<<
>>

ПРОСВЕЩЕНИЕ

Общественно-политические процессы нашли свое отражение в идеологической борьбе — в оживлении идейной жизни, в появлении целой плеяды мыслителей, ставивших в своем творчестве самые острые проблемы философии, социологии, искусства и т.

п. XVIII век во Франции поэтому носит имя века Просвещения, и писатели этой эпохи известны в русской исторической литературе под общим именем просветителей. Ф. Энгельс писал об их деятельности: «Религия, понимание природы, общество, государственный строй — все было повергнуто самой беспощадной критике; все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него» 165.

Но это не означает, что просветители были единомышленниками во всем: понимая гнилость режима, который надо было еще свалить, одни предлагали скромные реформы, другие же ставили вопрос о решительной ломке существующего строя. Выступая вместе против изжившего себя феодально-абсолютистского строя, одни думали о его замене «разумным» устройством, не подозревая, что «это царство разума было не чем иным, как идеализированным царством буржуазии» 166, другие выдвигали идею глубокого социального переустройства мира. Литература эпохи Просвещения являлась ареной ожесточенной идейной борьбы. Просветители обсуждали и оспаривали проблемы собственности и отношения к народу, их мнения разделялись по вопросу о том, давать ли народу полноту истины или оставить ее привилегией избранных; одни из них делали ставку на просвещенный абсолютизм, надеясь с помощью «философа на троне» устранить наиболее вопиющие язвы режима, другие же готовы были искать выход в народном восстании или даже во всеевропейской революции. Отсюда — острая полемичность их произведений.

Довольно широкое распространение грамотности во Франции

XVIII в. (историки считают, что во Франции накануне 1789 г. было больше 47% грамотных мужчин, около 27% грамотных женщин) привело к весьма развитому книгопечатанию, и если правительство боролось со смелой мыслью, отправляя писателей в Бастилию и сжигая их книги на костре, то это вызвало лишь расцвет торговли потаенной книгой, печатавшейся в типографиях Голландии, Женевы или Авиньона и контрабандой проникавшей во Францию.

Поэтому, по свидетельству современников, книги просветителей были у всех на руках167.

Одним из зачинателей французского Просвещения по праву считается скромный сельский кюре Жан Мелье (1664—1729), сочинение которого «Завещание» не было опубликовано при жизни автора, но, переписанное им самим в трех экземплярах, стало распространяться по Франции в рукописных копиях. Сын деревенского кустаря, Мелье хорошо знал жизнь и нужду народных низов Франции; его «Завещание» остро критикует не только феодально-абсолютистский строй, но и основы общества, построенного на присвоении одними результатов труда других, на господстве привилегированных (по знатности или по богатству) над народом. Кюре из Этрепиньи выступал как убежденный и последовательный безбожник. Обличая алчность и лицемерие духовенства, он подчеркивал связь церкви с королевской властью как опоры тирании, как орудия угнетения народа. «Религия,— пишет Мелье,— поддерживает даже самое дурное правительство, а правительство в свою очередь поддерживает даже самую нелепую, самую глупую религию...»168 Мелье высказывался не только против французского абсолютизма, но и против частной собственности. По его мнению, «зло, принятое и узаконенное почти во всем мире, заключается в том, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все должны были бы владеть ими сообща на равных правах и пользоваться ими точно так же на одинаковом положении и сообща» 169.

Мелье стремился просветить народ, чтобы побудить его совершить революцию. Он призывал своих современников: «Постарайтесь объединиться, сколько вас есть, вы и вам подобные, чтобы окончательно стряхнуть с себя иго тиранического господства,... ниспровергните повсюду все эти троны несправедливости и нечестия, разможжите все эти коронованные головы, сбейте гордость и спесь со всех ваших тиранов»170. К революции в XVIII в. призывали немногие. Мелье был одним из первых мыслителей, смело поставивших вопрос о насильственном освобождении от тирании.

