюдений, сделанных ранее на польском и украинском материалах, без особых затруднений впишутся в предлагаемую гипотезу в качестве частных случаев.

<< | >>
Источник: Коллектив авторов. Славяне. Этногенез и этническая история. 1989

Еще по теме М. Б. ЩУКИН Семь миров древней Европы и проблема этногенеза славян:

  1. М. Б. ЩУКИН Семь миров древней Европы и проблема этногенеза славян
  2. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
  3. Глава 26 ПРОТИВОРЕЧИЯ И ТРУДНОСТИ ПРОЦЕССА СБОРКИ СОВЕТСКОГО НАРОДА