<<
>>

Социальная структура

Первая мировая война нанесла старой Европе смертельный Удар. Дворянство, тысячелетиями находившееся на самом верху общества, в результате большевистской революции в России, свержения габсбургской монархии и вытеснения Турции из Европы было «освобождено от занимаемой должности» самым радикальным образом как раз в тех регионах Европы, где оно тра

диционно обладало наиболее прочными позициями.

В СССР дворянство было либо физически уничтожено, либо изгнано, либо лишено собственности, основы его существования; в других странах как минимум ликвидировали привилегии, а отчасти и собственность аристократии. В Австрии, однако, дворянство хотя и было упразднено, но из страны выслали только императорскую семью, а ее собственность конфисковали. В Германии законодательство превратило дворянский титул в составную часть имени. После того как плебисцит 1926 г. отверг предлагавшуюся коммунистами и социал-демократами экспроприацию дворянской собственности без всякой компенсации, между правительствами отдельных земель и землевладельцами были достигнуты соглашения о разделе имущества. В итоге большая часть замков-резиденций, парков, театров, музеев и библиотек перешла в руки государства, их владельцам предоставлялась компенсация в виде пожизненной ренты и др. Большинство княжеских родов сохранили солидное имущество.

На западе Европы (в Великобритании, Бельгии и Голландии) и в Скандинавских странах мировая война не привела к столь резкому разрыву с прошлым. Здесь не только сохранились монархии, но у дворянства осталась возможность продолжить уже давно начавшийся процесс слияния с новой элитой индустриального общества, в которой количественный перевес был у новых групп, поднявшихся в верхние слои благодаря богатству или профессиональному престижу. Повсюду в Европе становилось все сложнее точно идентифицировать социальную элиту, хотя, без сомнения, она продолжала существовать.

Для разграничения социальных страт социологи обычно применяют комбинацию критериев по доходам, имуществу и профессии, причем в критерий профессии входит полученное образование, прежде всего учеба в университете. Традиционно люди с высшим образованием причисляются к верхнему или верхушке среднего слоя, хотя большая их часть, по крайней мере пока они находятся на государственной службе, ни по доходам, ни по имуществу не относится к элите. С расширением возможностей получения высшего образования с 60-х гг. критерий «университетского образования» стал совершенно непригоден для идентификации верхнего слоя. Но для идентификации верхней

части среднего слоя он вполне применим, хотя и здесь возникают многочисленные проблемы. Чем большее значение при стратификации придается уровню доходов, тем более к лицам с высшим образованием приближаются многие группы лиц самостоятельных профессий или даже превосходят их. Приняв же за основу критерий имущества, надо признать, что старая верхушка общества, представленная сохранившимися крупными землевладельцами и собственниками капитала в финансово-промышленной сфере, составляет особый класс, каков бы ни был его профессиональный состав.

Добавим, что не только профессиональная и финансовая, но также и правительственная элита должна быть причислена к верхним слоям, даже если многие из власть предержащих вышли из средних, а некоторые даже из нижних социальных слоев. До тех пор пока они занимают место на верхних этажах иерархии власти, будь то в государстве, в партиях или в союзах, каждый из них рассматривается как принадлежащий к верхнему слою. Однако их легче лишить данного статуса, чем тех, чье положение основано на профессии или собственности.

Этот политический верхний слой самым отчетливым образом представлен и в Восточной Европе, где «номенклатура», партийная элита со всей очевидностью превратилась в возвысившуюся над остальным обществом касту, класс служащих. При Сталине изгнание из номенклатуры означало смертный приговор или ссылку.

Сегодня удовольствуются большей частью тем, что лишают привилегий, отправляют на пенсию и оставляют в безвестности.

Таким образом, ответ на вопрос о величине верхнего слоя в обществах Европы XX в. зависит от того, что понимать под элитой. Его можно ограничить 1000 или 5000 самых богатых семей, но можно включить сюда и руководящих чиновников, менеджеров, верхушку представителей свободных профессий. В зависимости от принятого критерия доля элитарных слоев составляет от менее 1% до 2—3% населения при более широком определении. Если же, например, включить в элиту руководящих чиновников и служащих, то ее удельный вес возрастет до 5%.