В те самые годы, когда «Завещание» Мелье начало расходиться в списках по стране, в Париже был опубликован «Политический опыт о коммерции»171 экономиста Жана-Франсуа Ме- лона (?—1738 гг.). Признавая, что труд может явиться источником богатства, он ставил вопрос о том, как из этой способности труда обеспечить извлечение максимальной прибыли — а это, с его точки зрения, и является основной целью экономической жизни. Поэтому он чрезвычайно высоко оценивал владельцев мануфактур. «Мануфактурист,— пишет Мелон,— заслуживает всяческого внимания законодателя»172. Стремясь обеспечить мануфактуристу большие прибыли, Мелон предлагал ввести во Франции юридически закрепленное рабство для рабочих. Мелон доходил до того, что объявлял рабство лучшим уделом для рабочего, чем наемный труд: «Во всяком случае, он может быть уверен, что его будут кормить, когда немощь или старость сделают его неспособным к работе». Предвидя возражения рабочих против своего проекта, Мелон пишет: «Предоставить суждение по вопросу о рабстве самим рабам, а не хозяевам, значит плохо разбираться в политике вообще. Поставьте вопрос, должны ли быть батраки, слуги, солдаты милиции, и представьте им судить: они все предложат равенство. Но так как законодатель знает невозможность этого равенства, ему и надлежит судить о том, какое подчинение лучше обеспечивает спокойствие и благополучие нации в целом»173.

Шарль Луи Монтескье, барон де ла Бред де Секонда (1689— 1755 гг.), занимавший видный пост в провинциальном управлении Франции (сначала советник, а потом президент бордоского парламента), писатель, социолог и историк, был выдающимся представителем просветительского движения во Франции. В анонимном романе «Персидские письма» (1721 г.) он создал острую сатиру на феодально-абсолютистский строй, высмеяв бездарность государственного управления, нелепые и дорогостоящие прихоти двора, религиозную нетерпимость и т. п. В «Рассуждении о причинах величия и упадка римлян» (1734 г.) он делал попытку объяснить историю Рима, обходясь одними естественными ііри- чинами, отбрасывая теологическое объяснение исторического процесса.

Но наибольшее впечатление на современников произвел его теоретический трактат «О духе законов», опубликованный им анонимно в Женеве (1748 г.).

Главное в учении Монтескье — различение трех форм государственного управления: деспотии, основой которой является страх, монархии, основанной на «принципе чести», и республики, покоящейся на добродетели. Признавая теоретически преимущество республики, Монтескье объявлял ее осуществимой только в малых странах; деспотия же, по его учению, характерна для огромных государств Востока — Персии, Индии, Китая и т. п. Наиболее пригодной для Франции формой правления объявлялась, таким образом, монархия. При этом Монтескье желал перенести на родину идеализируемые им особенности английского государственного устройства, выдвигая учение о благотворном значении разделения властей на независимые, но контролирующие друг друга инстанции — законодательную, исполнительную и судебную.

Взгляды Монтескье были для своего времени прогрессивными, хотя они и проникнуты духом компромисса. Не признавая революционных методов борьбы, Монтескье все же пытался поставить преграду законов на пути произвола власти. Поэтому его учение нашло много сторонников среди либеральных верхов. Оно отразилось в американской конституции и в ряде конституционных документов первых этапов французской революции.

Но среди современников были и критики Монтескье: особые возражения среди просветителей радикально-демократического крыла вызвали его метафизические положения о трех принципах государственного управления. Так, революционно настроенный Ла- бомель писал: «В Европе больше нет ни монархии, ни демократии, ни деспотизма. Сегодня все — торговля... Прибыль стала принципом всех государств» 174. Через несколько лет эти же возражения («Собственность — вот дух законов» 175) выставил Ленге, отточенную формулировку которого так высоко оценил К. Маркс 176.

Из всех французских просветителей наибольшее влияние на современников оказал Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ, 1694-— 1778)

, чьим именем иногда обозначают всю эпоху Просвещения 177.

Вольтер.

Скульптура Гудона То был писатель, драматург, публицист, историк и философ огромного таланта, оставивший глубокий след в развитии общественной мысли своего времени во Франции и далеко за ее пределами.

Всю свою долгую творческую жизнь, начавшуюся в 1717 г. трагедией «Эдип», Вольтер отдал борьбе против религиозного фанатизма, против остатков крепостничества во Франции, против придворной камарильи, против бессмысленности войны. Его «Философские письма» (1734), опубликованные им после трехлетнего пребывания в Англии, противопоставляли (с позиций, враждебных абсолютизму) английские порядки, английскую философию (Локк), науку (Ньютон) и литературу (Свифт, Поп) французским. Читателя тех лет поражала казавшаяся тогда крайне смелой мысль автора; «Не знаю, кто полезней для государства,— отлично напудренный сеньер, точно знающий, в котором часу король встает и в котором ложится, и напускающий на себя важный вид, играя роль раба в прихожей какого-нибудь министра, или негоциант, обогащающий свою страну, рассылающий из своей конторы приказы Сурагу и Каиру и содействующий счастью вселенной» 6в.

