<<
>>

V

Почти во всех традиционных государствах основой для воплощения высшего и неизменного принципа чистого политического авторитета служила Корона16. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что без монархической идеи истинное правое движение лишается своего естественного центра гравитации и кристаллизации.
Это легко доказать на исторических примерах, что однако выходит за рамки нашего сюжета. Наиболее показательна в этом отношении ближайшая нам эпоха, когда даже режимы, отчасти сохранившие нормативный традиционный характер, утратили монархическое устройство. В царившей тогда атмосфере даже некогда существовавшие аристократические и олигархические республики незамедлительно оказались бы извращёнными. Причины подобной ситуации коренятся в ещё более далёком прошлом.

Возвращаясь к сказанному ранее об условиях, в которых обычно возникает правое движение, добавим, что оно должно было взять на себя функцию сословия, отличавшегося в прежние времена особой преданностью Короне и являвшегося наряду с ней хранителем идеи государства и авторитета даже в рамках конституционной монархии с представительской системой современного типа («авторитарный конституционализм»).

Таким образом, для достижения поставленных нами целей имеет смысл вкратце рассмотреть отношения, существовавшие между фашизмом и монархией.

Фашизм двадцатилетнего периода17 был монархическим. В подтверждение этому можно привести множество ясных и недвусмысленных высказываний Муссолини о роли и значение монархии.

Он утверждал, что монархический принцип тесно связан как с тем новым значением, которое пытается отстоять за государством фашизм, так и с принципом устойчивости и преемственности, который Муссолини относил то к самому государству, то в более широком, мифологическом смысле к «роду». Он дословно определял монархию как «высший синтез национальных ценностей» и «основополагающий элемент национального единства».

Таким образом, исчезновение республиканских тенденций (близких к социалистическими), существовавших в фашизме до Похода на Рим, можно считать существенным аспектом процесса очищения, облагораживания и «романизации» самого фашизма. Однако, возвращение к республиканской идее во второй период фашизма времён Сало, наряду с усилением «социальных» тенденций, можно оценивать как часто наблюдаемое в психопатологии явление регрессии, возникающее вследствие травмы. Можно понять как законное возмущение Муссолини, вызванное предательством короля, так и влияние чисто человеческих, преходящих и драматических факторов, которые обычно возникают в подобных обстоятельствах, однако, с точки зрения чистых политических принципов это не меняет существа дела. Поэтому, фашизм периода Социальной Республики можно вынести за скобки обсуждаемой темы.

Прежде всего, укажем на то, что Муссолини не «захватывал» власть, но получил её из рук короля, что было равнозначно законному возведению в сан (пусть и прикрытое законодательно в соответствии с духом времени конформистским назначением главой правительства). Однако, с учётом дальнейшего развития событий, фашизм двадцатилетнего периода можно назвать «диархией», то есть сосуществованием монархии и своего рода диктатуры. Именно усиление второй составляющей позволило тогдашним противникам прежнего строя говорить непосредственно о «фашистской диктатуре», тем самым почти целиком исключая монархическую составляющую, как практически не обладавшую никаким значением.

Критиковали систему «диархии» и с иных позиций. В частности те, для кого признание монархического начала стало искажением или отклонением революционной силы начального движения. Впрочем, эти критики не удосужились сказать что-либо внятное относительно того, каковы, по их мнению, должны были стать его истинные цели. Истина же заключается скорее в том, что если бы в Италии существовала подлинная монархия, не просто символизирующая собой верховную власть, но обладающая реальной властью и волей к решительным действиям в любой кризисной ситуации, грозящей крахом государства, не было бы никакого фашизма и никакой «революции».

Другими словами, критическая ситуация, в которой оказалась страна накануне Похода на Рим была бы своевременно преодолена путем «революции сверху» (вероятно с приостановлением действия конституции) – единственно возможной революции в рамках традиционного общества – путём последующего сокращения структур, проявивших себя неэффективными. Но поскольку ситуация сложилось иначе, пришлось действовать другим способом. Можно сказать, что король доверил Муссолини и фашизму совершить «революцию сверху», вероятно надеясь тем самым соблюсти принцип «невмешательства», выраженный в правиле «царствовать, но не править», навязанном монарху либеральным конституционализмом.