Приняв за критерий только размер имущества и ограничившись богатейшими семьями, при сравнении разных европей

ских стран можно обнаружить интересные совпадения: большая часть крупных состояний в XX в., в том числе после обеих мировых войн, по-прежнему обязана своим происхождением переходящей по наследству земельной собственности, причем не только крупным земельным и лесным латифундиям, но во все большей степени городским владениям. Вторым крупным источником богатства является собственность на средства производства, владение или частичный контроль за фирмами. И только на третьем месте находится высокий личный доход менеджеров или лиц свободных профессий (в том числе в искусстве и спорте). Когда мы имеем дело с особо крупными состояниями, то обычно обнаруживается сочетание всех трех факторов.

Если в Великобритании установить границу богатства во владении имуществом стоимостью минимум 100 тыс. фунтов стерлингов, то обнаружится, что число лиц, оставлявших наиболее крупные наследства, значительно возросло между первой и второй мировыми войнами, а именно с почти 300 до 540. Во время первой мировой войны, когда свирепствовала инфляция, конечно, не было увеличения состояний. Во второй половине 20-х гг. количество богачей было на треть выше, чем в первой половине. Во время мирового экономического кризиса число наиболее богатых наследодателей упало почти на 6%, но во второй половине 30-х гг.

вновь выросло почти на 16%.

В целом экономическая конъюнктура заметно отражалась на переходящем по наследству имуществе начиная с периода первой мировой войны, что позволяет заключить, что имущественные отношения тогда в меньшей степени, чем в XIX в., зависели от земельной собственности, а скорее, от приносящей доход деятельности в промышленности, судоходстве, торговле или финансах. Самыми богатыми людьми Великобритании в межвоенный период были судовладелец и финансист (Джон Эллер- ман), владелец пивоваренных заводов (Эдвард А.Гиннес), хозяин фабрик по производству линолеума (Джеймс Уильямсон). Все трое были возведены в рыцарское звание. Из них по крайней мере Джон Эллерман, оставивший после смерти в 1933 г. состояние в 36 млн. ф. ст., был self-made-man (человеком, который сделал себя сам. — Прим. пер.) и получил известность своей «вероятно наиболее удивительной и необычной служебной карье

рой в британской истории» (Рубинштейн. Указ. соч. С. 45). Таким образом, и в XX в. некоторые могли пробиться в число самых богатых.

Статистическое распределение имуществ в обществе изменялось также медленно. Если в 1923 г. в Англии и Уэльсе один процент населения владел 61% всех имуществ, а элита из 5% населения — 82%, то в 1972 г. им принадлежали соответственно только 32 и 56%. Данная тенденция сохранялась с небольшими перерывами во время мирового экономического кризиса и в начале 50—60-х гг. Но это не значит, что богатых стало меньше, просто появилось много мелких собственников и в то же время число миллионеров в 50—60-х гг. многократно возросло. Только в 1972—1973 гг. умер 21 британец, имевший состояние более 1 млн ф. ст., и 61 — с состоянием от 0,5 до 1 млн ф. ст.

Конечно, миллион этот имел совсем не ту ценность, что в 20— 30-х гг., но все же миллион остается магическим числом для идентификации богатства. Поэтому во Франции миллионеров также учитывают особо. Из числа французов, скончавшихся в первое десятилетие перед первой мировой войной, налогом с наследства были обложены только 0,1%.

И только 0,2% от этих 0,1 %, т.е. один из 500 тыс., оставили имущества на сумму более, чем миллион, а менее 4% — состояние, превышавшее 50 тыс. франков. Миллионеры в целом оставили 30% всего учтенного наследственного имущества, а совокупная группа с состоянием более 50 тыс. франков — остальные 70%. В Париже первыми богачами были большей частью банкиры и крупные торговцы, в Лионе и Лилле — промышленники. Для всего периода с 1902 по 1913 г. число скончавшихся миллионеров оценивается в 6500 человек. Самыми крупными завещателями являлись два Ротшильда, наследство каждого оценивалось в 250 млн франков. Менее 1% умерших в этот период миллионеров были дворянами. Доля дворян среди владельцев состояний, переданных по наследству, во Франции в целом достигала только около 15%. В Париже дворяне были единственной группой среди богачей, которая в целом после смерти оставляла меньше имущества, чем имела при вступлении в брак. В сравнении с богатыми буржуа их положение было намного хуже, чем восемьдесят или сто лет