Этими строками Вольтера верхушка третьего сословия заявляла свои претензии на господство в стране. Абсолютистское правительство ответило на это конфискацией и сожжением книги, автору же пришлось спасаться на окраине Франции, в Лотарингии, где он провел (с короткими перерывами) около 15 лет. И раньше, и позже Вольтер подвергался гонениям властей; в молодости он узнал казематы Бастилии, позже предпочел не испытывать судьбу и последние десятилетия жизни провел в положении изгнанника на самой границе Франции и Женевы, в Фер- нейском поместье. Лишь весной 1778 г. он снова приехал в столицу. Париж устроил ему торжественную встречу, но через три месяца он умер.

Вольтер выступал крайне активно во всех жанрах, берясь решать проблемы современных точных наук («Основы физики Ньютона»), истории («Опыт о нраве и духе народов», «Век Людовика XIV» и др.), философии («Философский словарь»).

Кроме того, Вольтер — зачинатель и мастер нового жанра, философской повести («Задиг», «Кандид», «Белый бык» и др.), в которой основные идеи Просвещения представали перед читателем в доступной и блистательно-остроумной форме. Он известен и как блестящий поэт-сатирик («Орлеанская девственница»), мастер великолепных трагедий, долго шедших на сценах театров всего мира. Особенно выдвинула Вольтера в глазах современников предпринятая

в6 Volfaire. Lettres philosophiques ou Lettres anglaises, ed, de R. Naves. Paris, 1964, p. 46, 47. им защита жертв католической церкви (Каласа, Сирвена и Лабарра); мужественно, смело он боролся против могущественной церкви.

Следует, однако, отметить, что Вольтер был все же чужд низам третьего сословия; так, оставаясь деистом, он считал религию необходимой для «простонародья». Отсюда его формула: «Если бы бога не было, его следовало бы изобрести». Еще более откровенные мысли о роли, отведенной народу, высказаны им в статье «Собственность»: «Нужны люди, не имеющие ничего, кроме своих рук и доброй воли... Они будут свободны продавать свой труд тому, кто захочет его лучше оплатить. Эта свобода заменит им собственность» в7. Но самые выразительные высказывания Вольтера обнаруживаются в его маргиналиях, не предназначавшихся им для печати и прочитанных лишь в наше время. Так, на ряде книг его библиотеки обнаруживается надпись «опасная книга», а на книге Неккера «О законодательстве и торговле зерном», высоко оцененной К. Марксом 178, Вольтер надписал со страхом: «Эта книга была бы очень опасной, если бы народ умел читать»179. Однако огромное влияние Вольтера на современников и последующие поколения определялось не столько его позитивными взглядами, сколько тем духом вольнолюбивого, насмешливого сомнения во всех законах и нормах старого мира, которое рождало блещущее талантом, иронией, умом его яркое творчество.

Громадное значение в развитии просветительской идеологии имел философ-материалист и писатель большого таланта Дени Дидро (1713—1784), создатель и многолетний редактор знаменитой «Энциклопедии наук, искусств и ремесел», ставшей чем-то вроде идейного штаба третьесословной мысли. Среди сотрудников «Энциклопедии» были Монтескье, Тюрго, Вольтер, Руссо, Даламбер, все самые крупные мыслители эпохи, ученые, инженеры, врачи и т. д.

Новым в «Энциклопедии» было ее подчеркнутое (даже в названии) внимание к ремеслам, технике и т. п. Дидро сам изучал вопросы технологии и ряд статей заказал никому не известным авторам, мастерам различных отраслей производства, квалифицированным рабочим и т. д. «Энциклопедия» была одновременно справочным, научным и полемическим изданием. Многое, чего авторы не могли написать из опасения цензурных преследований, было высказано намеком и в таком виде доходило до читателей, умевших понимать недосказанное. Но реакция не упускала случая помешать публикации «Энциклопедии»: ее дважды запрещали (в 1752 и 175t9 гг.), многие статьи искажались и смягчались (тайно от Дидро) его издателем Лебретоном 180. Все же Дидро довел издание до конца, выпустив с 1751 по 1772 г. 28 томов (17 томов текста и 11 томов иллюстраций и гравюр).

