<<
>>

Социальная антропология как гуманитарная наука

Вышеизложенный тезис, что социальная антропология является чем-то вроде историографического ремесла, а стало быть, чем-то вроде философии или искусства, в первую очередь подразумевает, что она исследует общества как моральные, а не как естественные системы, что она интересуется не столько процессом, сколько композицией, что она стремится к открытию моделей и закономерностей, а не естественнонаучных законов и что она скорее интерпретирует, чем объясняет явления.

Данные различия имеют не просто словесный, но концептуальный характер. Понятия о естественной системе и естественном законе, извлеченные из конструкций естественных наук, доминировали в антропологии со времен ее зарождения, и сегодня, глядя назад, мы можем заметить, что они лежали в основаниях той самой ложной схоластики, которая приводила лишь к грубым и амбициозным формулировкам. Взгляд на социальную антропологию как на род историографического ремесла, т.е. как на гуманитарную дисциплину, освобождает ее от подчинения подобным, по существу философским, догмам и, как ни парадоксально, дает ей возможность стать истинно эмпирической и в полном смысле слова научной дисциплиной. Полагаю, что именно это и подразумевал Мейтленд, когда он говорил о том, что антропология должна превратиться либо в историю, либо в ничто.

Я заметил, что следствия данного тезиса приводят многих ученых в беспокойство. Беспокоятся они напрасно, ибо из предложения смотреть на антропологию как на род историографического ремесла, а не как на естественную науку вовсе не вытекает, что ее эмпирические исследования и теоретические выкладки должны стать в чем-то менее систематичными. Когда меня спрашивают, в каком направлении, по моему мнению, антропология должна в таком случае развиваться, я отвечаю, что она должна развиваться подобно социальной истории или истории общественных институтов, но не подобно чисто повествовательной политической истории. Если ученый, занимающийся социальной историей, хочет понять, к примеру, существо тех или иных феодальных институтов, он сначала старается изучить их в отдельной европейской стране и составить себе наиболее полное представление о них на конкретном материале этой страны. Затем он переходит к их исследованию в других европейских странах, для того чтобы выяснить, какие черты являются общими для европейской цивилизации, а какие представляют собой местные варианты. Чтобы объяснить варианты, он пытается истолковать каждый из них как отклонение от определенного общего образца. Он стремится, таким образом, открыть закономерности, но не законы.

Разве мы можем претендовать на то, что мы делаем или способны сделать что-то большее в социальной антропологии? Мы беремся за изучение магии или системы родства в простейшем обществе. Если мы хотим расширить наши познания об этих социальных явлениях, мы приступаем к их изучению во втором, затем в третьем обществе и тд. Каждое новое исследование, открывая новые сведения и ставя новые проблемы, выводит нас на более глубокий уровень познания и сообщает нам что-то более важное о тех явлениях, которые нас интересуют. В каждое новое исследование, стало быть, мы вкладываем новое значение и новую теоретическую перспективу. Такое продвижение возможно при соблюдении одного необходимого правила: выводы каждого исследования должны формулироваться так, чтобы они не только перепроверяли выводы предыдущих исследований, но и обновляли общую гипотезу, одновременно переводя ее на язык конкретных задач полевой работы.

Впрочем, мне кажется, что не этой стороной дела вызвано отмеченное беспокойство ученых. Действительно, любой человек, размышлявший над данным предметом, должен согласиться, что ученые, наиболее активно ратовавшие за естественнонаучное понимание антропологии, на самом деле не провели исследований, в чем-то превосходящих работы тех, кто придержи вался противоположного взгляда на вещи. Более того, их исследования вряд ли чем-то отличались по своему типу от исследований противоположной стороны. Беспокойство это скорее проистекает из чувства, что в ту дисциплину, которая не стремится к формулированию законов, а следовательно, к предсказанию и планированию, не стоит вкладывать труда жизни. Я уже указывал, что данный нормативный элемент в антропологии, подобно концепциям о естественном праве и прогрессе, из которых он вытекает, является частью ее философского наследия. В последнее время нам то и дело намекали, что результаты естественнонаучного подхода должны находить применение в общественных и государственных делах, причем в Англии ударение ставилось на колониальные проблемы, а в Америке — на политические и производственные. Более осторожные сторонники данного подхода все- таки замечали, что о прикладной антропологии можно будет говорить только тогда, когда наука продвинется гораздо дальше ее сегодняшнего состояния, но менее осторожные стали делать далеко идущие заявления о сиюминутном применении антропологического знания к общественному планированию. Впрочем, как более осторожные, так и менее осторожные сторонники одинаково оправдывали антропологию с точки зрения ее утилитарного значения. Надо ли говорить, что я не разделяю их энтузиазма и считаю саму изначальную позицию, приводящую к такому энтузиазму, наивной Детальная критика этой позиции заняла бы у меня слишком много времени, но я не могу не высказать одно замечание: история антропологической мысли ясно показала нам, что позитивизм с легкостью приводит к заблуждениям в этике, чересчур хладнокровному научному гуманизму и ersatz religions7, примером чему могут служить Сен-Симон и Конт.