назад. Отчасти это объяснялось тем, что они крепче держались за земельную собственность в сельской местности, приносившую незначительный доход, и в меньшей степени владели другими формами собственности, например акциями предприятий или земельными участками в городах.

Во время первой мировой войны и после нее реальная ценность крупных состояний во Франции, по всей вероятности, упала, хотя их номинальная величина продолжала расти. Только в конце 20-х гг. после стабилизации франка эта тенденция временно изменилась, чтобы в период мирового экономического кризиса проявиться вновь. После краткого всплеска непосредственно перед второй мировой войной последовал глубокий спад примерно до 1948 г.

С тех пор во Франции состояния богачей значительно возросли, однако статистически они учтены существенно хуже, чем перед первой мировой войной. По имеющимся оценкам реальная средняя стоимость состояний в 1932 г. составляла примерно две трети, в 1950 г. — только четверть, в 1955 г.

— половину стоимости 1914 г., а в 1975 г. она была уже почти в 2,5 раза больше.

Перед первой мировой войной и в межвоенный период крупные состояния концентрировались в Париже и в руках немногих семей. Больше половины стоимости всех оставленных иму- ществ принадлежало 1% завещателей. С тех пор богатство во Франции шире распространилось по регионам и среди населения страны. В 1975 г. половина состояний распределялась не между 1%, а между 10% всех богатых; если же причислить к этому выплаты по социальному страхованию, то верхние 10% обладали теперь только 30% состояний и рент. Причина та же, что и в Великобритании, — быстрый рост средних размеров иму- ществ. В1975 г. на землевладение и домовладение приходилось почти две трети всех состояний, значение ценных бумаг или участия в фирмах в сравнении с межвоенным временем вновь упало. Только в верхних 4% имущих эта форма богатства перевешивала земельную собственность. По экспертным оценкам в конце 70-х гг. примерно 3 тыс. французов владели состоянием более 10 млн франков, среди них значились не только промышленники и банкиры, адвокаты и врачи, как прежде, но и ведущие артисты развлекательного жанра.

В Италии между двумя мировыми войнами богатство концентрировалось в отдельных регионах и семьях еще заметнее, чем во Франции. Регионами высокой концентрации были Пьемонт, где величина состояний в 1928 г. равнялась 161% от средней по Италии, Лигурия — 142% и Ломбардия — 129%. В Центральной Италии зажиточность также превышала средний уровень, и напротив — значительно ниже она была в Абруццо (29%), Сардинии (27%), во всей Южной Италии стоимость имуществ составляла только треть от той, что была представлена в одной Тоскане. На долю богатейших наследодателей (1% от общего числа) приходилось 48%, а на верхние 10 — 81% стоимости всех состояний. В 1935—1936 гг. концентрация состояний вновь несколько выросла; в это время 1% супербогачей оставлял в наследство 52%, а верхние 10% — 88%, от стоимости всех состояний. Еще выше концентрация состояний была в землевладении, где в 1946 г. для нужд земельной реформы были зафиксированы отношения собственности: самые верхние 0,3% латифундистов обладали почти 40%, а на высшие 0,6% приходилось 47,4% земель в Италии. Выше всего концентрация земельной собственности была в Лациуме и Тоскане. На юге она превышала среднюю по стране, однако после проведения земельной реформы все-таки снизилась.

