<<
>>

ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И РАБОЧИЙ КЛАСС

Нам остается показать, каковы были первые действия промышленной революции на условия труда и судьбу рабочего класса. Для этой цели недостаточно противопоставить картине промышленной аристократии картину фабричного пролетариата.

В самом деле, внимание наше должно быть направлено не на одну только фабрику, но и на то, что происходит рядом с нею и кругом нее. Масса ручных рабочих, хотя и оставалась еще долго вне крупной промышленности, испытала на себе тем не менее уже с самого начала ее всемогущее влияние.

I На первых порах это влияние было предметом страха. Известно, какие чувства недоверия и злобы вызвало среди рабочих появление машинного производства. Их борьба против машин и вообще против всех технических нововведений представляет наиболее известный эпизод всей этой истории. Она не составляет, впрочем, факта, наблюдаемого только в известную эпоху или в известной стране: надо ли напоминать о столь часто приводившихся примерах разрушения паровой лодки Папина лодочниками Фульды или Жакардова станка лионскими ткачами? Даже в наши дни, несмотря на новые привычки,, созданные длинным рядом изобретений и усовершенствований, преобразование промышленного оборудования встречает еще со стороны рабочих известное противодействие, которое не должно удивлять нас1363. Сколько раз их поведение было осуждаемо во имя прогресса и здравой политической экономии! Сколько раз оно вызывало вопли о невежестве и варварстве! А между тем оно как нельзя более естественно: так как все достояние рабочего заключается в его рабочей силе и профессиональной ловкости, то все, что имеет тенденцию обесценивать ту или другую, лишает его части его собственности. Главная выгода машины и ее оправдание (raison d'etre) состоит в достигаемой благодаря ей экономии рабочих рук; но в этой экономии рабочий с полным правом может видеть экономию, сделанную за его счет. Классический ответ на это популярное возражение заключается в том, что, понижая цены, машина дает, мол, толчок большему потреблению; увеличение спроса ускоряет развитие промышленности, и, в конечном итоге, человеческий труд не только не устраняется, а напротив, находит в расширенных и более многочисленных мастерских более широкое приложение, чем когда-либо раньше.

Но это рассуждение, правильность которого подтвердил потом долгий опыт, превосходило уровень понимания рабочих, когда они впервые столкнулись с машинами. Их единственная мысль была та, что им предстоит борьба с сокрушительной конкуренцией, что многие из них лишатся занятия, что во всяком случае их заработная плата упадет. И эти страхи не всегда были такими пустыми, какими их легко могут счесть, когда вместо ближайших последствий машинного производства рассматривают весь ряд его результатов по истечении столетия с лишним. Если своим, соединенным с насилиями противодействием рабочие ставили помехи прогрессу и шли против общего интересат без всякой выгоды для самих себя, то следует ли в этом винить исключительно их неразумие и грубость? Не падает ли вина скорее на социальный строй, при котором увеличение производства может сопровождаться, хотя бы и в течение короткого времени, увеличением нужды среди производителей; на строй, при котором изобретения,, долженствующие облегчить тягость человеческого труда, на самом деле делают для трудящихся жизнь более трудной?

Рабочие не понимали еще тогда истинной причины своих страданий. Одно лишь они видели: машины угрожали отнять у них средства к существованию. Отсюда они сделали вывод, что надо разрушить машины. Мы не будем возвращаться здесь опять к отмеченному раньше факту непопулярности изобретателей и к преследованиям, жертвой которых они были. Некоторые из них бьїли сами недалеко от того, чтобы разделять мнение или, если угодно, предрассудок рабочих.

Лауренс Эрншоу, построив десятью годами раньше Харгревса бумагопрядильную машину, тотчас же разбил ее: он не хотел, говорил он, лишить бедняков их хлеба1364. Но такое бескорыстие, в основе которого лежал притом неправильный взгляд на дело, представляло собой факт редкий, если не единственный. Насилия против изобретателей причинили в общем больше вреда их личностям, нежели их идеям. Механическое оборудование отвечало реальным и настоятельным экономическим потребностям; оно открывало сверх того перед лицами, располагавшими необходимыми капиталами для основания предприятия, несравненные шансы прибыли и даже богатства.

После тщетных нападений на изобретателей, рабочие встретились лицом к лицу с классом промышленников, заинтересованным в поддержании и расширении машинного производства. Их инстинктивный порыв остался тот же: двинуться на фабрики и разбить машины.

Уничтожение орудий труда было обычным эпизодом бурных забастовок задолго до появления машинного производства. Но когда вязальщики чулок, бунтуя против фабрикантов, разбивали вязальные станки, то это делалось не с целью запретить их употребление. Озлобление рабочих было направлено не против самих станков, а против тех, которые владели ими: они разрушали станки, как собственность алчных капиталистов, взимавших с них несправедливый побор в виде frame-rent. Кроме того рабочие громили одинаково орудия труда и товары—обстоятельство, ясно показывающее их намерения. Ткачи неоднократно бывали приговариваемы судами к наказаниям за то, что они рвали на части или сжигали материи либо в мастерской, где они работали, либо насильно врываясь в чужие дома1365. Совершенно иной характер носили бунты против машин, начиная со второй половины XVIII в.

Первый закон, изданный специально для подавления их, относится к 1769 г. Несколько времени перед тем механическая лесопилка близ Лаймгоуза, построенная по образцу лесопилок, существовавших в Голландии, была взята приступом и разрушена толпой1366. Под впечатлением этого инцидента, разыгравшегося у самых ворот Лондона, и был вотирован упомянутый закон. Почти в то же время рабочие Блакберна разбили вдребезги дженни Джемса Харгревса и вынудили последнего бежать в Ноттингем. Умышленное разрушение здания, в котором помещаются машины, одним лицом или «незаконным и мятежным» скопищем было квалифицировано как felony; виновные в этом деянии подлежали каре, установленной для поджигателей, т. е. смертной казни1367. Эта драконовская мера не помешала возобновлению беспорядков, становившихся все более частыми и серьезными, по мере того как распространялось употребление машин. В 1779 г. движение это приняло в области особенно быстрого развития машинного производства, т.

е. в графстве Ланкастер, тревожные размеры. Веджвуд, как раз в этот момент находившийся в районе, где вспыхнули беспорядки, оставил нам в своей переписке рассказ, имеющий ценность показаний очевидца: «По пути сюда (в Больтон), после того как мы проехали Чоубент, мы встретили на дороге толпу в несколько сот человек. Я думаю, что их было не менее пятисот. На наш вопрос одному из них, по какому случаю они собрались в таком большом числе, они ответили нам, что только что разбили несколько машин и собираются сделать то же во всей округе. Таким образом, здесь предупреждены, что на завтра надо ждать их посещения; окрестные рабочие собрали уже все оружие, какое только могли достать, и заняты отливкой пуль и приготовлением запасов пороха, чтобы завтра утром начать атаку. Известие это принес только что сэр Ричард Клейтон1368; он находится сейчас в городе, чтобы столковаться с жителями относительно средств, необходимых для их обороны. Мне кажется, что они решили послать немедленно в Ливерпуль и просить о присылке части расквартированных там войск»2. Веджвуд встретил только авангард мятежников. «В тот же день, после полудня, они напали на большую фабрику, расположенную близ Чорлея и устроенную по системе Аркрайта, который является одним из ее владельцев. Расположение здания не позволяло им подойти к нему иначе, как через узкий проход; благодаря этому директор фабрики имел возможность при помощи соседей отразить нападение и спасти на этот раз фабрику. Двое из нападавших были убиты на месте, один утонул, несколько человек ранено. Толпа не имела огнестрельного оружия и не ожидала такого горячего приема. Люди эти были выведены из себя и поклялись отомстить. Они провели все воскресенье и утро понедельника в собирании ружей и боевых припасов... Углекопы герцога Бриджватерского присоединились тогда к ним, затем еще другие рабочие, так что число их дошло, говорят, до 8 тыс. Эти 8 тыс. человек двинулись с барабанным боем и развернутыми знаменами на фабрику, от которой их отогнали в субботу.
Они нашли там сэра Ричарда Клейтона во главе стражи из 50 инвалидов. Что могла поделать кучка людей против этих тысяч исступленных? Они, т. е. инвалиды, вынуждены были отступить и играть роль зрителей, в то время как толпа разбивала вдребезги оборудование, ценность которого исчисляется в 10 тыс. ф. ст.1369 Так прошел понедельник; во вторник утром, раньше чем покинуть Больтон, мы слышали их барабанный бой приблизительно в двух милях от города. Их нескрываемое намерение заключается в том, чтобы захватить город, затем Манчестер и Стокпорт, двинуться оттуда на Кромфорд и разрушить машины не только в перечисленных местах, но и во всей Англии»4. В Кромфорде Аркрайт приготовился уже к обороне1370. Такие же беспорядки произошли одновременно в нескольких пунктах; фабрика набивных тканей сэра Роберта Пиля в Олтгеме была взята приступом, машины разбиты и брошены в реку1371.