Большое внимание в «Энциклопедии» было уделено социальной проблематике — в той мере, как это было допустимо для подцензурного издания. И здесь ясней всего вырисовывается новизна и смелость — и вместе с тем ограниченность —этой чисто буржуазной идеологии. Крайне характерно, например, принципиальное положение, обнаруживаемое в сугубо практической по характеру статье самого Дидро «Кредит». «Наиболее надежным гарантом, который могут иметь люди в своих взаимных обязательствах, является — после религии — выгода» п. И хотя лично Дидро порой выражал какие-то смутные симпатии взглядам утопистов XVIII в.181, в целом «Энциклопедия» отстаивала идеал некоей «демократической монархии», основанной на «разумных» началах частной собственности и умеряемой сочувствием народу 182.

Дидро также выступил как художественный критик, пропагандируя (в рукописной «Литературной корреспонденции» Мельхиора Гримма, рассылаемой избранным коронованным подписчикам различных европейских дворов) новое — третьесословное по содержанию — искусство. Выступая против галантного, откровенно эротического искусства аристократических салонов и против помпезнопарадных картин, украшающих дворцы, он призывал художников обратиться к иному жанру: «Мне по душе этот жанр — нравоучительная живопись. И так уже кисть долгие годы была посвящена восхвалению разврата и порока» 183. Дидро, таким образом, требовал от художника правдивого и морально здорового отражения жизни.

Около Дидро и «Энциклопедии» группировался кружок фи- лософов-материалистов, именуемых «энциклопедистами», хотя не все они сотрудничали в этом издании. Из этого кружка единомышленников нужно в первую очередь отметить Гольбаха (1723— 1789) и Гельвеция (1715—1771), оставивших заметный след в развитии материалистической мысли. Гольбах также известен как Дени Дидро. Портрет Карла одни из крупнейших воинствующих атеистов своего века; в отличие от Вольтера, он выступал не только против фанатизма и нетерпимости католической церкви, но и против религии вообще, отрицая существование бога. Его антирелигиозные памфлеты не потеряли своей остроты до настоящего времени; когда Ленин рекомендовал учиться у публицистики атеистов XVIII века184, он, несомненно, имел в виду работы Гольбаха.

Материализм XVIII в., однако, был еще ограничен: его ограниченность, по словам Энгельса, «заключалась в неспособности его понять мир как процесс»185. Поэтому французские материалисты XVIII в. остались в пределах материализма механического, а в вопросе о структуре и сути общества они находились в плену идеализма и так и не вышли за пределы положения о том, что взгляды людей предопределяют законы, а законы предопределяют их взгляды.

Политические взгляды Гольбаха и Гельвеция отличались умеренностью. Гольбах писал, что социальное «неравенство является опорой общества... Благодаря различию людей и их неравенству слабый вынужден прибегать к защите сильного; оно же заставляет последнего прибегать к знаниям, мастерству более слабого, если он их считает полезным для самого себя» 186.

Гельвеций очень близок Гольбаху и как философ, и как социальный мыслитель187. Однако в своем обосновании этики как высшего социального закона он вносит новые понятия, доводя учение утилитаристов до последовательного конца. Утверждая, что

79

«единственным критерием поступков человека является интерес» , он приходил к выводу о том, что «польза есть принцип всех человеческих добродетелей и основание всех законодательств»188. И здесь, Таким образом, третьесословный (а точней — буржуазный) принцип «пользы» выдвигался как критерий новой этики и нового — еще не осуществленного, но нетерпеливо ожидаемого — законодательства.

С «Энциклопедией» была тесно связана и группа экономии стов-физиократов. Крупнейшие из них — Франсуа Кенэ (1694—? 1774) и Тюрго — кроме сотрудничества в «Энциклопедии» оставили значительные теоретические труды. По словам Маркса, их теория была выражением «нового капиталистического общества, пробивающего себе дорогу в рамках феодального общества» 189. По его мнению, это «делает их настоящими отцами современной политической экономии» 190.

Физиократы выдвигали идеал общества, основанного на частной собственности и наемном труде; они проповедовали переход на капиталистический (фермерский) способ ведения сельского хозяйства. Они выступали сторонниками свободы предпринимательской инициативы и требовали от правительства невмешательства в экономическую жизнь: отсюда их знаменитый лозунг «Lais- sez faire, laissez passer», т. e. «предоставьте свободу действовать». В своем труде «Размышления об образовании и распределении богатств» Тюрго писал, выражая претензии верхушки третьего сословия: «Класс собственников есть единственный, который не вынужден добывать средства к существованию... Вследствие этого он может быть использован для таких главных потребностей общества, как война и руководство правосудием, посредством личной службы или уплатой части своих доходов, с помощью которых государство или общество нанимает людей для выполнения этой функции» 191. В этих словах отчетливо видно, что деньги уже претендуют на власть: класс собственников стремится оттеснить дворянство от управления страной.