В Испании, особенно на юге, земельная собственность также находилась в руках узкого круга латифундистов. В1930 г. в собственности крупных землевладельцев было свыше 2/3 земли, более чем половине принадлежали участки свыше 500 га. В это же время на севере только четверть земель находилась в руках старой элиты. Часть дворян продавала в межвоенное время имения богатым представителям буржуазной верхушки — банкирам, фабрикантам и адвокатам. Таким образом, старый и новый верхние слои частично слились. В 1962 г. более половины земель также принадлежало 1,8% сельскохозяйственных предприятий, а структура землевладения «в своей основе была той же, как и в 1930 или даже в 1910 г.». Верхний слой буржуазии оставался тонким, насчитывая около 1000 семей. Согласно данным исследований на 1970 г., к нему можно отнести только 1,1% испанских семей.

Примерно такая же картина наблюдается в других странах Средиземноморья. В Греции, например, в 1938 г. 900 семей имели доход свыше 1 млн драхм, а 2600 (или 0,2% всех семей) зарабатывали в год от 0,5 до 1 млн драхм. И все-таки в некоторых странах Южной Европы крупным землевладельцам в ходе межнациональных конфликтов уже в предвоенное время был нанесен значительный урон. Так, в Румынии старое дворянство, большей частью русское или венгерское, было экспроприировано. Только 17% земли было занято имениями площадью свыше 500 га, и их большая часть состояла из лесов. Новая румынская буржуазная верхушка сравнялась со старой и частью слилась с ней.

Земельная реформа в Венгрии и Польше прошла не столь радикально, крупные землевладельцы, как и прежде, сохранили политическое влияние. В Венгрии было перераспределено только 6% земли. В1935 г. 0,1% всех имений (размером свыше 500 га) занимали почти четверть общей площади земель. Предельная величина для отдельных землевладений не была введена. Так как в Венгрии поместная верхушка была венгерской, то национальные мотивы не могли быть использованы против нее. В Польше, напротив, в бывших немецких и австрийских районах был введен лимит землевладения в тех же пределах, что в областях, относившихся к польскому конгрессу, где владение не могло превышать 300 га. Но у крупных землевладельцев в целом все еще оставалась пятая часть сельскохозяйственных площадей, и они сохранили свое экономическое, социальное, а также политическое влияние в провинции. В столице в руководящую верхушку влилась национальная польская буржуазия, и граница между верхним слоем и верхушкой среднего слоя стиралась. Еще более четким этот процесс был в Чехословакии, где, как и в Австрии, дворянские титулы были упразднены, а дворянская собственность большей частью сохранилась. Немногочисленные крупные землевладельцы располагали почти третью (заявленного) дохода от сельского хозяйства. Буржуазная верхушка, в чьих руках находились важнейшие руководящие посты в финансах, торговле, промышленности и управлении, оценивалась примерно в 22 тыс. семей, или 5% населения.

Помимо земельной собственности, во всей Европе важнейшим источником богатства, как и в XIX в., являлись торговля и финансы. Так, в Великобритании среди владельцев состояний свыше 1 млн ф. ст. несколько возросла доля представителей этих отраслей (с 40% в 20-х гг. до 42% в 40—50-х и до 45,5% в 60-х гг.). Внутри этой группы доля традиционно самых богатых — частных банкиров, судовладельцев и оптовых торговцев — все-таки сократилась. Удивительно высокой была доля состояний, нажитых в пищевкусовой промышленности (26% в 20-х гг., почти 30% в 40—50-х и 17% в 60-х). В следующей группе состояний от 0,5 до млн ф. ст. доля тех, которые возникли благодаря торговле и финансам, сократилась соответственно с 48 до 39% и до почти 38%, а доля созданных в промышленности (за исключением пищевкусовой) выросла с почти 31% до почти 36%, в то время как пищевкусовая отрасль с 16% уменьшилась до 8%. Напротив, в этой группе быстро прогрессировали представители свободных профессий. Если в 1920—1929 гг. в группе «миллионеров» на их долю приходилось только 4,6% состояний, в 1940—1950 гг. — 4,1% и в 1960—1969 гг. — 6%, то в группе владельцев наследственных имуществ от 0,5 до 1 млн ф. ст. их удельный вес повысился с 3,2% до более 11%.