Беспорядки были подавлены быстро и энергично; посланные из Ливерпуля войска без труда рассеяли бунтовщиков. Некоторые были схвачены, преданы суду и приговорены к повешению1372. Но большинство осталось безнаказанными. Общественное мнение относилось к ним снисходительно;чтобы не сказать сочувственно; средний класс по духу ли рутины или из опасения, что понижение заработной платы будет компенсироваться соответственным увеличением уплачиваемого им налога в пользу бедных1373, обнаруживал почти такую же враждебность к машинам, как сам рабочий класс. Когда в деревне Меллор священник намекнул во время проповеди на недавние беспорядки и, в видах назидания прихожан, укоризненно отозвался о них, то один старый иомен поднялся с места и сказал злополучному проповеднику: «Вы лучше поступили бы, господин пастор, если бы следовали своему тексту, а не путались в эти мирские дела»1374. Напротив, мировые судьи графства на своей четвертой сессии в Престоне вотировали резолюцию, определенно высказывавшуюся против популярного предрассудка: «Изобретение машин, —гласит резолюция,— было благодеянием для всего края; уничтожить их в одном графстве значило бы просто вызвать перенесение их в другое, а если бы они были запрещены во всей Великобритании, то это ускорило бы лишь введение их в других странах к великому ущербу британской промышленности»6.

За беспорядками 1779 г.

действительно последовали шаги, имевшие целью добиться законодательным путем запрещения прядильных машин. Прецеденты в этом направлении имелись. Так, закон 1552 г. запретил применение механического выщипывания узелков из сукна (gig mill)1375; королевская прокламация 1623 г. помешала введению машины для производства иголок1376. Эти меры, гармонировавшие с властным духом старого промышленного законодательства, имели своей целью не столько защиту труда, сколько обеспечение добротности изделий, ибо предполагалось, что она подвергается опасности, если в традиционные приемы производства будут внесены какие бы то ни было изменения. В петиции, поданной палате общин в 1780 г., бумаго прядильщики ссылались именно на этот устарелый аргумент1377. Но он не произвел большого впечатления. Большее основание имели их жалобы на безработицу и понижение заработной платы1378, но они могут объясняться общим угнетенным состоянием дел вследствие войны с американскими колониями1379. Комиссия, которой поручено было рассмотреть петицию, отвергла ее, опираясь на те же соображения, какие были высказаны судьями Ланкашира1380.

Одновременно в Манчестере появилась брошюра, принадлежавшая перу одного из этих судей, Дорнинга Расботама, но подписанная псевдонимом «друг рабочих»1381. Он пытался разъяснить рабочим истинный характер кризиса, от которого они страдали, и изображал его как нечто по существу преходящее. «Всякий промышленный прогресс, вызываемый машинами, влечет за собою на первых порах неприятные последствия для отдельных лиц... Лет десять тому назад, когда впервые появились дженни, люди пожилые, дети и вообще все, кому трудно было научиться обращению с новым оборудованием, страдали в течение некоторого времени». Разве изобретение книгопечатания не имело своим первым последствием разорение промысла переписчиков? «Каков смысл этих смут, этих мятежных движений, свидетелями которых мы недавно были? Каков смысл этих петиций в парламент, требующих запрещения или обложения машин? Было бы столь же разумно потребовать, чтобы нам отрубили руки или перерезали горло»1382.

Быстрое развитие хлопчатобумажной промышленности и соответственное увеличение ее рабочего персонала значительно способствовали распространению этих новых идей. Враждебное отношение к машинам, существовавшее среди рабочих этой отрасли промышленности, не преминуло уступить место диаметрально противоположному чувству1383. Дольше оно держалось в шерстяной промышленности, преобразование которой совершалось более туго. Насилия вроде тех, театром которых был Ланкашир, неоднократно имели также место в Вест-Райдинге и в юго-западном районе. В 1796 г. пришлось рас- ставить военный гарнизон в некоторых прядильнях Йоркшира; введение механической ворсовальной машины в 1802 г. вызвало серьезные беспорядки в графствах Вильтс и Сомерсет1384. Эти беспорядки, за которыми неизменно следовали кровавые репрессии, часто повторялись в критические годы борьбы с Наполеоном, особенно после объявления континентальной блокадьг. Знаменитые страницы романа Шарлотты Бронте «Shirley», где описано нападение толпы на прядильную фабрику, сохраняют память об этих бурных годах1385. Однако по мере того как мы подвигаемся дальше в этом периоде, где перекрещивается и смешивается столько событий, факты становятся настолько сложными, что для правильного истолкования их потребовалось бы специальное и более глубокое изучение вопроса. Движение луддитов, которое в 1811 и 1812 гг. повергло в панику промышленные округи центра и заставило серьезно всполошиться министерство лорда Ливерпуля, всего менее можно считать бунтом против машинного производства: в то время как на севере Англии стригали сукна нападали на машины, в которых видели причину понижения их заработной платы, вязальщики чулок в центральных графствах1386, разбивая станки, употребляли просто свой обычный способ борьбы с промышленниками1387. Те и другие страдали прежде всего от исключительного положения, созданного затянувшейся войной с Францией, от препятствий, поставленных свободному расширению британской торговли континентальной блокадой, строгое применение которой начинается с 1810 г., от недостатка продовольственных средств, вызванного трудностью их подвоза, и от обусловленного этим вздорожания жизненных припасов. Эти местные бунты, чуть не вошедшие в связь друг с другом и не развившиеся в своего рода рабочую жакерию, не принадлежат исключительно истории крупной промышленности1388.

Одновременно с возобновлением бунтов против машин были предприняты опять ходатайства перед парламентом, в бесплодности которых успели уже раньше убедиться рабочие хлопчатобумажной промышленности. В 1794 г. чесальщики шерсти подавали петицию против употребления шерсточесальной машины Картрайта. Искусно составленное прошение встретило сначала довольно благоприятный прием, но предприниматели тотчас же выдвинули неотразимый аргумент высшего интереса промышленности, тождественного с интересом всей страны. Естественно, что фабриканты вышли и на этот раз победителями1389. Несколько месяцев спустя, как раз во время вильтширских беспорядков, в парламент поступили многочисленные жалобы против употребления механической стригальной машины, в особенности же против применения gig mill. Была ли эта последняя тождественна с машиной, запрещенной законом 1552 г.? Вероятно, что общего между ними было только название1. Это не помешало, однако, рабочим настоятельно требовать, чтобы давно переставший применяться закон 1552 г. был снова введен в действие1390. Получив отпор в первый раз, они вновь пошли в атаку во время большого парламентского обследования относительно шерстяной промышленности, протоколы ^которого были опубликованы потом вместе с драгоценным докладом 1806 г. Но комиссия высказалась против удовлетворения их ходатайства. «Достоверными свидетельствами установлено и некоторыми из самих петиционеров признано, что опасения, аналогичные тем, которые теперь вызывает употребление ворсовальной машины, распространились также в тот момент, когда к различным операциям текстильной промышленности, некогда выполнявшимся от руки, впервые стали применяться некоторые машины, ныне употребляемые всеми и с общепризнанной притом выгодой. Эти страхи по прошествии некоторого времени рассеялись, и пользование машинами постепенно утвердилось, не изменив, повидимому, к худшему положения рабочих и не сократив их числа»1391.

Достаточно ли считался этот оптимизм со страданиями трудящихся людей, вытесняемых машинами? Несмотря на свой временный характер, страдания эти не были оттого менее жестоки. Но противодействие, которое рабочие пытались оказать успехам машинного производства, не было пригодным лекарством против зла. Проявлялось ли оно инстинктивно или обдуманно, прибегало ли к мирным или к насильственным средствам, в том и другом случае оно, конечно, не имело никаких шансов на успех: оно шло против силы вещей. Единственным его результатом бывало иной раз, что промышленники бывали вынуждены заняться рабочими, доведенными до отчаяния безработицей, и приискивать им занятие1392 из страха, чтобы не возобновились беспорядки, угрожающие их имуществу и жизни.

II К жалобам против машины примешивалась ненависть к фабрике. Антипатия, которую она внушала, вполне понятна. Для рабочего, привыкшего работать у себя дома или в небольшой мастерской, фабричная дисциплина была несносна. У себя он мог, несмотря на продолжительный рабочий день, к которому его вынуждала низкая плата, приниматься за работу и бросать ее когда угодно1393, а не в определенные часы; он мог распределять ее по своему усмотрению, уходить и приходить, останавливаться на минуту, чтобы отдохнуть, и даже, если ему было угодно, оставлять работу на целые дни1394. У мастера-ремесленника свобода работника, хотя и будучи менее широкой, все еще была довольно значительна. Его отношения к хозяину, от которого он не чувствовал себя отделенным целой пропастью, сохраняли характер личных отношений человека к человеку. Он не был подчинен непреклонному правилу, не был вовлечен, подобно колесу, в незнающее жалости движение бездушного механизма. Поступить на фабрику—значило как бы попасть в казарму или тюрьму. Поэтому промышленники первого поколения испытывали часто серьезные затруднения при наборе своего рабочего персонала1395. Эти затруднения были бы еще значительнее, если бы предприниматели не имели в своем распоряжении того движущегося населения, которое захваты крупных земельных собственников выбрасывали из земледелия в промышленность и из деревень в города. Именно в этом классе, оторванном от своих привычных занятий и вынужденном принять единственный вид труда, какой* ему предлагался,—именно в нем следует искать происхождения фабричного пролетариата.

