<<
>>

У истоков новой науки


Какова в более широком плане ориентация финансистов- политиков? Какова будет их политика, если произойдут те или иные события?
Есть ли у них главный и если да, то кто именно? Если такого человека нет, то, может быть, есть комитет, нечто вроде исполнительного подкомитета правящего класса? Или в роли такого руководителя может выступать любое облеченное доверием лицо?
Если руководство осуществляет подкомитет, то из скольких членов он состоит: 5, 11 или 26? Если такой подкомитет имеется, то где он заседает, в клубе «Линке», «Никербокер» или в одном из роскошных номеров отеля «Уолдорф Асто- рия»? Как он называется, если у него вообще есть название?
Кто является самым главным лицом или руководство осуществляется коллективно? В каких отношениях с точки зрения иерархии находятся Ричард Кинг Меллон, Кроуфорд Гринуолт и, скажем, Дэвид Рокфеллер? Совещаются ли они между собой? Принимает ли участие в этих совещаниях Нелсон Рокфеллер? Участвует ли кто-нибудь еще? Где они совещаются и о чем говорят? Есть ли в их шутках скрытый
смысл, предопределяющий или отражающий развитие событий на внутренней и международной арене? Или обмен мнениями, если таковой действительно имеет место между ними, происходит через их помощников? Другими словами, если предположить, что какая-то процедура обмена мнениями, пусть неофициального, все же существует, интересно знать, какова она?
Ответы на эти вопросы мне не известны. На них должны ответить люди, изучающие финансово-политические империи. Однако отсутствие готовых ответов не дает оснований отрицать то, что происходит в этом очень важном секторе управления страной.
У нас уже есть некоторые выводы и заключения. Мы, например, в состоянии определить, кто именно движется вверх по корпоративной лестнице. Это можно сделать, как утверждают Дигби Бальцель и Осборн Эллиот, на основании принадлежности человека к одному из столичных клубов. Если какого-нибудь вице-президента корпорации, не являющегося членом клуба, вдруг принимают в один из них, мы уже можем с уверенностью сказать, что он находится на пути, ведущем к посту исполнительного вице-президента или президента.
Кроме того, мы знаем, где искать сильных мира сего. Стоит лишь заглянуть в списки членов столичных клубов, и мы найдем в них имена будущих членов кабинета и дипломатов. Расположив клубы по степени их важности, мы знаем, в каком из них нужно искать ту или иную личность в зависимости от ее роли. Кое-кто может поспорить со мной. Некоторые, я уверен, предпочтут клубы «Брук» или «Рэкет энд теннис» клубу «Метрополитен», имея на то веские причины.
Сейчас, как мне кажется, гораздо труднее, чем 35 лет назад, точно определить, где именно расположен центр тяжести во всем этом деле. Может быть, никакого центра и не существует и вопрос о господстве снят с повестки дня или выясняется в ходе бесшумной закулисной борьбы. Идет ли среди финансовых магнатов борьба за власть?
40 лет назад, накануне депрессии и «нового курса» Рузвельта, любой опытный коммерсант с Уолл-стрита мог назвать членов этого внутреннего решающего органа финансовых магнатов и даже расположить их по степени важности: Дж. П. Морган (Уолл-стрит, 23), Джон Д. Рокфеллер (Бродвей, 26) и Эндрю У. Меллон из Питсбурга. Решения, принимавшиеся совместно этими тремя магнатами, неизбеж
но претворялись в жизнь; в числе прочих вопросов они, например, в 1916—1917 гг. приняли решение и о вступлении США в войну.
В одном вопросе им удалось достичь полного согласия: не вмешиваться в дела друг друга, оставаясь в пределах собственной сферы влияния.