Из среды народа, как и Дидро, вышел и Жан-Жак Руссо (1712—1778 гг.), один из зачинателей нового направления общественной мысли — эгалитаризма. Сын женевского ремесленника, рано встретившийся с нуждой, он был сначала незаметным сотрудником «Энциклопедии» и впервые привлек к себе внимание сочинением по конкурсу, объявленному Дижонской академией на .тему: «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750). На этот вопрос Руссо ответил трактатом, в котором читателю сообщалось, что наука и искусство только «обвивают гирляндами цветов оковывающие людей железные цепи, заглушают в них естественное чувство свободы, для которой они, казалось бы, рождены, заставляют их любить свое рабство и создают так называемые цивилизованные народы» 192. С этим трактатом в идейную борьбу эпохи вступал новый социальный слой — трудовые низы третьего сословия.

Идеи Руссо, высказанные затем в статье «О политической экономии» («Энциклопедия», 1754) и в работах «Рассуждение о происхождении и основах неравенства среди людей» (1754), «Об об щественном договоре» (1762) и др., сначала произвели на современников впечатление смелых парадоксов. Дидро счел нужным смягчить впечатление от статьи Руссо, опубликованной в «Энциклопедии», и поместил впоследствии в т. XI «безопасную» работу Буланже на ту же тему и под тем же названием, что привело к разрыву между ним и Руссо.

Не менее дерзкими и непривычными для эпохи были мысли, высказанные Руссо в романе «Эмиль, или О воспитании» (1763). Здесь он заявлял: «Труд... есть неизбежная обязанность для общественного человека. Всякий праздный гражданин — богатый или бедный, сильный или слабый — есть плут» 85. Руссо этим высказал отношение трудящихся масс Франции к привилегированным сословиям, включая «класс собственников», интересы которого отстаивал Тюрго.

И саму собственность, как таковую, Руссо отвергает, объявляя ее Виновницей всех социальных зол. «Первый, кто, отгородив участок земли, напал на мысль сказать «это мое» и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы поверить ему, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, от скольких бед и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы своим ближним: «Острегайтесь слушать этого обманщика: вы погибли, если забудете, что плоды принадлежат всем, а земля Никому!» 86,— писал он.

Особое значение имеет трактат Руссо «Об общественном договоре, или Принципы политического права». Не сразу понятый современниками, по мере приближения революции он начал оказывать все большее влияние на читателей. Хотя содержащееся в нем учение о суверенитете народа и его праве на сопротивление не было абсолютно новым (оно было за десять лет до того высказано в памфлете Лабомеля «Терпимый азиат»87, но Тогда памфлет, к счастью его автора, прошел незамеченным), в книге Руссо это учение было изложено как строгая и последовательная система, по логичности и убедительности не уступавшая построениям Монтескье,— и в то же время несравненно более демократичная.

Руссо известен и как романист: кроме уже упомянутого романа «Эмиль», он произвел огромное впечатление на современников своим романом в письмах «Жюли, или Новая Элоиза» 45

Жан-Жак Руссо. Эмиль, или О воспитании. М., 1911, стр. 269, 270. 86

/. /. Rousseau. Discours sur l'origine et les fondements de l’inegalite parmi les hommes. Paris, 1964, p. 102. 87

[L. A. de la Beaumelle] L’Asiatique tolerant... Amsterdam [Paris?], s. a. 11748].

36. Жан-Жак Руссо. Портрет работы А. Рамзей (1761—1763), где психологический накал страстей подчеркивается социальным противопоставлением влюбленных: героиня романа аристократка Жюли д’Этанж любит выходца из третьего сословия, своего домашнего учителя Сен-Пре. Большое значение имела также «Исповедь» Руссо (1782)—произведение мемуарного жанра, открывшее новую страницу в истории литературы.