В текстильной промышленности промышленники нашли другое решение для затруднявшей их проблемы. Оно заключалось в массовом наборе женщин и особенно детей1396. Труду в механических прядильнях можно было Еыучиться легко, он требовал лишь очень небольшой мускульной силы. Для некоторых операций малый рост детей и тонкость их пальцев делали их наилучшими подручными при машинах1397. Их предпочитали еще по другим соображениям, более решающего свойства. Слабость детей была гарантией их послушания: их без труда можно было привести к состоянию покорного повиновения, к которому люди уже сложившиеся не так легко дают себя привести. Обходились они очень дешево: либо им давали минимальную плату, колебавшуюся между одной третью и шестой долей того, что получали взрослые рабочие1398, либо вместо всякой платы довольствовались тем, что давали им харчи и помещение. Наконец, они были связаны договорами об ученичестве, которые удерживали их на фабрике по меньшей мере в течение семи лет, а большею частью—до достижения ими совершеннолетия. Прядильные фабриканты имели поэтому очевидный интерес применять у себя в возможно более широких размерах детский труд и соответственно сокращать число взрослых рабочих. Первые фабрики Ланкашира были полны детьми. Сэр Роберт Пиль имел в своих мастерских более тысячи детей одновременно1399. Большинство этих несчастных детей были призреваемыми детьми и поставлялись,—мы могли бы сказать, продавались,—приходами, на которых лежало попечение о них. Промышленникам, особенно в первый период машинного производства, когда фабрики устраивались вне городов и часто далеко от них, было бы очень трудно найти в своем непосредственном соседстве необходимые им рабочие руки. Со своей стороны приходы были как нельзя более рады тому, что есть возможность отделаться от призреваемых ими детей1400. Между фабрикантами-прядильщиками и администраторами местного налога в пользу бедных происходил форменный торг, выгодный для обеих сторон, если не для детей, которых третировали при этом как товар1401. Пятьдесят, восемьдесят, сто детей уступались оптом и нагружались, как скот, в адрес фабрики, где им предстояло быть запертыми в течение многих лет. Были такие приходы, которые для увеличения выгодности заключаемой сделки выговаривали, что контрагент обязан принять к себе одного идиота на 20 здоровых детей1402. Эти «приходские ученики» являлись на первых порах единственными детьми, занимаемыми на фабриках; рабочие с полным основанием отказывались посылать туда своих детей1403. К несчастью, их сопротивление длилось недолго; под гнетом нужды они покорились тому, что первоначально так страшило их.

Единственное смягчающее вину обстоятельство, какое можно привести в пользу отвратительных актов, о которых мы должны вкратце напомнить здесь, заключается в том, что принудительный труд детей не был новым злом. В домашней мастерской эксплоатация детей практиковалась, как вещь вполне естественная. У бирмингемских мастеров, выделывавших мелкие металлические изделия, ученичество начиналось уже с семилетнего возраста1404; у ткачей севера и юго-запада Англии дети начинали работать с пяти лет, даже в четыре года,—как только их находили способными к вниманию и послушанию1405. Современники не только не возмущались этим явлением, а, напротив, восторгались им. Яррантон рекомендовал устройство «промышленных школ» по образцу тех, которые он видел в Германии, где двести девочек под ферулой учительницы пряли без передышки, обязанные сохранять абсолютное молчание и получая удары, если они не пряли достаточно хорошо или достаточно быстро. «В Германии,—прибавлял он,—человек, имеющий наибольшее число детей, наилучше живет, тогда как у нас, чем больше детей он имеет, тем он беднее; там дети приносят отцу богатство, здесь они доводят его до нищеты»1406. При посещении Галифакса де-Фоэ изумлялся, что 4-летние дети зарабатывают себе средства к жизни, как взрослые люди1407. Фраза Вильяма Питта относительно детского труда, которую Мишле, (Ю свойственной ему горячностью чувства и языка, ставит Питту в упрек, как преступление,—эта фраза была лишь банальным выражением общепринятого мнения1408.

Скажут, быть может, что в старой промышленности ребенок был всегда учеником в точном значении этого слова, т. е. что он учился ремеслу, тогда как на фабрике он исполнял только функции чернорабочего. Но настоящее ученичество могло начаться не раньше чем ребенок достигнет возраста, при котором он в состоянии извлечь из него пользу: в течение нескольких лет ребенок не мог играть рядом с рабочим иной роли, кроме роли дарового или очень плохо вознаграждаемого подручного. Быть может, скажут также, что раньше он жил в условиях не столь неблагоприятных для его физического развития? Но мы знаем, какого мнения надо держаться относительно домашней мастерской с точки зрения гигиены. Или скажут, что с ним мягко обращались, что он не работал сверх сил? Но сами родители, подстегиваемые нуждой, выказывали себя подчас самыми требовательными, если не самыми бессердечными хозяевами1409.

С этими оговорками надо признать, что участь «приходских учеников» в первых механических прядильнях была особенно горестной. В полной зависимости от хозяев, которые держали их взаперти в изолированных зданиях, вдали от всякого свидетеля, который мог бы тронуться их страданиями, они были жертвами бесчеловечного рабзтва. Их рабочий день не имел другой границы, кроме полного истощения сил: он длился 14—16 и до 18 час.1410, и надсмотрщики-мастера, жалованье которых увеличивалось или уменьшалось в зависимости от выработки каждой мастерской1411, не позволяли им замедлять работу ви на одну секунду. Из сорока минут, которые давались в большинстве фабрик на главную или единственную трапезу, двадцать минут уходило на чистку машин1412. Чтобы не останавливать функционирования оборудования, работа часто шла беспрерывно, днем и ночью. В этом случае составлялись из детей партии, сменявшие друг друга: «постели никогда не остывали»1413. Несчастные случаи были очень часты, осо- бенно в конце чрезмерно длинных рабочих дней, когда изнемогшие дети наполовину засыпали, не оставляя работы; оторванных пальцев, раздробленных колесами конечностей никто не считал!

Дисциплина была свирепой, если можно назвать дисциплиной проявление невыразимой грубости и часто утонченной жестокости, которая тешилась вволю над беззащитными существами. Невозможно без содрогания и ужаса читать знаменитый рассказ о страданиях, вынесенных фабричным учеником Робертом Блинко1414. В Лоудгеме, близ Ноттингема, куда его послали с партией детей обоего пола, человек в восемьдесят,—там еще довольствовались одной плеткой; правда, ее пускали в ход с утра до ночи, не только для наказания учеников при самой малой провинности, но и для того, чтобы подстегивать их к работе, чтобы поддерживать их в бодрствующем состоянии, когда усталость клонила их ко сну1415. Но на фабрике в Литтоне порядки уже были другие: здесь хозяин, некий Эллайс Нидгем, бил детей кулаками, ногами, хлестал их кнутом; одна из его милых шуток заключалась в защипывании их ушей между ногтями с такой силой, чтобы насквозь проткнуть ушную раковину1416. Еще хуже были мастера- надсмотрщиви. Один из них, Рвберт Вудвард, изобретал остроумные пытки. Он придумал подвешивать Блинко за кисти рук над находящейся в действии машиной, которая своим движением взад и вперед заставляла мальчика поджимать все время ноги; придумал принуждать его работать зимою почти голым, с тяжелыми гирями на плечах; придумал подпиливать ему зубы. Несчастный получил столько ударов, что вся голова его была покрыта ранами; чтобы вылечить его, пришлось прежде всего вырвать ему волосы при помощи смазанной смолою шапочки1417. Если жертвы этих жестокостей пытались бежать, то им надевали на ноги кандалы. Многие думали о самоубийстве: одна молодая девушка, которая, пользуясь моментом более слабого надзора, побежала топиться, получила таким путем свободу: ее уволили «из опасения, чтобы пример не оказался заразительным»1418.

Разумеется, не на всех фабриках существовали такие порядки, но последние не были так редки, как давал бы право предполагать их невероятный ужас1419, и они повторялись, пока не был установлен очень строгий контроль1420. Даже не будь дурного обращения, то один уже чрезмерный труд, недостаточный сон и самый характер работ, возлагаемых на детей в период их роста, были бы достаточны, чтобы разрушить их здоровье и искалечить их тело. Прибавьте к этому плохую и недостаточную пищу: черный хлеб, овсяную похлебку и прогорклое сало1421. На Litton Mill ученики дрались с откармливаемыми на фабричном дворе свиньями, оспаривая у них содержимое их корыт1422.

Фабричные помещения были по общему правилу нездоровые: их строители заботились столь же мало о гигиене, как об эстетике. Потолки были низки для того, чтобы терялось как можно меньше места, окна были узки и почти всегда закрыты1423. В бумагопрядиль- нях тончайшая хлопковая пыль плавала облаком в воздухе и проникала в легкие, вызывая с течением времени серьезнейшие заболевания их1424. В льнопрядильнях, где практиковалось так называемое мокрое прядение, водяная пыль насыщала атмосферу и пропитывала платье рабочих1425. Скученность в спертом воздухе, который в ночные часы еще больше портила копоть от свечей, порождала заразительную горячку, похожую на тюремный тиф. Первые случаи этой «фабричной горячки» были отмечены в 1784 г. в окрестностях Манчестера1426; в течение короткого времени она распространилась в большинстве промышленных центров, унося множество жертв. Наконец, смешение полов в мастерской и в спальне открывало простор для опасной порчи нравов, особенно когда дело шло о детях1427; эта распущенность поощрялась, к несчастью, недостойным поведе- ниєм некоторых хозяев и мастеров-надсмотрщиков, которые пользовались ею, чтобы дать волю своим низменным инстинктам1428. Своей смесью развращенности и страдания, варварства и отверженности фабрика являла собою для пуританского сознания точную копию ада1429.