Однако влияние Моргана ощущалось далеко за пределами его владений, хотя он не стремился ставить себя выше других. К нему на Уолл-стрит, 23 приходили корреспонденты, чтобы узнать, какие события могут произойти в ближайшем будущем в Вашингтоне, Лондоне, Париже, в Федеральной резервной системе. Если уж здесь ничего не удавалось выведать, то вряд ли они могли узнать что-нибудь в другом месте, хотя иногда Уинтроп Олдрич, президент принадлежащего Рокфеллерам «Чейз Манхэттен бэнк», каким-либо образом намекал на возможное развитие событий.
Но когда говорил Олдрич, корреспонденты понимали, что, хотя он и высказывал свое мнение, оно, безусловно, было согласовано с Большим Джоном — Морганом, которого часто видели ковыляющим вдоль площадки для игры в гольф в Ормонд-Бич и с маниакальным упорством раздающим всем встречным блестящие десятицентовые монетки. Джон Морган II говорил редко. За него это делал Томас У. Ла- монт, «серый кардинал» фирмы, который видел столько аспектов в каждом, даже самом маленьком вопросе, что мог бы, если бы захотел (а чаще всего он не хотел), часами обсуждать его со своими собеседниками. Что касается Мел- лона, то он также редко высказывал свое мнение перед посторонними, если не считать того времени, когда он был министром финансов.
Но дом Моргана на Уолл-стрите, 23 был центром притяжения, на что многие намекали, но никто еще не пытался убедительно доказать. Можно привести следующий пример: в 1928 г. А. П. Джаннини, один из финансовых магнатов Сан-Франциско, наживший огромное состояние, купил у Рэлфа Джонаса контрольный пакет акций нью-йоркского банка «Бэнк оф Америка», существовавшего более сотни лет, заплатив за каждую из 35 тыс. акций из общего количества 65 тыс. по 510 долл. Затем он присоединил к своим финансовым владениям «Бауэри Ист-Ривер нэшнл бэнк» и «Ком- мершиал иксчейндж нэшнл бэнк», образовав таким образом корпорацию «Бэнкамерика корпорейшн» как филиал по страхованию ценных бумаг.