Громадное влияние Руссо на современников и передовых людей конца XVIII — начала XIX в. объяснялось не только его большим и оригинальным талантом, но и главным образом тем, что он выражал в ясной и образной форме неотчетливые, смутные чувства и социальные чаяния народа, что он выступил провозвестником надвигавшейся революционной бури. Сильнее, чем кто- либо из писателей Просвещения, Жан-Жак Руссо поставил проблему равенства как главное требование века. При всей противоречивости и многосторонности толкования понятия равенства в его политических и социальных аспектах, само это требование в эпоху борьбы против сословной монархии приобретало огромное революционизирующее влияние.

Значительно менее известно имя другого эгалитариста, Анжа Гудара (1720—1791). Не поднимаясь до теоретических обобщений Руссо, он все же с большой силой отразил ярость народных масс Франции второй половины века, их нежелание дальше мириться со своей участью. Поэтому он сочувственно посвятил движению Мандрена один из своих ранних памфлетов («Политическое завещание Луи Мандрена», 1755), в котором обращался к имени популярного контрабандиста, чтобы решительно заклеймить ненавистную народу откупную систему и оправдать вооруженную борьбу народа за свои права.

В своем основном экономическом труде Гудар предлагал абсолютистскому правительству устранить ряд препятствий, мешающих процветанию Франции: расходы на содержание королевского двора, привилегии старой феодальной знати и новых выскочек — одворянивающихся буржуа: откупщиков, арматоров, финансистов, привилегии духовенства, владеющего, по его словам, третью земельных угодий страны. Гудар требовал от правительства парцелляции земельных богатств феодалов и церкви для распределения их между крестьянами, а также он предлагал государству обложить неограниченными налогами имущество финансистов, обещая, что Франция воспримет это «как акт справедливости и милосердия, а не как действие деспотической власти» 193.

Впоследствии, в эпоху революции, Робеспьер объявил Руссо своим идейным предшественником и учителем; и если идеи Монтескье легли в основу первых (буржуазных) конституций, то политическое учение Руссо об общей воле и диктатуре было использовано якобинцами в их борьбе за построение демократической республики. Выдвинутое эгалитаристами требование парцелляции земельных угодий было впоследствии подхвачено в аграрной программе «Социального кружка», организатор и идеолог которого Никола де Бонвиль писал: «Каждый человек имеет право на землю и должен владеть земельной собственностью, обеспечивающей существование. Он вступает во владение при помощи труда, и его доля должна быть ограничена правами ему равных» 194.

Кроме просветителей, отражавших претензии верхних слоев третьего сословия, кроме эгалитаристов, отразивших чаяния трудовых низов, эпоха выдвинула несколько передовых мыслителей, представителей (или зачинателей) утопического коммунизма. Они идут дальше эгалитаристов, усматривая источник всех зол общества в частной собственности. Взамен нее они выдвигают идеал социального строя, основанного на началах общественной собственности, совместного труда и уравнительного распределения. История сохранила их имена — это Морелли и Габриель Бонно де Мабли (1709—1785). Лично наименее известен из них был Морелли, о котором не сохранилось никаких сведений; но его основной теоретический труд «Кодекс природы, или истинный дух ее законов» (1755), опубликованный затем в собрании сочинений Дидро (1773), оказал в эпоху революции большое влияние на Бабефа, который и называл Дидро в первую очередь одним из своих учителей вместе с Руссо и Мабли.

Особенностью коммунистической теории Морелли является ее подчеркнутый рационализм9С. Общество, построенное на частной собственности, представляется ему неразумным, и он разрабатывает, по его словам «образец законодательства, согласно с намерениями природы»195. В реальности или осуществимости своего «кодекса» он не сомневался; при этом, далекий от мысли о революции, он возлагал все надежды на абсолютизм, заботящийся о благе своих подданных. Но строй, основанный на началах общественной собственности и обобществленного труда, представ-

и 00

лялся ему демократией .

Для Мабли таким идеальным общественным строем является коммунизм; но, в отличие от Морелли, он исходит не из рационалистических построений, а из учения о страстях. Он уверен в том, что частная собственность — источник всех «дурных страстей общества», но именно эти «дурные страсти», по его мнению, делают теперь, т. е. в XVIII в., невозможным построение бесклассового общества. При этом, по его мнению, не только собственники никогда не откажутся от своей собственности, но и народ «слишком развращен» вековой привычкой подчиняться.

Особенностью Мабли по сравнению с другими мыслителями XVI11 в. является то, что он отчетливо представлял себе необходимость и неизбежность насильственного изменения существующего строя. В произведении «О правах и обязанностях гражданина» (1789) он писал: «Гражданская война является благом, когда общество без помощи этой операции подвергается гибели от гангрены и... риску погибнуть от деспотизма» 196. Эту мысль высказывали, кроме него, только ныне полузабытые Гудар и Лабомель.