Среди детей, выдержавших испытание этих ужасных лет ученичества, многие сохраняли, однако, навсегда его клеймо: искривленные позвоночники, конечности, изуродованные рахитом или искалеченные вследствие несчастных случаев при машинах. «Бескровное и дряблое лицо, ненормально малый рост, вздутый живот»1430—дети, имевшие такой вид, были как бы заранее намеченными жертвами для заразных болезней, которые в дальнейшей жизни должны были слишком часто угрожать им. Не лучше было их умственное и нравственное состояние: из фабрики они выходили невежественными н развращенными. Они не только не получали во время своего жалкого рабства никакого общего образования, но, несмотря на формальные условия договора об ученичестве, не приобретали даже профессиональной выучки, необходимой для снискания средств к существованию. Вне той машинальной работы, в которой их держали прикованными в течение долгих и жестоких лет, они ничего не знали1431. Вследствие этого они осуждены были остаться навсегда чернорабочими, прикрепленными к фабрике, как крепостной к земле.

Было бы, конечно, неправильно судить на основании изображенного положения учеников на прядильных фабриках о положении всего рабочего персонала крупной промышленности. Но если гнет, которому подвергались взрослые, не имел того же характера возмущающей душу жестокости, то все же он и им делал жизнь очень горькой. Рабочий день был для них чрезмерно продолжителен, мастерские были тесны и нездоровы, нгдзор—тираническим. Хозяйский произвол, не имея возможности употреблять насилие, пускал против них в ход недобросовестность. Одно из злоупотреблений, на которое рабочим приходилось особенно часто жаловаться, состояло в следующем: для удлинения рабочего дня, каждая минута которого представляла для промышленника долю его ежедневной прибыли, у рабочих буквально крали часть времени, назначенного для их отдыха. Во время завтрака фабричные часы как бы чудом передви- гались сразу вперед, так что приходилось браться опять за работу на 5 или 10 минут раньше, чем действительно наступал предписанный час1432. Иногда прием был проще и менее лицемерный: трапеза и уход с фабрики происходили, когда хозяину заблагорассудится; рабочим запрещалось приносить с собою часы1433.

Здесь перед нами раскрывается истинная причина зол, приписываемых применению машин: мы разумеем неограниченную и бесконтрольную власть капиталиста. В этот героический период крупных предприятий она впрочем открыто признается и утверждается с наивной грубостью. Хозяин—у себя дома, он делает, что ему угодно, и считает, что ему не нужно никакого другого оправдания. Он должен давать своим рабочим известную плату: раз она уплачена, они ни на что больше не вправе жаловаться. Такова, в двух словах, теория «вождя промышленности» относительно его прав и обязанностей. Один фабрикант-прядильщик, которого спросили в парламентской комиссии о детском труде (1816 г.), делает ли он что-нибудь для своих больных учеников, ответил: «Когда мы принимаем детей в свои мастерские, то делаем это с согласия их родителей. Мы берем на себя обязательство платить известное вознаграждение за известный труд. Раз этот труд не выполняется, ребенок переходит на попечение родителей. Следовательно, у ученика нет никакой гарантии, что в случае болезни ему придут на помощь?—Если хозяин заботится о нем, то с его стороны это только акт чистого великодушия». Действительно, чистого великодушия, на которое всего благоразумнее не рассчитывать. Тот же фабрикант, спрошенный о причинах. побуждающих его останавливать машины на ночь, объяснил, что это делается с целью дать воде накопиться в резервуаре, за отсутствием достаточного притока воды в соседней реке. «Ну, а если бы река давала больше воды, вы продолжали бы, значит, работы ночью?-— Да, пока дела шли бы достаточно хорошо.—Следовательно, кроме недостатка воды или заминки в делах, нет никаких причин, которые помешали бы вам работать круглые сутки?—Я не знаю никакого закона, на основании которого мне могли бы помешать в этом»1434. Что можно возразить на это, пока не изменен закон? Один ученик Адама Смита определял в 1797 г. положение ручного рабочего в следующих выражениях: «Человек, который в обмен за вещественные и осязательные продукты земли может предложить только свой труд, собственность невещественную, и который может удовлетворять свои повседневные потребности только путем ежедневного же труда, осужден самой природой на почти абсолютную» зависимость от лица, дающего ему занятие»1435. Так оно было тогда? когда промышленная революция еще не начиналась. Мы видели в прежних главах, что ткачи юго-западных графств или лондонские портные и вязальщики чулок в Ноттингеме зависели всецело от милости фабрикантов, раздававших им работу на дом. Точно так ?ке участь земледельческих рабочих была в руках фермеров и землевладельцев, от которых они зависели вдвойне: и как рабочие, живущие своей ежедневной платой, и как коттеджеры, только благодаря снисхождению поселившиеся на чужой земле. Противоположность между трудом и капиталом—мы не устанем повторять это—предшествует на много столетий промышленной революции. Но до тех пор она никогда еще не выступала с такой резкостью. С одной стороны—промышленник, владелец фабрик и машин, располагающий силой куда более грозной, чем все его предшественники: он имеет свои капиталы, быстро увеличивающиеся благодаря накоплению человеческого труда, он имеет собственное механическое оборудование, которое служит ему, словно армия рабов, и против которого всякая борьба была бы тщетна и могла бы кончиться только поражением. С другой стороны—рабочий, который чувствует себя перед этим подавляющим могуществом более слабым, чем когда-либо. Если и раньше он чаще всего не имел возможности спорить против платы, которую ему предлагали, то, по крайней мере, между ним и хозяином была видимость торга, обсуждаемого индивидуально, если и не свободно. При режиме крупной промышленности индивидуальный рабочий договор является только средством для окончательного порабощения индивидуума: потерянная в массе единица или, если угодно, солдат, зачисляемый в армию, он волей или неволей должен подчиниться общим условиям.

Каковы были эти условия? В какой мере отличались они от условий, которые ставились рабочему до появления крупной промышленности или вне фабрики? Каково было их отраженное действие на заработную плату в мелкой промышленности, где было занято еще столь многочисленное население? Все это— вопросы существеннейшей важности, на которые хотелось бы иметь возможность дать точные и полные ответы. К несчастью, статистические документы не только для изучаемого нами периода, но и для всех вообще периодов, пред- шествующих большим обследованиям и регулярным переписям XIX в., отличаются такой же неполнотою, которая делает пользование ими трудным и обманчивым. Последний том «Истории земледелия и цен» Торольда Роджерса1436—сочинения, которому можно, вдобавок, сделать более чем одно критическое замечание1437,—не содержит никаких указаний насчет промышленных заработных плат1438. Цифры, записанные на местах достойными доверия наблюдателями, вроде Артура Юнга или корреспондентов Board of Agriculture; цифры, собранные в 1790—1797 гг. Эденом для его монументальной компиляции «О положении бедных классов»1439; цифры, разбросанные в очень большом числе в парламентских документах; наконец, цифры, которые мы находим непосредственно в торговых книгах нескольких старых фирм, избежавших чудом участи ненужного б\пмажного хлама,— все они представляют очевидные гарантии точности. Но для нашей цели всего этого недостаточно. Как только мы пробуем сгруппировать их, тотчас же обнаруживаются огромные пробелы: целые районы, целые эпохи остаются в тени. Заключения, основанные на этих неполных данных, должны внушать нам тем большее недоверие, что мы знаем, насколько заработные платы и цены варьируют от одного района к другому1440: самые достоверные цифры становятся самыми приблизительными, как только из них пытаются вывести средние и: общие статистические цифры. Между тем именно этим грубым приближением мы вынуждены удовольствоваться, не обманываясь, однако, насчет ценности и памятуя, что истина его всегда только частичная и местная.

Недостаточность документов увеличивает трудность их истолкования, которая была бы очень велика, даже если бы они были более обильны и надежны. Если мы хотим знать не номинальную только заработную плату, не сумму денег, заплаченную за данное время или данный труд, а плату реальную, с представляемой ею покупательной силой, то мы сталкиваемся с трудной и сложной задачей, решение которой можно было бы получить только путем сопоставления многообразных данных. Следовало бы знать прежде всего, какова общая сумма заработка за месяц, за сезон, за целый год и в какой мере она уменьшается вследствие добровольной или вынужденной безработицы: рабочий может быть хорошо вознаграждаем и все-таки мало зарабатывать, если он не каждый день имеет работу. Следовало бы знать, не имеет ли он каких-нибудь подспорных источников дохода, кроме своего ремесла: в таком именно положении был сельскохозяйственный рабочий, потому ли, что, имея сравнительный достаток, он обрабатывал клочок земли или посылал молочную корову на общественный выгон, или потому, что, впав в нужду, он получал пособие от прихода. Надо было бы знать, какую соответственно долю муж, жена и дети вносят каждый в годовой приходный бюджет семьи. Предположив, что эта часть задачи решена удовлетворительно, нам осталась бы еще другая, не менее трудная. Надо было бы установить, рядом со списком доходов рабочего хозяйства, список различных статей расхода. Достаточно ли знать для этого цены жизненных припасов и квартир? Но если мы не знаем, какие жизненные припасы действительно потребляются и каково относительное место, занимаемое ими среди потребностей и привычек потребителя1441, то эта таблица цен немногое даст нам. Коротко говоря, чтобы иметь возможность притти к определенному выводу, мы должны были бы располагать массой элементов осведомления, которых почти никогда не имеем, за исключением современного периода. В действительности нам удается только уловить внешние и грубые соотношения между явлениями: мы можем установить, например, различие номинальной заработной платы от одного ремесла к другому, ее колебания в течение известного времени и пропорциональные или непропорциональные им колебания цен на тот или другой род жизненных припасов. Бывает иной раз, что явления эти обнаруживают в своем ходе достаточно отчетливое направление, чтобы из него можно было сделать непосредственное заключение: например, когда сильное повышение цен не сопровождается увеличением заработной платы или наоборот. Но чаще всего истолкование их бывает трудно и отличается некоторой произвольностью, какие бы усилия мы ни прилагали, чтобы избежать ее. Оно было бы совершенно невозможно, не будь у нас документов описательного характера, быть может, менее точных, но дающих более верное представление о действительности, чем неполные статистические данные.