В прошлые века верхний слой наиболее состоятельных людей был тесно связан с господствующей элитой. Половину членов английского парламента 1895 и 1906 гг. можно было охарактеризовать как очень состоятельных. 47% и, соответственно, 44% из них составили состояние в более чем 100 тыс. ф. ст. В период между войнами и сразу после них картина была иной. Среди депутатов от партии лейбористов лишь немногие принадлежали к действительно богатым, а большинство оставило состояние меньше 10 тыс. ф. ст. В среде консерваторов и либералов доля лиц со средними и мелкими состояниями также росла. В парламенте 1950 г. только 5% тори обладали на момент смерти более чем полумиллионом фунтов. Среди парламентариев крупные землевладельцы, фабриканты и коммерсанты отходили на второй план, а их место все чаще занимали служащие и профессиональные политики.

Принимая доход в качестве единственного критерия, можно проследить интересные различия в имущественном положении.

Важнейшим является тот факт, что степень неравномерного распределения доходов становится менее заметной и что с давнего времени, в Англии с позднего средневековья, наблюдается тенденция к постепенному выравниванию доходов, которая в распределении наследственных состояний проявляется не так отчетливо. Выравнивание доходов было значительно ускорено в межвоенное и послевоенное время в ряде стран, прежде всего с помощью прогрессивного подоходного налогообложения. Среди стоан Западной Европы Швеция пошла в этом направлении дальше всех. В Великобритании высокий прогрессивный налог на доходы повлек перераспределение, в результате которого высшие 10% получателей доходов потеряли, а все остальные ощутимо выиграли. В наименьшей степени ситуация изменилась в среднем слое (табл. 18).

Таблица 18

Оценка распределения доходов в Великобритании до и после введения налогов

1949—1979 гг. (в %)

Год

Верхние 10%

Следующие 30%

Средние 30%

Низшие 30%

До

после

До

после

До

после

До

после

1949

1959

1970—1971

1978—1979**

33,2

29.4 26,1

27.1 23,9 23,4

34,9

38,4

40,0

41,2

36,9

39,8

40,4

41,1

31,9*

22,5

22.3

22.3

36,0*

23.7 23,4

9,7

10,2

10,4

11,2

11,8

12,1

* Вместе с низшими 30%.

** Оценка до вычета процентов по ипотеке.

Источник: Atkinson A.B.The Economics of Inequality. Oxford. 1983. R63.

Но при учете валовых доходов почти во всех странах также выявляется долгосрочная тенденция к нивелированию, которая спорадически прерывается. В Дании и Великобритании доля верхних 5% населения в 1970 г. составляла только половину той, что была в начале века. Слабее, насколько нам известно, данная тенденция проявляется в Германии. Причина заключается главным образом в том, что доля лиц с высоким доходом здесь перед первой мировой войной была значительно ниже, чем, например, в Англии (около 30% против 45% соответствен

но). К началу второй мировой войны их удельный вес колебался между 25 и 30%, а в 1950 г. вновь упал примерно на 5%, т.е. до уровня 20—25%. С тех пор падение замедлилось.

Доля верхних 10% получателей доходов имела аналогичную тенденцию, правда, сокращение выразилось не столь сильно, т.е. нижняя половина этой группы смогла сохранить свои позиции лучше, чем верхняя. В конце 30-х гг. доля самых богатых 10% в Дании, Германии, Нидерландах, Швеции и Великобритании была между 35 и 40% всех доходов, к началу 50-х гг. — между 30 и 35%, в Финляндии, Норвегии и Швейцарии она была ниже 30%. К началу 70-х гг. в восьми западноевропейских странах она снизилась до 24—31%. В Финляндии с начала 50-х гг. она при этом вновь немного росла, как временами в Швейцарии и Швеции.

В странах восточного блока неравенство проявляется прежде всего в различном доступе к ограниченным материальным благам и услугам (дача и служебная машина). Например, в Венгрии, по-видимому, доля высших 20% получателей доходов упала с 59% в 1930 г. до 36% в 1962 г., в Чехословакии с 47% в 1930 г. до 27% в 1965 г., а доля высших 10% даже до 14%. Таким образом, слой богатых здесь располагал только половиной тех доходов, какие имели богачи в Западной Европе.