Я хочу завершить данную лекцию, просуммировав основные мысли, которые я пытался в ней изложить, и указав на то, в чем я усматриваю возможное направление развития социальной антропологии в будущем Антропологи, сознательно или неосознанно находившиеся под влиянием позитивистской философии с момента зарождения их дисциплины, явно или неявно стремились — и по большей части до сих пор стремятся, судя по результатам их деятельности, — к доказательству того, что человек представляет собой механизм, а также к обнаружению таких социологических законов, с точки зрения которых можно было бы объяснить, запрограммировать и поставить под контроль действия, понятия и представления человека. Данный подход подразумевал, что человеческие общества являются естественными системами, которые могут быть сведены к небольшому ряду изменяемых величин. Соответственно антропологи брали как модель для своих исследований ту или иную естественнонаучную дисциплину и традиционно отворачивались от истории, которая смотрит на человека с другой точки зрения, сторонясь, в свете накопленного опыта, всяческих формулировок безусловного характера.

Существовала, однако, другая традиция, более древняя, чем традиция мыслителей эпохи Просвещения, с другим подходом к изучению человеческих обществ. В этой традиции человеческие общества рассматривались как системы только в том смысле, что вся социальная жизнь всегда необходимо организована тем или иным образом, ибо человек, являясь разумным созданием, живет в мире, в котором его взаимоотношения с окружающими людьми должны быть упорядоченными и постигаемыми. Разумеется, я полагаю, что ученых, придерживающихся такой точки зрения, отличает более ясное понимание социальной реальности. Так это или не так, их число сегодня возрастает и, вероятно, будет возрастать в будущем, поскольку подавляющее большинство аспирантов, обучающихся сегодня на кафедрах антропологии, имеют общую гуманитарную подготовку, а не естественнонаучную, как это было еще 30 лет назад. В силу данной тенденции я склонен думать, что в скором времени в антропологии произойдет общий поворот к гуманитарным дисциплинам, в частности к социальной истории, истории социальных институтов, истории культуры и истории идей. Но, даже сменив ориентацию, антропология все равно сохранит свою индивидуальность, так как у нее останутся специфические исследовательские проблемы, приемы и традиции. Пожалуй, в течение некоторого времени основное внимание будет по-прежнему уделяться изучению первобытных и простейших обществ, но вместе с тем ліне кажется, что во второй половине XX в. антропология станет гораздо чаще заниматься сложными обществами, особенно обществами Ближнего Востока и Азии, и в системе нашего образования станет дисциплиной, в некоторой мере смежной с востоковедением и дополняющей востоковедение, ибо последнее пока что понимается у нас преимущественно как изучение восточных языков и литературы. Другими словами, антропология обратится к исследованию разнообразных — как современных, так и исторических — обществ и культур неевропейских народов мира.

<< | >>
Источник: Эванс-Причард Э.. История антропологической мысли / Пер. с англ. АЛ. Елфимова ; Ст. А А. Никишенкова. — М.: Вост. лит. — 358 с. 2003

Еще по теме Социальная антропология как гуманитарная наука:

  1. Современная антропология как интегративная наука
  2. 1.Антропология как фундаментальная философская наука
  3. 3.1. Социальная педагогика как наука и как учебная дисциплина
  4. Наука как социальный феномен
  5. Глава 12 СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ И ФИЛОСОФИЯ КАК ТИПЫ ЗНАНИЯ И ПОЗНАВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  6. Тема 1. Социальная педагогика как наука
  7. НАУКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ. ЭТИКА НАУКИ
  8. Глава 5. Социальная психология как наука, ее структура и история становления
  9. Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011
  10. ФИЛОСОФСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ В СОВРЕМЕННОЙ ГУМАНИТАРНОЙ КУЛЬТУРЕ Ю.В. Аленькова
  11. Г. Гереро АНТРОПОЛОГИЯ (НАУКА О ЧЕЛОВЕКЕ) В АРГЕНТИНЕ
  12. § 1. Особенности социально-гуманитарного познания
  13. «ЭПИГЕНЕТИЧЕСКИЙ» ВАРИАНТ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ АНТРОПОЛОГИИ: УЧЕНИЕ О ПРИОБРЕТЕНИИ ЧЕЛОВЕКОМ СОЦИАЛЬНЫХ КАЧЕСТВ 3.4.1. Двоякое понимание источника социально-культурных потребностей человека
  14. Конвенции в социально-гуманитарном знании
  15. 2. Базы по гуманитарным и социальным наукам