Историки общественной мысли Франции XVIII в. отмечают и других утопистов: Леже-Мари Дешана (1716—1774), Шарля- Франсуа Тифэня Делароша (1729—1774), Никола-Эдма Ретифа де-ла-Бретон (1734—1806) и Луи-Себастьена Мерсье (1740 — 1814). Но первый из них оставил свои основные положения в рукописи, по-видимому, оставшейся недоступной его современникам и поэтому не оказавшей влияния на общественную мысль эпохи. Остальные же изложили свои идеи в беллетристической форме и восприняты были больше как художники, чем как мыслители.

Необходимо знать, что идеи буржуазных просветителей, эгалитаристов и утопистов отнюдь не просто укладывались рядом, а вступали в ожесточенную борьбу: так, Морелли протестует в «Кодексе природы» против учения Монтескье о трех основах государственного строя, а Вольтер в книге «Век Людовика XV» яростно выступает против «людей, достаточно безумных, чтобы утверждать, будто термины «мое» и «твое» — преступление»197. Кружок энциклопедистов тоже с некоторым опасением присматривался к тому, как «полуобразованная молодежь», по их ело-

QK

вам, склоняется к «анархии» .

Художественная литература эпохи Просвещения, как и изобразительное искусство, отражает эту борьбу идей. Лучшие и наиболее заметные произведения французской литературы XVIII в., от «Похождений Жиль Бласа де Сантильяна» Алена-Рене Лесажа (1668-—1747) до «Безумного дня. или Женитьбы Фигаро» Пьера- Огюстэна де Бомарше (1732—1799), в той или иной форме полны духа протеста; далеко не случайно действие обоих названных произведений, отражающих общественные отношения Франции XVIII

в., было перенесено их авторами в некую условную Испанию, чтобы не возбудить преследований французской цензуры. Характерно для эпохи и то, что король Франции Людовик XVI, поняв политическое значение веселой комедии Бомарше, яростно противился ее постановке — и был вынужден уступить.

Цензурный гнет подчас приводил к тому, что значительнейшие произведения эпохи не могли быть своевременно опубликованы: так, антиклерикальная повесть Дидро «Монахиня», разоблачавшая преступления и разврат церковников, была опубликована впервые в 1798 г., а Вольтер, осмелившийся бороться с цензурой, выпускал свои произведения то анонимно, то под псевдонимом и постоянно отрекался от них. Самая боевая и самая острая из его философских повестей «Кандид», несомненно, была написана с оглядкой на цензуру и с намерением обойти ее бдительность: отсюда вытекали сама композиция повести, сжатость ее изложения и краткость, позволившая опубликовать ее маленьким томиком in 12°, удобно скрываемым от полиции. Известно, впрочем, что уже через три дня после появления книги в подпольной продаже в Париже полиции было предписано принять меры «для прекращения распространения столь скандальной брошюры и обнаружения авторов» 198.

Говоря о французской литературе XVIII в., следует упомянуть забытого ныне писателя Анри-Жозефа Дюлорана (1719— 1793). Представитель плебейского крыла французского Просвещения, автор антирелигиозных поэм, романов и философских очерков, он широко использовал в своем творчестве народную лексику, легенды и песни. Важнейшее его произведение — роман «Кум Матье, или Превратности человеческого разума» (1766). Интересен также его памфлет против власти денег «История моего кузена Омвю»,—история о человеке из золота и о всеобщем преклонении перед ним. В 1766 г. Дюлоран был схвачен церковными властями и осужден, как автор «кощунственных» произведений, на пожизненное заключение. Судьба Дюлорана, сошедшего с ума и умершего в монастырской тюрьме,— показатель отношения реакции к Просвещению 199.

Даже в книгах писателей XVIII в., не связанных с просветительским движением и не ставивших перед собой задач непосредственной пропаганды просветительских взглядов, все же отражено разложение французского абсолютизма: так, в известном романе Антуана-Франсуа Прево д'Экзиль (1697—1763) «История шевалье де Грие и Манон Леско», опубликованном в 1731 г., мимоходом показано всевластие откупщиков, жертвами которых оказываются герои романа, а в романе в письмах «Опасные связи» (1782) Пьера-Амбруаза-Франсуа Шодерло де Лакло (1741—1803) моральное разложение и деградация привилегированной верхушки общества составляет основное содержание книги.