Но прежде чем купить «Бэнк оф Америка», Джаннини должен был заручиться поддержкой Моргана. Я не стану покупать акции, пока не получу согласия Моргана, — заявил он своему посреднику. Это я могу устроить, — сказал посредник и действительно организовал встречу Джаннини с Морганом. Я сейчас же поговорю с Сьюардом Проссером и руководителями Федеральной резервной системы, — заверил его нью-йоркский банкир. — Думаю, все будут рады, если вы войдете в здешний банковский круг.
Через некоторое время Сьюард Проссер, председатель Нью-Йоркской расчетной палаты и президент компании «Бэнкерс траст компани», сказал Джаннини: Мы против того, чтобы холдинговые корпорации владели банками. Однако мы будем рады приветствовать вас на Уолл-стрите, если вы согласитесь оставить себе не более 20% акций этой объединенной контролирующей банковской корпорации.
Джаннини ничего не оставалось делать, как согласиться. Но когда он начал распродавать акции, рассказывает его биограф, ему сообщили, что один из ответственных чиновников Федерального резервного банка Нью-Йорка, контролируемого коммерческими банками, от имени председателя этого банка заявил, что его банк не передаст в Управление федеральной резервной системы в Вашингтоне заявку Джаннини на утверждение корпорации, если компания «Банкита- ли корпорейшн» из Сан-Франциско не согласится продать все до единой принадлежащие ей акции нью-йоркского банка «Бэнк оф Америка».
Джаннини тут же отправился в Вашингтон, где в беседе с председателем Совета управляющих федеральной резервной системы Янгом узнал, что управление не имело законного права решать вопросы о слиянии банков. Тогда он прекратил распродажу акций и стал вновь скупать уже проданные. Если вы не выполните нашего требования, — сказал ему компаньон Моргана Фрэнсис Бартоу, когда он возвратился в Нью-Йорк,— мы попросим вас изъять все свои текущие счета из нашей компании. Правильно это или неправильно, а вам придется делать то, что мы вам говорим. Черта с два я соглашусь на это, — возразил Джаннини.— Если вы хотите вызвать меня на драку, я не откажусь помериться с вами силами.
На следующий день, пишет Джулиан Дана, Джаннини
встретился с одним из приспешников Моргана Джексоном Рейнолдсом, бывшим в то время главой «Фёрст нэшнл бэнк». Рейнолдс, с восхищением следивший за карьерой Джаннини, решил предостеречь его. Вы настолько преуспели в делах, что я просто не осмеливаюсь советовать вам, что и как делать,— откровенно сказал он. Как вести свои дела, вы знаете лучше, чем я. Может быть, с вами обошлись дурно, может быть, все законы на вашей стороне. Но если бы я был на вашем месте, я бы подчинился им без единого возражения, иначе вас собьют с ног да еще пройдутся по вас ногами.
На это Джаннини хладнокровно ответил: Вряд ли они одолеют меня, крепкого калифорнийского парня. Если они только сунутся, то трижды пожалеют, что полезли со мной драться.
Несколько лет спустя Джаннини удалось, объединив усилия всех своих вкладчиков, отразить новую попытку Моргана путем сложных махинаций завладеть гигантской корпорацией «Трансамерика корпорейшн» изнутри. Об этом со всеми подробностями рассказывает биограф Джаннини.
Безграничному могуществу Моргана, без согласия которого ни один финансист не принимался в круг финансовых магнатов Уолл-стрита (а добывалось согласие немалой ценой), пришел конец только с появлением банковского законодательства в связи с проведением в стране «нового курса». Благодаря принятым законам контроль над решением основных финансовых вопросов перешел к Управлению федеральной резервной системы в Вашингтоне (тогда как раньше Федеральный резервный банк Нью-Йорка старался обходить его стороной), к Комиссии по делам фондовой биржи и к другим организациям. После этого власть Моргана пошла на убыль, а в свое время она была очень велика.
Так было по крайней мере до тех пор, пока не начал борьбу с банкирским домом Морганов Джаннини и пока не вступили в действие законы, принятые в связи с депрессией и «новым курсом» правительства Рузвельта, которые и подорвали его могущество. Прежде слово Моргана на Уоллстрите и за его пределами независимо от того, что говорили члены конгресса и президент, было законом. Морган пользовался безграничной властью на Уолл-стрите не в том смысле, что был инициатором всех финансовых мероприятий, а в том, что мог наложить вето на любое из них, если
оно ему было не по вкусу. Что касается Меллона и Рокфеллера, то они никогда не вмешивались. И только Джаннини был настолько глуп и вместе с тем везуч, что первый бросил вызов могуществу Моргана, и без того испытывавшего сильное давление со стороны правительства.
Эллиот В. Белл, когда-то работавший в редакции газеты «Нью-Йорк тайме», а позже ставший председателем исполнительного комитета «Макгроу-Хилл паблишинг компани», а затем директором «Чейз Манхэттен бэнк», «Нью-Йорк лайф иншуренс компани», «Нью-Йорк телефон компани» и других крупных компаний, писал в 1938 г.:
«Дом Морганов занимает исключительное положение, а в те дни [до «нового курса»] никто и не оспаривал его право на лидерство. Трудно объяснить, на чем основывается могущество этого дома. Банк Морганов не такой уж крупный по нью-йоркским масштабам. На Уолл-стрите насчитывается больше десятка различных других финансовых предприятий, имеющих гораздо большие ресурсы. Верно и то, что дом Морганов оказывает громадное влияние на некоторые из этих более крупных банков, их так и называют моргановски- ми, но никто доподлинно не знает, в какой мере это влияние можно объяснять финансовым контролем. Капитал Морганов, конечно, весьма велик, но мне кажется, что это не основная причина их могущества. Основу все-таки составляют не столько деньги, сколько их высокая репутация и деловая хватка...
Но вернемся к дому Морганов. Это не только банк, это обширное объединение. Он стал символом Уолл-стрита, который рассматривают либо как хищника, подчинившего себе большинство банков и промышленных предприятий страны и установившего над ними свой контроль, либо, напротив, как полуфилантропическую организацию, благие деяния которой способствуют процветанию крупных банков и корпораций, что в свою очередь помогает обеспечить работой миллионы рабочих, поднимает в цене акции «вдов и сирот» и получаемые ими дивиденды.
Было время, о нем еще помнят многие финансисты с Уолл-стрита, когда финансовые магнаты поднимали панику на бирже, преследуя своекорыстные цели или сводя с кем- нибудь счеты. Джон П. Морган-старший мог вызвать тогда пред свои грозные очи нескольких банкиров и приказать им навести на бирже порядок. Было время, еще совсем недавно, когда правительство, пытаясь разрешить экономические проблемы, обращалось за советом и помощью прежде всего
к ведущим банкирам Уолл-стрита, когда казалось, что Уоллстрит руководил Вашингтоном.
В первые годы депрессии мне часто приходилось слышать от того или иного крупного банкира, что он только что говорил по телефону с президентом Гувером, обсуждая вопрос о том, как наладить экономику страны. Комментируя эти переговоры, банкиры часто довольно нелестно отзывались о президенте».
Хотя Рокфеллеры и компаньоны Моргана предпочитали не вмешиваться и старательно держались подальше от его владений, был все же один случай, пишет Белл, когда Джон Рокфеллер пошел наперекор Моргану, ибо он никогда, в сущности, не любил самонадеянного Моргана-старшего.
Этот выпад против Моргана сделал в 1933 г. возглавлявший тогда «Чейз Манхэттен бэнк» Уинтроп Олдрич, открыто предложив провести именно такие банковские реформы, которые явились ударом в самое сердце финансовой империи Морганов; эти реформы, ставшие впоследствии законом, включали такие важные меры, как отмена совместных инвестиций и депозитных вкладов.
«Бросив открытый вызов банковской системе Морганов,— пишет Белл, — Олдрич продемонстрировал удивительное умение предопределять ход событий. Лишь немногие понимали тогда, что эти реформы, подорвав устои всей банковской системы, нанесут роковой удар престижу и могуществу дома Морганов, после которого он уже никогда не сможет оправиться. Предлагая эти реформы, Олдрич стремился отвести от своей фирмы нависшую над ней опасность расследования со стороны сената и поставить под удар банкирский дом Морганов» [††††].
Все, о чем говорилось выше, было давно, сейчас положение иное. Но тогда встает вопрос: если положение изменилось, что же пришло на смену этому старому закулисному порядку?
Было бы чересчур наивно предполагать, что в настоящее время все нити управления сосредоточены в Вашингтоне, хотя выборные должностные лица обладают теперь, безусловно, гораздо большей властью, чем до проведения «нового курса», тем не менее они еще не в силах положить конец
концентрации все большего числа активов в руках все меньшего числа владельцев. Можно предположить, ибо они против этого не возражают, что это происходит с их молчаливого согласия, и не только это, но и осуществление неофициальной цензуры печатных изданий.
Теперь, после действий, предпринятых президентом Кеннеди и Джонсоном, финансисты-политики, как нам известно, уже не могут диктовать свои цены; они должны заручиться согласием Вашингтона, который, кажется, все больше сближается с финансово-политическими империями, хотят они этого или нет. Финансисты-политики уже не могут устанавливать и размер процентов.
До тех пор пока все идет гладко, это сближение, без сомнения, будет продолжаться, ведь деньги умеют говорить. Но как только обстановка обострится и наступит кризис, тогда каждая сторона станет защищать только свои интересы. Сейчас король и барон, по-видимому, души друг в друге не чают, но, если наступит такое же трудное время, как в период депрессии, вполне возможно, что они будут тянуть в разные стороны, отстаивая различные интересы.
Если такое время действительно придет и финансисты- политики снова столкнутся с правительственными политиками при решении каких-либо сложных проблем, что же произойдет? Если кризис будет не слишком глубоким, то правительственные политики, которые всегда могут прикрыться национальным флагом и взывать к теням великих предков, начиная с Георга Вашингтона, одержат верх. Финансисты- политики сильнее всего в закулисных маневрах. Если же возникнет необходимость открыто обсуждать вопросы, касающиеся всего народа, тогда правительственные политики всегда могут прибегнуть к широким (хотя и временным) чрезвычайным полномочиям, которыми их наделяет конституция.
А что произойдет, если правительственные политики окажутся презренными прислужниками финансистов-политиков, их искренними почитателями? Что происходит с государственными деятелями, раболепствующими перед финансовыми магнатами, показывает нам пример президента Герберта Гувера. Все усилия таких деятелей оказываются тщетными и только усугубляют положение в стране. Рано или поздно (а в интересах всего общества нужно надеяться, что рано) государственые деятели все-таки бывают вынуждены взглянуть фактам в глаза и понять неумолимый ход событий, а