Но и на Западе число лиц с действительно высоким уровнем доходов на удивление мало. В Великобритании непосредственно перед первой мировой войной было только 75 человек с доходом свыше 100 тыс. ф. ст. Во время войны эта группа выросла до 115 человек — признак того, что среди них были те, кто нажился на войне. В первой половине 20-х гг. этот показатель возрос еще на треть по сравнению с предыдущим пятилетием (157 чел.), затем в конце 20-х гг. несколько снизился, и это снижение драматически продолжилось во время мирового экономического кризиса. В первой половине 30-х гг. в Великобритании насчитывалось только 86 супербогачей, а во второй половине — 92. После войны их число сокращалось и в начале 50-х гг. составило 37 человек. Только экономический рост и снижение инфляции в конце 50-х—начале 60-х гг. довели количество английских миллионеров, т.е. достигших дохода более 100 тыс. ф. ст. в год, до 200 человек (1965—1966 гг.).

Совершенно аналогичная тенденция наблюдается в группе лиц, имеющих доход от 50 до 100 тыс. ф. ст. в год. В этой группе абсолютные цифры также малы, их наивысшие значения: 452 чел. — в начале 20-х гг. и только 255 чел. — в первой половине 30-х гг. Только в группе, где нижняя граница дохода опускается до 5 тыс. ф. ст. в год, обнаруживается постоянный рост, который в период с 1921—1925 гг. до 1926—1930 гг. был особенно велик и составил 50%. Рост продолжался вплоть до мирового экономического кризиса, когда численность этой группы также сократилась на 20%. В 1911—1915 гг. британская статистика доходов зафиксировала 13 134 обладателя годовых доходов свыше 5 тыс. ф. ст. В первой половине 20-х гг. это число удвоилось. Своего максимума в межвоенное время данная группа достигла во второй половине 20-х гг. — 28 359 чел.

Помимо Великобритании лишь некоторые страны вели достаточно разработанную статистику доходов, на основе которой можно анализировать социальную структуру. Из нее прежде всего следует, что переходные грани весьма подвижны. Повсюду нетто-доходы особенно ощутимо колеблются в верхней части среднего слоя, у коммерсантов и лиц свободных профессий, и статистический срез 1927 г. дает другие результаты, чем в 1932 г. Большинство авторов, описывая социальное расслоение, чаще используют статистический критерий принадлежности к профессии и делят активное население на лиц самостоятельных занятий, чиновников/служащих и рабочих. Классификация эта довольно грубая; в одну группу, особенно в категорию лиц самостоятельных занятий, попадают самые различные социальные классы: от крупных предпринимателей и частных банкиров до владельцев киосков и мелких крестьян. В первую очередь из этой статистики можно заключить, что повсюду в Европе в XX в. растет доля чиновников и служащих по отношению как к лицам самостоятельных занятий, так и к рабочим. В этом часто усматривают доказательство расширения среднего слоя за счет высших и нижних страт. Разумеется, надо учитывать, в каком соотношении между собой находятся рост «нового» и «сжатие» старого среднего слоя. Если из него исключают лиц самостоятельных занятий типа крестьян, ремесленников, торговцев, в то время как учитывают чиновников, занимающих

средние и высшие посты, то, может быть, в целом средний слой убывает. Однако почти повсюду было наоборот. В Швеции, правда, доля лиц самостоятельных занятий сократилась с 1930 по г. вдвое, но удельный вес чиновников и служащих вырос более чем в два раза, тогда как доля рабочих, которая в 1930 г. составляла 62%, сократилась до 49%. Прямое сравнение таких соотношений между европейскими странами формально возможно, но малопродуктивно из-за разницы в категориях, которая проистекает главным образом из законов о социальном страховании. Бели, как имеет место во многих странах, определенные категории мастеров и высококвалифицированных рабочих в полном составе относятся к служащим, то это может быть признаком повышения социальной значимости этих групп в сравнении с другими, хотя, с другой стороны, может соответствовать общей тенденции — шаг за шагом переносить преимущества статуса служащего на категории рабочих. Такая тенденция в Европе отчетливо намечается. Она изменяет характер общества в целом, делает менее заметной разницу между социальными слоями.