С точки зрения чистой доктрины нельзя сказать, что диархия обязательно носит смешанный характер как результат некого недостойного компромисса. Она также может иметь традиционное узаконение, типичным примером чего служит древнеримская диктатура. Однако, следует ясно сознавать, что древние римляне понимали диктатуру не как «революционный» институт, но как институт, предусмотренный системой действующего законодательства в качестве временной меры, действующей до истечения чрезвычайной ситуации или решения сложных задач, требующих привлечения всех сил нации. Традиционные (не только европейские) режимы также знали системы двоевластия типа rex и dux, rex и heretigo или imperator (прежде всего, в военном значении последнего слова). Первый воплощал собой чистый сакральный и незыблемый принцип верховной власти и авторитета; второй получал чрезвычайные полномочия в неспокойные времена или для решения особых задач и дел, не подобающих rex по самому характеру его высшей функции. В отличие от монарха, который черпал свой авторитет из чисто символической функции недеяния, имеющей так сказать «олимпийский» характер, dux должен был выделяться особыми личными качествами.

Наконец, подобные системы двоевластия мы встречаем и в более близкие нам времена. Достаточно вспомнить такие имена, как Ришелье, Меттерних, Бисмарк, которые по сути были соправителями своих монархов.

Следовательно, mutatis mutandis, в принципе, любые возражения против фашистской диархии бессмысленны. С другой стороны, Муссолини ни в чём не уронил бы своего достоинства, если бы ограничился ролью великого канцлера, преданного монарху и действовавшего в его интересах. Собственно так он и поступал до образования Империи. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах монархии самой следовало бы более ревностно позаботиться о своих преимущественных правах (вернее, тех, которые были для неё естественны в новом государстве). В системе «авторитарного конституционализма», сложившейся во Втором Рейхе, Вильгельм без колебаний отправил в отставку Бисмарка, «Железного Канцлера», создателя новой единой и могучей Германии, когда тот не согласился с предложенными им мерами. Но при этом он не мешал чествовать Бисмарка как героя и величайшего государственного деятеля немецкой нации.

Поскольку в данной работе мы занимаемся исключительно вопросами доктрины, в нашу задачу не входит оценка причин кризиса «диархии», вызванного ухудшением ситуации в Италии как следствием военных неудач. Строго говоря, с чисто юридической точки зрения Виктора Эммануила III не в чем упрекнуть; следует учесть также наличие дворцового заговора во главе с Аквароне, Бадольо и прочими. Формально, Муссолини был для короля вождём движения, которому его главный орган, фашистский Большой Совет, отказал в доверии, и главой правительства, ранее назначенным им самим, а теперь готовым уйти в отставку. Но недостойной для монарха была ссылка на абстрактные конституционные прерогативы, позволяющие ему умыть руки, прибегнув к нелепой выдумке конституционных либералов, освобождающей короля от ответственности. В тех обстоятельствах куда более важное значение имела иная, неписаная, но именно поэтому более реальная обязанность монарха, должного блюсти верность своему вассалу. Ведь, помимо прочего, в своё время он согласился добавить к династическому гербу – официальной эмблеме Италии – ликторские фасции (подтверждая полное согласие, установившееся в двадцатилетней период между фашизмом и монархией) и предоставил право восстановить пошатнувшийся авторитет государства не правым (почти не существовавшим), но фашистам.

Мы также воздержимся от оценки того, как обошлись с Муссолини, как нарушили слово, данное союзникам («война продолжается») и всех последующих событий.

Однако, мы не можем отрицать того, что те, кто в подобной ситуации отказался от своих обязательств перед монархом и перешёл на сторону правительства Республики Сало, имели на то неоспоримое право. Столь же понятно человеческое, даже слишком человеческое, чувство обиды, заставившее Муссолини поступить так, как он поступил; чему, к вящей славе подрывных сил, мы найдем немало примеров в истории. Мы говорим о тех случаях, когда оправданное возмущение против отдельной личности необоснованно распространяется или смещается на сам принцип (в нашем случае на монархию), простым носителем которого является данная личность. Именно это привело к провозглашению республики, причем республики «социальной», что мы уже сравнивали с обратной регрессией, возникающей как следствие психических травм18. Последовавшие за этим события, отчасти имевшие характер возмездия, привели к окончательной гибели монархии в Италии, скончавшейся без малейшего проблеска величия и трагедии.

<< | >>
Источник: Эвола ЮЛИУС. ФАШИЗМ: КРИТИКА СПРАВА. / Перевод с итальянского В.В.Ванюшкиной. Послесловие Е.В.Петрова. – М.: "РЕВАНШ". – 80 с.: илл.. 2005

Еще по теме V: