<<
>>

АБСОЛЮТИЗМ ПРОТИВ КОНСТИТУЦИОННЫХ ТЕОРИЙ?

Как правило, политическую борьбу в Англии и Франции раннего Нового времени описывают как противоборство двух непримиримых идеологий. Одной из них была идеология абсолютизма, согласно которой власть нисходила свыше и являлась монополией монарха.
Король Божьей милостью был подотчетен исключительно Богу, но не человеческим законам или органам управления. Народ состоял из его подданных, о которых государь заботился, но совета не спрашивал; они были неспособны противиться его власти. Второй идеологией был конституционализм, предполагавший, что власть восходила снизу и разделялась. Король вел переговоры с учреждениями, обладавшими собственными полномочиями. Народ составляли граждане, принимавшие участие в управлении и легитимизировавшие его через процедуру одобрения. Политические обязательства носили контрактный характер: если интересы управлявшего и управляемых разнились, договор расторгался. В наиболее упрощенном и расхожем варианте эти два направления отождествляются с официальными идеологиями Франции и Англии соответственно, хотя вопрос о том, можно ли считать Англию «конституционной» монархией, как до, так и после 1688 года, до сих пор не решен. Этот вариант излагается в школьных учебниках, но с ним можно столкнуться и в более серьезных исторических сочинениях, особенно в произведениях вигов, гордившихся древностью традиций английской свободы. Но разумнее было бы назвать их идеологиями, конкурировавшими внутри каждой страны: во Франции их представляли роялисты и гугеноты, роялисты и судьи парламентов, приверженцы these royale и these nobilitaire\ в Англии — роялисты и сторонники парламента, тори и виги. Достоинство такого подхода заключается хотя бы в том, что народам соперничавших стран не приписывают единства мнений. Нетрудно понять, что в XVIII веке во Франции существовали две официальные идеологии, созданные короной и парламентами. По мнению некоторых исследователей, парламент никогда не принимал «абсолютистскую» идеологию двора и на протяжении последних трех десятилетий существования ancien regime всячески способствовал ее крушению.242 Ему была ближе these nobilitaire orparlamentaire памфлетистов, по мнению которых суверенитет следовало разделить между знатью и королем.
В этом вопросе многое зависит от установки, которую заранее имеет историк. Велико искушение сказать, что сам ancien regime, равно как и его идеология и политика, был обречен на самоуничтожение. И все же кажется невероятным, что высший апелляционный суд короны имел собственный взгляд на конституцию. Теперь мы знаем, что ход дел в парламенте определяли соперничавшие фракции, а королевские министры и чиновники были в основном оттуда вытеснены. Временами парламент наступал на королевские прерогативы, но это было связано с кризисами военного времени, некомпетентностью правительства или малолетством короля. То, что парламент никогда не принимал идеологию «абсолютизма», верно, ибо такой идеологии не существовало. Однако Шеннан и Роджистер утверждают, что парламент боролся до конца, защищая абсолютную монархию и обличая деспотизм. Стычки парламента с короной провоцировались тем, что судьи считали проявлением самовластия, пренебрежения свободами, законами или представлявшими их институтами. Парламент стремился привести конституцию в действие, а не уничтожить ее. Существование так называемых различных взглядов на французскую конституцию объясняется тем, что в пылу противостояния обе стороны нередко делали резкие заявления.243 Историки же принимают их за четкие конституционные максимы. Здесь уместно процитировать речь Людовика XV, которую он произнес в парламенте в 1766 году, когда отнял у судей право налагать вето на королевское законодательство: «Только в моей персоне заключена суверенная власть ... Только благодаря мне одному существуют и отправляют полномочия мои суды... полнота власти, которую они осуществляют моим именем, всегда остается со мной; только мне принадлежит законодательная власть, независимая и неразделимая». Хотя эти слова не были написаны королем лично, в них он позволил чрезмерно упростить представление о своей власти. Использование в данной речи резких и однозначных формулировок должно было оградить королевскую власть от возможных проявлений оппозиции. После пространных вводных фраз эти формулы подчеркивали главное.244 Им предшествовал тщательный анализ тонкостей французской конституции — если, конечно, столь аморфное образование вообще можно строго анализировать.
Заключительные слова вновь указывали на монополию короля в законодательной власти. Это был чисто риторический прием: несмотря на то что только король мог вносить законы на рассмотрение, без регистрации они не вступали в силу. Но поскольку королевские эдикты касались преимущественно государственных вопросов, понятно, что парламент столь же упорно отстаивал свое право вето, как король — свою монополию на власть. Однако до конца никто из них не был прав. И все же ограничения королевской власти, которые создавал парламент, были сильно преувеличены. Монтескье в своем сочинении «О духе законов» (1748) прекрасно охарактеризовал эту позицию. Хотя его часто изображали главным поборником these nobilitaire, он никогда не отрицал, что источником любой власти являлась корона. Кроме того, он настаивал, что мощные «промежуточные корпорации» — то есть знать и парламенты — были необходимы, чтобы оградить свободы от проявлений. Им отводилась роль защитников людей от королевской власти, сходная с ролью палаты лордов в сочинениях Блэкстоуна. Члены парламентов принимали его точку зрения, так как она не предполагала умаления королевской власти. Обычно они признавали существование абсолютной власти и гневно отрицали те нововведения, которые им приписывали. Экеверрия и ван Клей недавно отметили подрывное значение понятия «национальный суверенитет», которое стало девизом тех, кто противостоял короне. Король считал себя единственным воплощением французской нации, что и провоцировало взаимные обвинения. Но как уже было замечено, революционные намерения парламента ограничивались пропагандой. Историки слишком легко поддались иллюзии, которую и стремилось создать правительство и его пропагандисты и которую отрицали парламенты.245 Идея национального суверенитета еще не сформировалась: в конституции нация играла второстепенную роль, за исключением тех моментов, когда ее представлял монарх.246 Наиболее правильным будет сравнить так называемые противоположные точки зрения с двумя сторонами одной медали.
Обе они были задействованы в спорах о политической системе двух стран. Республиканские ценности античности — свобода и участие в политической жизни — были взяты на вооружение гуманистами эпохи Ренессанса. Покок предупреждает нас, что эти ценности сохранили свою значимость и в последующий период развития монархии. В век Руссо их не нужно было реанимировать. Они никогда не умирали. Наоборот, они прекрасно сочетались с ценностями монархическими благодаря деятельности репрезентативных органов.247 Поэтому сочинение Юма «О гражданской свободе» могло содержать апологию абсолютной монархии. «Теперь возможно говорить о цивилизованных монархиях то, что ранее говорилось об одних только республиках, а именно что в них правление определяют законы, а не люди... Собственность там неприкосновенна». Поэтому в раннее Новое время и возникает увлечение идеей гармонии и баланса внутри «политического организма», или государства, которое, в свою очередь, становилось отражением гармонии макрокосма небесных тел и микрокосма духа порядочного человека. Поддержание конституционной гармонии было долгом монарха. Представление о гармонии является важным ключом к пониманию отношения людей раннего Нового времени к власти. Здесь могут оказаться полезными модные сегодня иконографические исследования. Модель порядка легче передать визуально, а не вербально. В эпоху Ренессанса и барокко монархи воздействовали на умы своих подданных с помощью шествий, процессий и праздников не меньше, чем с помощью речей и прокламаций. Гармоничные пропорции королевских дворцов и портретов и возвещали об олимпийском самообладании короля, и демонстрировали его могущество.248 Даже его поведение было частью спектакля: никто не видел, чтобы за семьдесят три года своего правления Людовик XIV хоть раз вышел из себя. Контроль над страстями — главная идея созданного ван Лоо изображения Людовика XV при полных регалиях, спокойного, холодного и отстраненного, хотя это зрелище могло вызвать недоверие у тех, кто знал о пристрастии короля к нимфеткам.
Такой портрет резко контрастирует с тем, что сорок лет спустя воспел Давид: с романтическим образом правителя-героя, Бонапарта, неистовствующего в Альпах на бешеном коне. Столь же красноречивыми были и появления короля.249 Когда монарх посещал город, он присутствовал на ритуальном исполнении государством, обществом и властными учреждениями своих взаимных обязательств. Представители государства первыми выказывали свое верноподданство, символически сдавая королю ключи от города. Затем следовал обмен подарками, подчеркивавший взаимность обязательств. Наконец, государь гарантировал права и привилегии граждан — жителей города. Зрители видели таинства политической вселенной низведенными на доступный уровень провинциального спектакля, что, впрочем, ничем не дискредитировало их смысл. Существование в стране на первый взгляд противоположных идеологий в итоге порождало лишь трения внутри совокупности общепринятых идей, а не борьбу двух систем ценностей. В общей канве политической мысли наблюдалась та же картина. Это заставляет провести некоторые интересные аналогии. Патриотическая оппозиция Людовику XV использовала лозунг «Жизнь, свобода, собственность», протестуя против роспуска парламентов в 1771 году. Примечательно, однако, что, выступая против абсолютного монарха, они пользовались аргументами Боссюэ, его защитника. Моризо, еще один писатель-патриот, обличал режим, вновь повторяя слова Боссюэ.250 Люди были рабами, их жизнь и собственность находились в распоряжении правителя, и единственным законом была его воля. Мишенью «патриотов» был именно деспотизм, а не абсолютная монархия. Если учесть, что большинство людей использовало одинаковую лексику, то менее странной покажется похвала французской монархии в устах критика эпохи первых Стюартов. «Короли Англии, — писал Генри Шервил, — правят монархическим государством, а не сеньорией. В первом рождается свобода, во второй — рабство».251 В этом отрывке содержится намек на характерное для Франции различие между суверенными государями, которые обладали публичной властью, но не могли вторгаться в сферу частного права, и сеньорами, чья власть распространялась и на частную жизнь зависимых людей.
Самым известным защитником такой позиции был Луазо, главный апологет абсолютной власти. Он также восхвалял суверенных монархов и осуждал сеньоров. Элементы абсолютной и смешанной власти совмещались как во французской конституционной теории, так и в английской. Поэтому можно опровергнуть широко распространенное убеждение в том, что абсолютная власть была несовместима с сильным сословным представительством. Уважать свободы подданных означало искать возможности для их защиты и производить изменения лишь с их согласия. Процедуру одобрения не следует рассматривать исключительно как ограничение, накладываемое на королевскую власть: она имела гораздо большее значение. Если бы штаты не представляли элиту (а она, в свою очередь, своих клиентов), монархи оказались бы в замкнутом кругу своих прерогатив, вырваться из которого было невозможно. Правители справедливо считали бы свои права ненарушимыми, но и не должны были бы наступать на права поданных. В противном случае они нарушали вселенскую гармонию и становились деспотами. Некоторые теоретики раннего Нового времени считали такие рассуждения ненужными, впрочем, как и большинство позднейших историков. Если люди той эпохи говорили «абсолютный», значит, они хотели сказать именно «абсолютный». Упрощение было вызвано непониманием сущности абсолютной власти, а именно того, что в любой сфере ее отправлению предшествовали консультации. Англия и Франция были не единственными странами, в которых сосуществовали элементы смешанной и абсолютной власти. Каждая из принадлежавших Габсбургам провинций представляла собой Standestaat, в котором абсолютный правитель разделял власть с сословным представительством. Мария-Терезия открыто возражала против того, что сословные представительства превышали свои полномочия, но отнюдь не против их власти вообще.252 Фридрих II не только публично объявлял о своем подчинении действию законов, но и отмечал те широкие масштабы, в которых его подданные-граждане принимали участие в управлении государством и разделяли суверенитет.253 В 1790-х годах прусские школьники называли свою страну свободной.254 Написанная в 1789 году конституция Швеции приобрела репутацию документа, незаконно восстановившего «абсолютизм». На самом деле в ней говорилось о праве короля объявлять войну, заключать соглашения, даровать помилование и назначать министров, в то время как сословному представительству предписывалось заниматься одобрением налогов. Это приближает шведскую конституцию к определению, которое Блэксто- ун дает конституции английской.
<< | >>
Источник: Хеншелл Николас. Миф абсолютизма: Перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени. 2003

Еще по теме АБСОЛЮТИЗМ ПРОТИВ КОНСТИТУЦИОННЫХ ТЕОРИЙ?:

  1. 11.3. Просвещенный абсолютизм в России
  2. Введение в Особенную часть уголовного права ФРГ (Einfuhrung)
  3. § 15. Судимость
  4. Статья 138. Интеллектуальная собственность
  5. Тема 5. Век просвещения. Российская империя в ХVIII веке
  6. Глава V Специфика национального развития Великобритании
  7. ГЛАВА 1. «РУССКИЙ ТРАНЗИТ» НАЧАЛА ХХ ВЕКА: ИСТОРИЯ ИЗМЕНЕННОГО МАРШРУТА
  8. Глава 19. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ КОНСТИТУЦИОННЫХ ПРАВ И СВОБОД ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА.
  9. Просвещенный абсолютизм в России
  10. Правовые последствия преступления
  11. Акций