Попробуем выделить существенные факты. Один из фактов наиболее очевидных, как до, так и после появления крупной промышлен- ности, это—более высокий уровень промышленной заработной платы по сравнению с платой земледельческой. В 1770 г. сельскохозяйственный рабочий получал зимою от 5 до 6 шилл. в неделю, а летом— от 7 до 9 шилл.; в период жатвы он мог зарабатывать до 12 шилл., но понятно, только в течение очень ограниченного времени и лишь в некоторых округах1442. В это самое время ткач бумажных изделий зарабатывал в Манчестере от 7 до 10 шилл. в неделю1443, ткач сукна в Лидсе—около 8 шилл.1444, ткач дрогета в Брэнтри, в графстве Эссекс— 9 шилл.1445, ткач одеял в Уитнее или ковров в Уильтоне—11 шилл. и больше1446. Чесальщики шерсти, которые благодаря своей немногочисленности, своей технической ловкости и, несомненно, благодаря тому, что они уже рано были организованы, занимали привилегированное положение среди рабочих текстильной промышленности, легко зарабатывали 13 шилл. в неделю; эта плата была почти одна и та же во всей Англии вследствие кочевых привычек чесальщиков г которые в поисках работы переходили из города в город и везде оказывали друг другу поддержку1447. Кузнецы Роттергема зарабатывали 13 шилл., шеффильдские ножевщики 13х/2 шилл1448., углекопы Ньюкестля—15 шилл.1449, гончары Стаффордшира—от 8 до 12 шилл,. смотря по специальности1450. Среди наиболее плохо оплачиваемых рабочих необходимо упомянуть работающих на станках трикотажников, которые жестоко эксплоатировались фабрикантами: в 1778 г. лей- стерским трикотажникам удавалось зарабатывать по Ь1/2 шилл. в неделю, только работая по 15 час з день; ноттингемские—жаловались,, что за вычетом из их сдельной платы всех расходов по мастерской, записываемых на их счет, им остается едва 4г/г шилл. за целую неделю труда1451. Но даже в этом крайнем случае, где положение ухудшалось вследствие временного кризиса1452, номинальная плата была только немногим ниже той, которую большинство земледельческих рабочих получали нормально в течение двух третей года.

В конце XVIII в. эта разница не только сохранилась, но еще чувствительно выросла. В эти 25 или 30 лет, бывшие свидетелями столь крупных перемен в экономической и социальной области, заработная плата сельских батраков поднялась в заметных размерах: 7—8 шилл. зимою, 8—10 шилл. в летние месяцы стали обычной платой1453. Но промышленные заработные платы возросли еще быстрее. В 1795 г. рабочие, занимаемые в бумагопрядильнях Манчестера, Больтона, Бэри, Карлайля, зарабатывали, несмотря на частые безработные дни, в среднем 16 шилл. в неделю2: специалисты, например ситцепечатники, зарабатывали 25 шилл.3 Металлисты в Бирмингеме, Вольвергемптоне, Шеффильде зарабатывали от 15 до 20 шилл.; эту цифру Больтон и Уатт давали своим рабочим4. Эти высокие ставки объясняются цветущим состоянием текстильных и металлообрабатывающих отраслей промышленности, быстрым развитием, сопровождавшим преобразование их оборудования и технических приемов. Вполне понятно, что они оказывали притягательное действие на сельские массы, которые и без того отрывал от земли ряд других причин.

Из только что приведенных нами цифр не следует поспешно заключать, что появление крупной промышленности имело своим следствием общее повышение заработной платы. Как мы увидим скоро, повышение это было больше видимым, чем реальным, и в большинстве отраслей промышленности за ним последовало тем более катастрофическое падение платы, чем более велик был прилив рабочих рук в хорошие годы. Так начались тяжелые невзгоды английских ткачей. Выгодное положение, в котором они оказались тотчас после изобретения прядильных машин, когда во всей Англии не было достаточного количества ткацких станков для превращения в материи всей пряжи, производимой дженни и ватерными машинами5,—это положение длилось недолго. 1792 год отмечает для бумаготкачей кульминационную точку этого эфемерного благоденствия. Рабочие, ткавшие миткали и бумазеи, зарабатывали тогда от 15 до 20 шилл. в неделю, ткачи бархата и тонких муслинов—от 25 до 30 шилл.1454Но в следующем году кризис хлопчатобумажной промышленности немедленно отразился на их плате. В Больтоне фабриканты с целью ограничить ужасающие размеры безработицы установили по общему согласию максимум работы для работающих на дому: этот максимум соответствовал недельному заработку в 10 шилл.1455 С тех пор идет непрерывное понижение. Тканье куска бархата, за которое в 1792 г. платили 4 ф. ст., стало приносить рабочему в 1794 г. только 2 ф. ст. 15 шилл., в 1796 г.—2 ф. ст., в 1800 г.—1 ф. ст. 16 шилл. В то же время длина кусков увеличивалась: вместо 40 надо было соткать 50 ярдов, хороший работник, работая по 14 часов в день, с великим трудом успевал заработать от 5 до 6 шилл. в неделю1456.

Как объяснить это падение платы? Кризис 1793 г. был, очевидно, только случайной его причиной. О конкуренции машины ручному труду в эту эпоху и в этой отрасли промышленности не могло быть речи: употребление механического ткацкого станка было еще так мало распространено, что в своих жалобах парламенту рабочие ни словом не упоминают о нем. Обесценение рабочих рук было вызвано исключительно их чрезмерным обилием. Недостаточное вначале число ткачей возросло больше, чем следовало; среди вновь пришедших было много крестьян, привыкших довольствоваться более низкой платой и готовых безропотно подчиниться требованиям промышленников1457. Привлеченные к промышленности высокой заработной платой предшествующего периода, они резко ускорили понижательное движение, вызванное конкуренцией и вскоре усиленное применением машин. В шерстяной промышленности, которая во всех отношениях отстала от хлопчатобумажной, те же причины вызвали те же действия, только более медленно. Здесь не было такого повышения заработной платы, которое можно было бы сравнить с повышением, сопровождавшим подъем хлопчатобумажной промышленности, за исключением нескольких привилегированных округов и по причинам чисто местного характера. Тогда как в Лидсе недельный заработок ткача доходил в 1796 г. до 18 шилл.1458, а в некоторых местностях Вильт- шира—до одной гинеи1459, он во всех других местах не на много превышал 11 или 12 шилл.1460 Соответственно с этим и понижение было ме- нее резким, даже во время революционных и наполеоновских войн. Но одного статистика не говорит: это—что безработица, давно уже ставшая постоянным явлением в таких центрах, как Норвич, где промышленность перестала развиваться и откуда как бы тихо уходила жизнь,— что безработица становилась общим злом. Наиболее искусные рабочие благодаря системе сдельной оплаты труда, еще зарабатывали себе на жизнь, но в ущерб массе посредственных рабочих, которые не находили больше работы. Промышленники пользовались этим положением. «В Йоркшире,—заявил один свидетель перед комиссией 1806 г.,—они поставили себе за правило иметь всегда под рукою больше людей, чем они могут дать работы, в пропорции 33 процентов, так что в течение части года мы принуждены сидеть сложа руки»1461. Таким образом, уже с первых годов XIX в. слышится печальная жалоба ткачей. Их недовольство проявлялось уже глухой агитацией и частыми обращениями к государственной власти2. Однако они еще далеко не дошли до того ужасающего нищенского положения,которое тридцать лет спустя сделало из них классический пример ремесленников, ставших жертвами промышленной революции.

На положение ткачей машинное производство оказывало пока еще только отраженное влияние. Другие категории работников ощущали его действие непосредственно. В числе их были чесальщики щерсти, так долго составлявшие среди рабочих текстильных промыслов гордую и привилегированную аристократию1462. Изобретение Карт- райта положило конец их претензиям, понизив признанную ценность их профессиональной ловкости. Их заработная плата, еще недавно превосходившая на 50 или 60 процентов плату ткачей, опустилась почти до того же уровня1463. Употребление механической чесальной машины стало всеобщим лишь гораздо позднее1464, но уже одна угроза прибегнуть к ней была в руках хозяев достаточным средством, чтобы остановить требования рабочих и сломить их сопротивление. Изобретение стригальной машины имело те же последствия для стригалей сукна—другой избранной категории рабочих: участие, принятое ими в кровавых бунтах 1811—1812 гг., свидетельствует об охватившей их тревоге и гневе, когда они увидели, что им грозит опасность опуститься до положения чернорабочих—помощников и рабов машины.

Как всегда, наиболее низкой заработной платой была плата женщин и детей. Именно по этой причине их и предпочитали на фабриках мужчинам. Дети приходов чаще всего не получали никакой денежной платы: фабриканты довольствовались тем, что давали им помещение и харчи—какие, это мы знаем. Что касается тех учеников, которые не жили на фабрике, то им поневоле приходилось платить; в бумаго- прядильнях, где они исполняли функции doffers piecers1465, они получали, в зависимости от возраста, от 1 до 4 шилл. в неделю1466. Прядильщицы при дженни или мюле зарабатывали не на много больше: недельная плата в 5 шилл. была, повидимому, максимумом1467. Как малы ни кажутся нам эти ставки, однако, несомненно, что они были по крайней мере равны ставкам предшествующего периода1468. Никогда на труд женщин и детей не был предъявляем такой спрос. Но именно это беспрерывно расширяющееся применение менее квалифицированного и дешевого труда составляло для взрослых рабочих настоящую опасность. Эту опасность, вызванную успехами машинного производства, и устранило потом то же машинное производство: по мере того как механическое оборудование развивалось, обращение с ним становилось более трудным. Вскоре пришлось отказаться от наполнения мастерских учениками. В данном случае, как и вообще во всех больших преобразованиях, трудным и исполненным страданий для отдельных лиц был в особенности переходный период. Но он затянулся на многие годы, столь же болезненный, сколько плодотворный, и, несмотря на свои бесспорные благодеяния, заслужил инстинктивные проклятия масс.

IV

Фактором, необычайно обострившим зло, были критические обстоятельства, которые Англия пережигала с 1793 до 1815 г. Увеличение номинальной заработной платы, констатированное нами в большинстве отраслей промышленности, далеко отставало от роста цен, вызванного войной. Великобритания уже получала из-за границы часть пищевых средств, потребляемых ее населением, в особенности зерновые хлеба, ввоз которых значительно возрос с 1770 г.1469 Отныне малейшего нарушения правильного хода морской торговли было достаточно, чтобы над населением Англии нависла опасность недохватки в хлебе. Первые две трети XVIII в. были периодом сравнительного изобилия и дешевой жизни1470.

Именно в это время не только среди буржуазии, но и в народной массе появился впервые комфорт—новое слово и новая вещь—вместе с кожаными башмаками и белым хлебом. 1765—1775 гг. отмечают собой период остановки в прогрессе общего благосостояния. В исстрадавшейся от ряда неурожаев стране раздавались везде жалобы на дороговизну жизненных припасов1471: цена пшеницы, которая с 1710 г. редко превосходила 45 шилл. за квартер и несколько раз опускалась ниже 25 шилл., достигла летом 1773 г. на лондонском рынке 66 шилл.1472Во многих местах произошли беспорядки: толпа вламывалась в мельницы, магазины, рынки и грабила их1473. Вскоре цены упали, но до уровня предшествующего периода они никогда уже больше не возвращались. Достаточно было урожаю оказаться ниже среднего, чтобы вызвать уже местные недохватки в хлебе. Пример этого можно наблюдать в 1783 г.: именно по поводу такого хлебного бунта, вспыхнувшего в Стаффордшире1474, Веджвуд написал свою «Речь к молодым обывателям гончарного округа». Положение трудовых классов было уже в силу этих обстоятельств довольно шаткое, а тут в 1793 г. началась великая англо-французская война.

В течение первых двух лет этой войны внешние события не оказали заметного влияния на продовольственные товары. Пшеница, стоившая в 1792 г. 47 шилл. за квартер, поднялась в 1793 г. только до 50 шилл. и в 1794 г.—до 54 шилл. Но в 1795 и 1796 гг. недороды вызвали совершенно небывалый подъем цен: средняя цена перевалила за 80 шилл., а в августе 1795 г. она дошла до 108 шилл1475. За этим опасным кризисом последовало затишье: исключительно богатые урожаи в еще большей степени, чем меры, принятые для поощрения хлебного ввоза1476 т вернули опять изобилие. Квартер пшеницы стоил в 1797 г. 62 шилл.7 в 1798 г. —54 шилл.; был момент, когда цена опустилась даже ниже 50 шилл. Но во время суровой зимы 1798—1799 гг. цены снова пошли в гору, притом сильнее, чем когда-либо: цена поднялась до 75 ш. 8 п. в 1799 г., до 127 шилл. в 1800 г. и до 1287* шилл. в 1801г.1477 Это были буквально голодные цены: 4-фунтовая коврига хлеба продавалась по 1 ш. 10 п., следовательно по 572 пенс, за фунт. Заваливаемый бесчисленными петициями, парламент производил обследование за обследованием1478 и всячески старался придумать какие-нибудь средства устранить зло. Чтобы сохранить для целей питания весь налич- вый запас зерна, были закрыты винокуренные и крахмальные заводы1479; частных лиц просили свести свое потребление хлеба к самому необходимому минимуму; предложено было поощрять при помощи премий разведение картофеля1480. С той же целью был вотирован закон 1801 г., долженствовавший ускорить и удешевить обязательную процедуру при огораживаниях: надеялись благодаря успехам земледелия избежать возврата недородов. Положить конец этому бедствию могло, однако, только одно мероприятие—заключение мира, которого громко требовала масса английского народа. На другой же день после заключения прелиминарного мирного договора в Лондоне, весть о котором была принята с громкими ликованиями, цена пшеницы упала до 72, а затем до 66 шилл.1481 Но улучшение, которое принес с собою мир*, было временным, как и сам этот мир. К тому же оно было весьма относительно: цены, казавшиеся в 1802 г. уморенными и возвращение которых рассматривалось как благодеяние, были те самые цены, которые тридцатью годами раньше вызвали хлебные бунты. Повышение цен, легшее невыносимой тяжестью на беднейшую часть населения, коснулось не только зерновых хлебов, но и других предметов первой необходимости. Между 1770 и 1775 гг. говядина стоила от 3 до 4 пенс, фунт, сыр—йене., пиго—8 пейс, галлон, картофель—от 1 шилл. до 1 ш. 4 п. мера1482; между 1795 и 1800 гг. фунт говядины стоил, в зависимости от района, 5, 6 и 8 пенс., фунт сыра— от 7 до 8 пенс., галлон пива—от 10 до 12 пенс., мера картофеля—от 2 до 3 шилл.,—и это в начале плохих годов, когда пшеница продавалась еще только по 80 шилл. за квартер1483. Но пытаться построить при помощи этих приблизительных данных общую кривую цен было бы, по нашему мнению, рискованным предприятием, из которого можно было бы выпутаться только за счет научной честности; тем более рисковало бы оказаться одной лишь мистификацией математическое сравнение движения цен и движения заработной платы. Приходится обратиться к прямым свидетельствам, к конкретным описаниям, которые наглядно рисуют нам положение английского рабочего в конце XVIII в. Артур Юнг, посетив Францию накануне революции, имел возможность нарисовать картину народной нищеты и страданий, выгодно оттенявшую положение народа в его собственной стране. На каждой странице его книги прорывается гордое сознание завидного превосходства, которым Англия обладала тогда по сравнению с Францией и всеми нациями континента. Бесспорно, разница была велика, но преувеличивать ее все-таки не следовало. В английских сельских местностях поденщик имел жилище и одевался лучше, чем во Франции, он не так часто недоедал, но его обычный стол всего менее можно было назвать роскошным. В южных графствах он часто принужден был питаться круглый год одним хлебом и сыром. На севере он прибавлял к этому ячневую и овсяную кашу, политую сывороткой1484. Картофель, несмотря на то, что разведение его распространилось в Англии гораздо раньше, чем во Франции1485, занимал еще в народном питании весьма неодинаковое место, очень большое в одних местах и почти равное нулю—в других1486. Напротив, мы с удивлением констатируем успехи, сделанные вXVIII в. потреблением чая1487, ставшего обычным напитком всех тех, для кого пиво было слишком дорого; самые бедные гр^дпочитали пить его без сахару, чем совсем обходиться без него. Но мясо появлялось у них на столе лишь изредка1488, и судьи Гемпшира выражали, повидимому, пожелание, весьма далекое от осуществления, когда требовали в 1795 г., чтобы земледельческому рабочему была дана возможность кушать мясо, по крайней мере, три раза в неделю1489.

В этом отношении городской рабочий был поставлен в несколько лучшие условия. Для него мясо перестало быть роскошью1490. И он моґ бы, несомненно, покупать его чаще, если бы сумел сократить свое потребление пива и джина. Однако не следует забывать, что алкоголизм, опустошительные действия которого Англия испытывала уже с давних пор, является столько же результатом, сколько причиною нужды: существование так называемых straw-houses, где можно было бы напиться допьяна за несколько пенсов и где кабатчик предоставлял даровую постель из свежей соломы посетителям, которые не в состоянии добраться домой сами1491, не может быть рассматриваемо как признак благосостояния трудящихся классов. В голодные годы незаметно было, чтобы пьянство уменьшалось пропорционально росту общественной нужды: рабочие продолжали пить джин, в то время как дома у них не было для питания детей ничего, кроме хлеба и гнилого картофеля1492.