Близкие явления — смену и борьбу направлений — мы находим и в других видах французского искусства XVIII в. Со смертью Людовика XIV холодное величие придворного классицизма перестало удовлетворять даже близкие ко двору круги. Если эпоха Регентства, а затем Людовика XV характеризуются изнеженным искусством рококо, то к концу века сама королева Фоанции Мария-Антуанетта переселяется из пышного Версаля в «уютный» дворец Малого Трианона, где пытается «приблизиться к природе» в соответствии с запетами Руссо.

Но по мере приближения революции, по мере отвращения общественного мнения от вкуса привилегированной верхушки происходит новый поворот к классицизму, насыщенному уже иным, революционным содержанием. Поэтому, например, в живописи происходит изменение тематики (и колорита) картин от изысканного эротизма Буше (1703—1770) и его ученика Жана-Оноре Фрагонара (1732—1806) к жанру Жана-Батиста Симеона Шардена (1699— 1779)

и Жана-Батиста Греза (1725—1805), высоко ценимых Дидро, и, наконец, к неоклассицизму у Жака-Луи Давида (1745—1825), ставшего вскоре признанным художником революции.

В музыке эпохи также шла борьба между придворно-галантным направлением, ярко представленным в творчестве композитора Жа- на-Филиппа Рамо (1683—1763) и более демократическим—комической оперой, создателем которой считается Андрэ-Эрнест- Модест Гретри (1741—1813). Во второй половине века внимание верхушки общества было привлечено спорами «глюкистов и пич- чинистов» — борьбой между сторонниками более демократического искусства поселившегося зо Франции австрийского композитора Кристофа— Виллибальда Глюка (1714—1787) и салонно-галантной музыки итальянца Пиччини. Но характерно и то, что в памфлете уже упоминавшегося эгалитариста Анжа Гудара «Разбой итальянской музыки» (1780) отношение автора к этим спорам резко отрицательно: по его мнению, народ не заинтересован в споре уче* ных меломанов, его интересует лишь песенка на политическую тему.

Но не проблемы музыкального искусства и не споры о музыке определяли судьбу страны. Кто прислушивался к этим спорам? Страна жила иным. Ряд верных примет предвещал близость грозы. Все чувствовали: так долго не может продолжаться, все были недовольны. Уже не землетрясение в Лиссабоне и не освободительные сражения восставших против британской короны американских колонистов волновали умы во Франции. Вода подступала к горлу в собственном доме. То здесь, то там, в разных концах королевства вспыхивали крестьянские выступления; их нельзя было ни искоренить, ни даже подавить. Год от году волна крестьянских мятежей поднималась все выше и выше, она захлестывала уже всю страну.

В Версале, в королевском дворце, не хотели замечать этих грозных предвестников бури. Здесь танцевали. Беззаботная, неудержимая в своем изобретательном легкомыслии молодая королева Мария-Антуанетта смеялась над тягостными сомнениями ее медлительного и нерешительного супруга. Здесь по-прежнему жили сегодняшним днем.

А страна шла навстречу надвигавшейся буре. Из уст в уста передавали слова Руссо из ставшего знаменитым его романа «Эмиль»: «Мы приближаемся к состоянию кризиса и к веку революций» 200. Зтот «век революций» уже надвигался вплотную. Тысячелетняя французская монархия вступала в полосу решающих испытаний.

<< | >>
Источник: А. З. МАНФРЕД (отв. редактор) В. М. ДАЛИИ. История Франции т.1. 1972

Еще по теме ПРОСВЕЩЕНИЕ:

  1. 3. Рационализм и Просвещение
  2. 10.1. Ранние буржуазные государства и просвещенный абсолютизм в Европе
  3. Просвещение
  4. Просвещение. Желание действовать посредством рассудка
  5. § XX. О просвещении парода
  6. КУЛЬТУРА ПРОСВЕЩЕНИЯ
  7. НАРОДНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ И ПРОСВЕЩЕНИЕ. КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО И ПЕЧАТЬ. НАУКА
  8. ОПЫТ О ПРОСВЕЩЕНИИ ОТНОСИТЕЛЬНО К РОССИИ1
  9. Взгляды Страхова на просвещение в России и критика нигилизма второй половины XIX века
  10. 1989 Слово и язык в культуре Просвещения