затем предпринимать необходимые шаги в меру своих способностей.
Газеты, которые, как правило, принадлежат финансистам- политикам, контролируются ими и получают от них финансовую поддержку, особенно в виде рекламных объявлений, неутомимо комментируют все, что делают и говорят политические деятели: куда и зачет они едут и даже о чем думают наедине с самими собой. Ни одна, даже мельчайшая подробность не ускользнет от их всевидящего ока. Однако эти же самые газеты никогда не привлекают внимания к своим высокочтимым покровителям — финансистам-политикам. Но то, чего не делают газеты, может сделать какой-нибудь исследователь, не состоящий на службе у корпораций.
Вполне возможно, что в финансовых верхах господствует не маленькая группа магнатов, предписывающая ту или иную политическую линию. Ведущие клубы финансовой элиты функционируют скорее как комитет с очень широким представительством, где ни одна личность не претендует на всеобщее признание за ней верховного руководства. Они функционируют не как открытый Совет Ватикана и не как организация, подчиняющаяся непосредственно папе, а скорее как тайная римская курия, хотя делают это сугубо неофициально. Однако их влияние огромно; оно проникает всюду, подчиняя всех тех, кто свято исполняет папские предписания.

<< | >>
Источник: Ф.Ландберг. БОГАЧИ И СВЕРХБОГАЧИ О подлинных правителях Соединенных Штатов Америки. 1971

Еще по теме У истоков новой науки:

  1. «НАУКИ О ПРИРОДЕ» И «НАУКИ О КУЛЬТУРЕ»: СИСТЕМНЫЙ ВЗГЛЯД Ф.А. Тихомирова
  2. Четвертая ступень в эволюции науки: возврат к более гуманитарному пониманию науки
  3. Философия науки как анализ языка науки.
  4. Политические науки и социальные науки
  5. под ред. В. П. Горюнова. История и философия науки. Философия науки : учеб. пособие, 2012
  6. I. ИСТОКИ РЕВОЛЮЦИИ
  7. Глава I ИСТОКИ
  8. ПОИСК истоков
  9. Мифы «новой хронологии»
  10. К новой Европе?