Промышленная революция не была причиной этих страданий, которые промышленная Англия 1800 г. испытывала менее жестоко, чем сельская Франция 1789 г. Но она, несомненно, усилила их, поскольку употребление машин повело к устранению или к сокращению рабочих рук. Более непосредственны и губительны были ее действия в другой области—в области жилищных условий. Стремительный рост промышленных центров имел своим прямым результатом перенаселенность с ее худшими последствиями. Манчестер уже до 1800 г. имеет свои рабочие кварталы с тесными и грязными улицами, с ветхими домами, комнаты которых не могут вместить всего скучившегося в них истощенного и хилого населения. Многие живут в подвалах, без воздуха и света: «В некоторых частях города,—читаем мы в одном врачебном отчете 1793 г.,—эти подвальные помещения настолько сырые, что их следует считать абсолютно непригодными для жилья... Я был свидетелем, как не одна семья тружеников была унесена смертью из-за того, что в течение некоторого времени оставалась в этих подвалах, где вода течет со стен... В особенности бедняки страдают от недостаточной вентиляции. Обычным последствием этого является лихорадка, и я не раз наблюдал случаи чахотки, не имевшие другой причины». Столь же вредны для здоровья меблированные комнаты низшего сорта, где ночуют вновь прибывающие: «Ужасающее зрелище, представляемое этими домами, не поддается описанию: жилец, прибывший накануне из своей деревни, спит часто в постели, еще зараженной паразитами, которых оставил в ней его предшественник, или на которой всего несколькими часами раньше лежал труп человека, умершего от тифа»1493. Картина, которую филантропы и реформаторы полувеком позже представили глазам ужаснувшейся публики, еще более мрачна.1494 По мере того как промышленные города росли, зло стало более распространенным, если не более серьезным; его характер и его причины остались те же.

Но как убого ни помещался английский рабочий, как плохо он ни питался, все-таки ему не удавалось сократить свои расходы пропорционально повышению цен. Чаще всего они превосходили его ресурсы. В эпохи кризисов бюджет сколько-нибудь многочисленной рабочей семъи всегда сводился с дефицитом1495. Чтобы покрыть этот дефи- цит, она вынуждена была обращаться к общественной благотворительности; всякий очерк положения трудящихся классов в Англии был бы неполон, если бы в нем не было отведено особое место работному дому и законодательству о бедных.

V

Закон о бедных, образующий одну из наиболее своеобразных глав английского законодательства1496, ведет свое начало от царствования Елизаветы1497. Его первоначальной целью, как и целью мероприятий, продолжением и завершением которых он является, было не только облегчение нужды, но в такой же, повидимому, степени—уничтожение нищенства и бродяжничества. Он запечатлен одновременно чувством христианской любви и ярым социальным предрассудком. Представление, что милостыия есть дело богоугодное и искупающее грехи, вело к щедрому и неразборчивому благотворению, но оно не исключало недоверия и опасливого отношения к тем, кому помощь оказывалась. Отсюда чередование слабости и строгости в применении этого закона: чаще всего брала верх строгость. Задача заключалась в искоренении опасного класса профессиональных нищих, получившего ужасающее развитие в середине XVI в.1498 Обязательство труда, налагаемое на всех, пользующихся общественной помощью, за исключением лиц, абсолютно нетрудоспособных вследствие своих немощей, подкреплялось суровыми карами: при первом осуждении за леность угрожало наказание плетью или отсылка в исправительный дом; в случае рецидива—плети и клеймение раскаленным железом1499. Позже работный дом, в который запирали пауперов, походил больше на тюрьму, чем на богадельню; рассчитывали на внушаемый им ужас, чтобы отпугнуть тех, кто не опустился до последней ступени нищеты.

Одной из причин, наиболее способствовавших тому, что этот благотворительный институт получил характер почти бесчеловечной жестокости, был строго местный базис его организации. Каждый приход хотел помогать только своим бедным, не желая знать новых пришельцев, в которых видел незваных гостей; несомненно, сверх того, что некоторые приходы старались избавиться от обязательных для них расходов по призрению бедных и свалить это бремя на другие, более богатые или монее скупые приходы1500. Дття устранения этого зла и был издан в 1662 г. закон об оседлости (Act of settlement)1501. Всякое лицо, прибывшее в чужой приход, могло быть в течение 40 дней отправлено обратно туда, где оно имело законную оседлость; приказ о высылке (removal) постановлялся двумя мировыми судьями по представлению администраторов местного налога в пользу бедных. И для оправдания такого решения не было надобности, чтобы затрагиваемое им лицо находилось в состоянии нужды, требующем немедленной благотворительной п жощи и делающем его пребывание обременительным для прихода, где оно поселилось: достаточно было, чтобы такое положение считалось вероятным в будущем1502.

Закон этот охранял интересы приходов, но какой ценой! Весь рабочий класс оказался лишенным одной из самых существенных свобод—свободы передвижения. Если какой-нибудь поденщик хотел покинуть свою деревню, где нельзя было найти занятия, то он подвергался опасности тотчас по прибытии в другую местность быть изгнанным из нее как лицо, «могущее лечь бременем» на приход1503. Таким образом, у него отнимали единственный его шанс заработать себе средства к жизни, и из страха, что ему придется давать пособие, ето осуждали на безнадежную нищету, в которой его единственным ресурсом становилась общественная или частная благотворительность. Бесспорно, закон не всегда применялся на практике, но он часто применялся и в некоторых случаях—с невероятной грубостью: «Прие- хав в город в последнее воскресенье, я был свидетелем сценыг; заставляющей содрогнуться чувство человечности: какого-то несчастного, находившегося уже в состоянии агонии, втискивали в тележку г чтобы увезти его, из страха, как бы приходу не пришлось нести большие расходы по его погребению. Другим ежедневно встречающимся примером является высылка женщины накануне родов, чтобы избежать рождения ребенка в приходе,—невзирая на опасность, которой подвергаются в этом случае две жизни»1504.

Речь, содержащая этот возмущенный протест, относится к 1773 г» Почти одновременно с нею Адам Смит энергично обрушился на систему, которая с его точки зрения казалась верхом нелепости1505. Но прошло еще целых двадцать лет, пока ее решились реформировать. Для этого потребовался непреодолимый натиск промышленной революции. Свободное передвижение рабочих рук было жизненной необходимостью для крупной промышленности. Последняя имела возможность развиваться только благодаря многочисленным нарушениям закона об оседлости, благодаря движению населения в города, носившему слишком массовый характер и слишком могучему, чтобы его можно было остановить индивидуальными мерами. И по мере того как промышленность развивалась, она все нетерпеливее переносила путы, мешавшие ее прогрессу. То, чего не могли достигнуть соображения чистой гуманности, было даровано по мотивам полезности, опиравшимся на учение laissez-faire. «Закон об оседлости,—заявил Вильям Питт палате общин,—мешает рабочему отправиться на тот рынок, где он мог бы продать свой труд на наиболее выгодных условиях, а капиталисту он мешает принять на службу компетентного человека, способного обеспечить ему наиболее высокое вознаграждение за произведенные им авансы»1506. Закон 1795 г. отнял у местных властей право предупредительной высылки: только лица без всяких средств к существованию, действительно легшие бременем на общественное призрение, подлежали высылке в их родные места; в случае болезни или немощности они имели право на отсрочку1507. Таким образом, вместе с устранением невынссимого гнета, которому подвергался рабочий класс, прекратилось и стеснение, тяготевшее над предприятиями. Отныне подвижность труда была полная, разумеется, в той мере, в какой человек—предмет менее инертный, нежели капитал и товары,—повинуется действию» притягивающих и отталкивающих его экономических сил.

Другая реформа, относящаяся к этому же времени, имела менее счастливые результаты, несмотря на добрые намерения, которыми она была продиктована. Мы разумеем раздачу денежных пособий (allowances), которые должны были восполнять недостаточность заработной платы. Практика эта не была, правда, новостью, но раньше закон не только не поощрял ее, а в течение долгого времени ставил себе задачей бороться с нею. В 1723 г. зашли в этом направлении так далеко, что местным властям было предписано построить работные дома и отказывать во всякой поддержке тем нуждающимся, которые не захотят поступать туда1508. Однако, несмотря на этот закон, приходы продолжали раздавать в известных случаях пособия на дому. Они избавлялись таким путем от необходимости брать на себя полностью содержание тех семейств, которые, не будучи лишены абсолютно всяких средств к существованию, не имели их в то же время в количестве, д ^статочном для прожитка. Но это было только актом снисхождения и, в глазах многих, злоупотреблением, поощрением лености и беспорядка1509. Вторая половина XVIII в. характеризуется, значительным смягчением сурового отношения к бедным: в этом факте нетрудно распознать действие великого сентиментального течения, оказавшего столь глубокое влияние на европейскую мысль. На нищету перестали смотреть только как на обычное следствие непредусмотрительности и порока, и общественное мнение волновалось при мысли о столь многих незаслуженных страданиях1510. Этот новый дух нашел себе выражение в законе 1782 г., известном под. названием акта Гильберта1511: улучшив управление общественным призрением, он в то же время ввел в него менее узкие и более мягкие правила. Закон разрешил приходам помогать нуждающимся трудоспособным лицам, не заставляя их поступать в работный дом, который оставлялся только для детей и для людей престарелых и немощных. Таким образом, государство признало как будто не только право на труд, но и право на существование1512.