Ядро высшего слоя, как и прежде, достаточно легко отделяется от ядра среднего и низшего слоев, но пограничная зона между ними со времени первой мировой войны стала более размытой. Входящие в верхнюю часть среднего слоя руководящие чиновники и служащие, лица свободных профессий, наиболее удачливые коммерсанты не только причудливо переплетаются между собой, но и переходят как в верхний, так и в средний слой. Квалифицированные рабочие, по меньшей мере в Северной, Западной и Центральной Европе, по образу жизни, образованию, доходу и престижу также относятся, скорее, к среднему, нежели чем к нижнему слою. Некоторые социологи настаивают на том, чтобы поместить рабочих в качестве некоего промежуточного слоя между средней и нижней стратами. Таким образом, нижний слой сжимается примерно до 5% населения, хотя временные рабочие, лица, живущие на социальные пособия, и другие «пограничные группы» пока однозначно причисляются к нему. Если в XVIII—начале XIX в. они составляли минимум две трети, а часто даже три четверти населения, то при подобном анализе они рассматриваются как остаточная группа.

Этому положению соответствует также самооценка, по меньшей мере в ФРГ, где уже в 1955 г. только 5,4% населения относили себя к нижнему слою, а почти половина (49%) — к рабочим. Средние слои составляли по этой самооценке почти 44%, а верхний слой —1,9% населения. Если же в основу социального расслоения положить многофакторную модель, согласно которой рабочие относятся к нижнему слою, то, по данным Шойха, в 1961 г. к нему следовало причислить еще 46—47% населения ФРГ. Свыше трети населения страны он причислял к верхней части нижнего слоя, т.е. прежде всего квалифицированных рабочих (ремесленников и индустриальных рабочих).

Между тем этот слой в процентном отношении, пожалуй, еще сократился. Правда, поток иностранных рабочих, большей частью неквалифицированных, нередко дажё с незаконченным средним образованием, но, во всяком случае, владеющих иностранным языком как родным, направился на Запад и в Центр Европы и затормозил сжатие нижнего слоя. Ведь в тех странах, где родились направившиеся в поисках благосостояния обладатели рабочей силы, социальное расслоение выглядит совсем по-иному. В странах Средиземноморья (включая Югославию) сохраняется заметный слой мелких крестьян и временных рабочих, которые вместе с полностью безземельными повсюду в Европе образуют самый низкий социальный слой. В этих странах подобный слой до сих пор составляет половину населения. Восточная Европа, напротив, по официальным данным предстает как единое общество, слабо разделенное на прослойки, которому известны только рабочие — их большинство, служащие — к ним причисляется «интеллигенция» и весь руководящий слой — и колхозное крестьянство. В ЧССР эти три группы вместе в 1980 г. составляли 98%, а в СССР — даже 100% населения.

<< | >>
Источник: Фишер В.. Европа: экономика, общество и государство. 1914—1980. 1999

Еще по теме Социальная структура:

  1. Социальная структура и её динамика.
  2. Реформы Дария I и социальная структура империи Ахеменидов
  3. Глава 10 Древняя Индия: политическая система и социальная структура
  4. 5.2. Социальная и социально-психологическая структура группы
  5. Социальная структура
  6. 3. Политический строй и социально-экономическая структура Киевской Руси.
  7. Социальная структура
  8. Социальная структура обществ
  9. Социальная структура
  10. Н. Б. Алати кандидат исторических наук, доцент СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ОСЕТИНСКОГО ОБЩЕСТВА НАКАНУНЕ ВХОЖДЕНИЯ В СОСТАВ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
  11. А.А. Кубан Институт археологии и этнографии, г. Новосибирск, Россия ПРЕСТИЖНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ И СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ДРЕВНИХ СООБЩЕСТВ СЕВЕРНОЙ АЗИИ И ТИХООКЕАНСКОГО БАССЕЙНА
  12. Очерк одиннадцатый ЭТНОСОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА И ЕЕ ДИНАМИКА В ПЕРВОБЫТНООБЩИННОЙ ФОРМАЦИИ
  13. 1. Компоненты социально-психологической структуры воинского коллектива