Эти предписания не были введены единовременно во всей Англии: закон Гильберта допускал в действительности принцип местного выбора, и приходы вольны были подчиниться ему или держаться прежнего порядка. Обстоятельства взяли на себя труд завершить начатое движение. Недород вызвал в конце столетия ужасающий рост пауперизма. Что было делать для смягчения его зол и опасностей? Этот вопрос встал перед беркширскими судьями, собравшимися в мае 1795 г. в таверне «Пеликан» в деревне Спингемленд, близ Ньюбери в Беркшире. Общее бедственное положение, вызванное вздорожанием жизненных припасов, усугублялось в юго-западной Англии кризисом шерстяной промышленности,—кризисом, в котором видели тогда временное явление, но который в действительности отмечал собою начало безнадежного упадка, безвозвратно лишавшего деревенское население одного из его привычных источников заработка. Собрание, созванное для рассмотрения положения и изыскания средств помочь ему, пришло к тому заключению, что «положение бедного класса требует большей помощи, нежели ему вообще оказывалось до сих пор». Чтобы быть справедливой, помощь эта должна была изменяться в зависимости от цен на жизненные припасы. Была составлена таблица, где был вычислен минимум дохода, необходимого для прожитка, при той или иной цене хлеба: «Когда коврига, весом в 8 фунт. 11 унций, приготовленная из муки второго сорта, будет стоит 1 шилл., "то всякий трудоспособный рабочий должен для удовлетворения СВОИХ потребностей иметь 3 шилл. в неделю, зарабатывает ли он их собственным трудом, трудом своей семьи или же получает пособие от прихода; сверх того, для прокормления жены и каждого из членов семьи он должен иметь по 1 ш. 6 п. на душу. Когда коврига того же веса будет стоить 1 ш. 6 п., он должен будет иметь 4 шилл. в неделю для себя самого и по 1 ш. 10 п. для каждого из членов семьи. И так далее, прибавляя по 3 пенс, на человека и по 1 пенни на каждого члена его семьи всякий раз, когда цена хлеба поднимается на 1 пенни»1513. Таково было знаменитое решение, получившее название «Спингемлендского акта»: действительно оно имело силу закона сначала в графстве, а вскоре после того и во всем королевстве.

По мысли его инициаторов Спингемлендский акт был только временной мерой. Вероятно, что он был внушен больше всего страхом народного восстания: зрелище французской революции заставляло призадуматься английское поместное дворянство. Так или иначе,—но выставленный принцип был чрезвычайно смел. Всякий человек,—заявляли беркширские судьи,—имеет право на минимум средств к существованию; если он может заработать своим трудом только часть его, то остальное должно дать ему общество1514. Принцип этот, который «скрыто содержится уже в законе 1782 г., выражен здесь формально. И почти тотчас же он получает законодательную санкцию: закон 1723 г. отменяется, и раздача пособий на дому разрешается во всех приходах1515. Эта реформа общественного призрения должна была отразиться самым чувствительным образом—если не самым благотворным—на положении рабочего класса.

Нет ничего удивительного в том, что она была популярна. Кризис, который переживала тогда Англия, стер, так сказать, линию разграничения между бедностью и прямой нуждой. Нужда была велика не только среди крестьян, жертв огораживаний и упадка мелкой сельской промышленности, но и среди работающих в мастерских и фабриках. Обращения за пособием были чрезвычайно многочисленны. Это можно видеть по быстрому возрастанию налога в пользу бедных: с 2 млн. ф. ст. в 1785 г. он поднимается в 1801 г. до 4 млн., а в 1812 г. —до б1^ млн.1516 Для многих семейств, старавшихся до тех пор жить на собственные средства, денежное пособие прихода стало нормальным и сверх того необходимым ресурсом. «В былые времена,—писал Артур Юнг,—в народе существовало непреодолимое отвращение прибегать к приходской помощи. Можно было наблюдать, как люди бьются изо всех сил, чтобы прокормить большие семьи, никогда не обращаясь за пособием к приходу. Этот дух совершенно исчез...»1517. Первый и плачевный результат великодушной, на первый взгляд, политики: английские рабочие превращаются в нищих и испытывают на себе деградирующее влияние милостыни. «Между получающими пособие и приходом идет постоянная борьба, так как один старается получить как можно больше и работать возможно меньше, а другой решается платить только тогда, когда его вынуждает к этому постановление мирового судьи. Происходящий отсюда вред неисчислим: всякая мысль о труде и бережливости подрывается в корне, когда бедняк знает, что если он не прокормит себя сам, то прокормить его должен будет приход, и когда он, с другой стороны, не имеет отдаленнейшей надежды достигнуть когда-либо самостоятельности, как бы трудолюбив и экономен он ни был». Таким образом, помощь, оказываемая нужде, становилась премией для непредусмотрительности и лени1518. Несомненно, что, несмотря на коренной недостаток системы или, быть может, именно благодаря ему, намеченная цель была достигнута. Немедленное облегчение, принесенное народным страданиям, устранило боязнь восстания. Англии удалось сравнительно спокойно пережить критические годы наполеоновской войны. В то же время благодаря новому закону о бедных исчезли некоторые препятствия, замедлявшие раньше ход великого экономического движения, которое продолжало итти своим чередом среди всех европейских революций и войн. Раздаваемые приходами пособия почти совершенно устранили в некоторых районах оппозицию против применения машин: они компенсировали отчасти потерю подсобных заработков, которые давала до тех пор населению промышленность, и в то же время имели над последними то преимущество, что не стоили никаких усилий. В деревнях можно было видеть, как прядильщицы сами разбивали свои самопрялки1519.

В действительности система функционировала за счет тех, кому она якобы помогла. Когда имущие классы жаловались на все более возрастающее бремя налога в пользу бедных, то они забывали, что платят, таким образом, своего рода премию страхования от революции; в свою очередь, рабочий класс, довольствуясь предлагаемой ему скромной пенсией, не замечал, что она отнималась от суммы его законного заработка. Ибо неизбежным последствием приходских денежных пособий (allowances) было удержание заработной платы на самом низком уровне и даже падение ее ниже элементарнейших потребностей лица, получающего эту плату1520. Фермер или промышленник рассчитывал на приход, который должен был пополнить разницу между тем, что они платили своим рабочим, и суммой, необходимой последним для прожитка. Чего ради стали бы они брать на себя расход, который можно было так легко переложить на всю массу налогоплательщиков? Со своей стороны лица, получающие пособие от приходов^ довольствовались более низкой заработной платой, и эти дешевые рабочие руки делали невыносимую конкуренцию труду, не получающему пособий1521. Таким образом, получался следующий парадоксальный результат: так называемый налог в пользу бедных представлял экономию для хозяина и урон для того трудолюбивого рабочего, который ничего не просил у общественной благотворительности. Из благотворительного закона безжалостная игра интересов сделала жестокий закон.

Наиболее пагубное действие этот порядок оказал на сельское население1522. Он закончил то, что было начато огораживаниями: нищета и праздность порвали последние узы, привязывавшие земледельца к земле, и толкнули его, деморализованного и равнодушного, к полной потере своей самостоятельности, в ряды городского пролетариата. Промышленное население было, повидимому, не так глубоко затронуто ЯЗЕОЙ эндемического пауперизма: от этой участи его предохранили до известной степени развитие промышленности и сравнительно высокий уровень заработной платы. Но все же оно всегда было подвержено опасности безработицы, которая тэтчас же вызвала обращение за помощью к приходу, с худшими последствиями такого шага. Эта благотворительная помощь распространяла, следовательно, сгое влияние на ЕЄСЬ рабочий класс и везде производила одни и те же результаты, создавая больше нужды, чем она облегчала, тяготея над английским народом, как орудие унижения и рабства. Именно этой ценой было куплено спокойствие имущих классов в критическую эпоху, была куплена внешняя слава Англии, победы Нельсона и Веллингтона. И на деньги для бедняков, вымогаемые наполовину у общества, наполовину у самих же бедняков, вырастали большие состояния промышленного капитализма.

<< | >>
Источник: Манту П.. Промышленная революция XVIII столетия в Англии М.: "Соцэкгиз". - 448 с.. 1937

Еще по теме ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И РАБОЧИЙ КЛАСС:

  1. Глава 13 Рождение либерального символа веры (продолжение): Классовые интересы и социальные изменения
  2. ГЛАВА ПЕРВАЯ СТАРАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И ЕЕ ЭВОЛЮЦИЯ
  3. ПРОМЫШЛЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ
  4. ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И РАБОЧИЙ КЛАСС
  5. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И НАЧАЛО БОРЬБЫ ЗА ЕЕ ПОБЕДУ НА УКРАИНЕ
  6. Демонстрация рабочих и солдат в Киеве. Март 1917 г.
  7. РАЗВИТИЕ РЕВОЛЮЦИИ НА УКРАИНЕ В ПЕРИОД ДВОЕВЛАСТИЯ
  8. 2. МАССОВОЕ РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ
  9. ПОБЕДА ВЕЛИКОИ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. ОКТЯБРЬ НА УКРАИНЕ
  10. ИЮНЬСКОЕ ВОССТАНИЕ ПАРИЖСКИХ РАБОЧИХ
  11. ПОДЪЕМ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ В 1905—1906 ГОДАХ И ВЛИЯНИЕ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
  12. КЛАССОВЫЕ БОИ ПРОЛЕТАРИАТА