<<
>>

Три теории абсолютизма

Понимание Реформации как стратегического «перелома», разрушев- шего хроническое состояние частых, но структурно неэффективных элитных и классовых конфликтов, противоречит доминирующей парадигме в исследовании абсолютизма точно так же, как и пониманию Реформации Вебером.
Я приберегу критику тезиса Вебера о протестантской этике до шестой главы, но должен изложить свой анализ конфликта элит до разбора абсолютизма и образования государства в этой. Каждая модель абсолютизма способна привести свидетельства, которые подходят к ее описательному определению государства раннего Нового времени. Относительные заслуги конкурирующих теорий образования государства можно оценить по двум критериям: как каждая теория объясняет характер и сроки расхождения каждо го государства от других, особенно от политий средневековой эпохи и как каждая модель предсказывает линии союзов и итогов антигосударственных мятежей. Что касается Англии и Франции, успешная теория должна объяснить итоги французской Фронды 1648 - 1653 годов, в которой корона победила мятежных аристократов, и Английскую революцию и гражданскую войну 1640-1649 гг., итоги которых оказались такими обманчивыми. Все исследователи абсолютизма согласны с тем, что английское и французское государства в XVI-XVII вв. увеличили свою военную мощь, юридические полномочия и доходы. Были предложены три гипотезы, объясняющие, как власть и ресурсы были централизованы и образовались ли абсолютистские монархии по желанию или вопреки и за счет феодальных аристократий. Одна теория утверждает, что борьба крестьян с феодальной эксплуатацией вынудила нобилитет реорганизовать силу принуждения в рамках органов власти централизованного государства. Таким образом, абсолютизм послужил знати, обеспечив ей большие безопасность и долю крестьянского продукта, чем они могли получить в результате борьбы на локальном уровне. Вторая теория возвещает, что в XVI в.
поднимающаяся буржуазия приобрела экономическое равноправие со знатью. Во время необычного равновесия сил, имеющего переходный характер, и патового перемирия между двумя конкурирующими правящими классами представители государства добились для себя относительной автономии от обеих сторон. Их автономия испарилась, как только буржуазия накопила достаточно сил, чтобы нанести знати сокрушительный удар и подчинить государство исключительно своим интересам. Третья теория предполагает, что государственная власть и автономия накапливались постепенно, порождая сами себя. Когда своекорыстные государственные элиты стали получать доходы, они вкладывали эти новые ресурсы в армию и бюрократию, которые затем стали захватывать территорию и извлекать доходы из «граждан». Это закрепило процесс образования нации. В теориях, которые рассматривают абсолютистское государство как представителя знати, относительно автономной или прогрессирующе автономной, вводятся новые понятия, призванные объяснить, когда и как государственные чиновники и классы стали действовать эффективно. Ниже разбираются именно эти, часто имплицитно предложенные, понятия, а также выдвигаются гипотезы и определяются виды доказательств, поддерживающих или опровергающих каждую теорию. Перри Андерсон представляет первое направление научной мысли: «Одна из базовых аксиом исторического материализма [утверждает], что светская борьба между классами окончательно разрешается на политическом—а не экономическом или культурном—уровне общества» (1974, с. 11). Он указывает, что в продолжение феодального периода знать и крестьянство были политически эффективны до такой степени, что могли усилить или ослабить государство. Андерсон воспринимает государство как комплекс юридически-принуди- тельных институций, которые защищают феодальные отношения собственности. Андерсон прослеживает развитие абсолютистского государства с феодального кризиса, который последовал за «черной смертью». Абсолютизм был ответом аристократии на этот кризис, «вновь развернутым и перезаряженным орудием феодального господства, призванного втиснуть крестьянские массы в их традиционное социальное положение.
Результатом стало смещение политически-юри- дического насилия вверх, по направлению к централизованной, военизированной вершине — абсолютистскому государству. Размытое на уровне деревни, оно сконцентрировалось на „уровне нации“» (l974, с. 18 - 19). Андерсон делает основной акцент на классовой борьбе между знатью и крестьянством. Он считает относительно неважными для образования абсолютистских государств конфликты между аристократическими фракциями, хотя и признает, что «для многих отдельных нобилей» абсолютизм «означал бесчестье или финансовый крах, против чего они восставали» (1974, с. 47). Тем не менее «ни один феодальный правящий класс не мог позволить себе, не подвергая риску собственное существование, проигнорировать успехи, достигнутые абсолютизмом, которые были проявлением глубочайшей исторической необходимости и прокатились по всему континенту; ни один из них не выиграл полностью или даже значительно от мятежа» (с. 54). В результате мятежи, устроенные на местном или фракционном уровне, как Фронда во Франции, оканчивались провалом из-за более значительных военных или финансовых возможностей абсолютистской монархии или же потому, что у большинства аристократов не было иного выхода, кроме как хранить верность абсолютистским монархиям, от которых они зависели, получая власть и юридические полномочия. Аристократический характер абсолютистских государств в дальнейшем проявляется в их отношениях с поднимающимся классом буржуазии. Андерсон видит «потенциальное поле совместимости... между характером и программой абсо лютистского государства и операциями торгового и промышленного капитала» (с. 41), когда и государство, и капитал растут и получают выгоду от монетизации налогов и рент, продажи государственных должностей и установления защищенных монополий на родине и в колониальных владениях. Тем не менее, по его мнению, буржуазия всегда оставалась подчиненной знати в политике абсолютистских государств. Чтобы поддержать свой тезис, Андерсону потребовалось доказывать, что нет свидетельств того, что буржуазия играла важную роль в антиабсолютистских мятежах, пока она оставалась в подчинении у аристократии, и что пока аристократия оставалась доминирующим классом, абсолютистские монархии должны были быть неуязвимы для угроз с любой стороны.
Таким образом, Андерсон утверждает, что Фронда провалилась из-за того, что аристократия не желала, а крестьянство и буржуазия не могли низвергнуть абсолютизм. Из всех антигосударственных мятежей в Англии XVII в. успех только Гражданской войны — знак того, что «коммерциализировавшееся джентри, капиталистический город, простые ремесленники и йомены» развились рано и успели накопить силы, чтобы бросить вызов аристократическому государству и победить его (1974, с. 142). Чтобы доказать это утверждение, Андерсону нужно продемонстрировать, что интересы нового буржуазного класса в Англии отличались от интересов тех недовольных элементов из древней аристократии, которые возглавляли предыдущие восстания, и объяснить, как новая буржуазия развилась в рамках феодальной системы. Другие марксисты не так уверены в аристократическом характере абсолютизма. Фридрих Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» различает «феодальное государство, [которое] было органом знати для удерживания крепостных крестьян и вилланов» и «абсолютную монархию. которая натравливала знать и буржуазию друг на друга» ([1884], 1972, с. 231). Маркс в «Немецкой идеологии» нашел «независимость государства. в тех странах, где сословия еще не окончательно развились в классы [и]. где ни один слой населения не получил превосходства над другими» ([1846], 1970, с. 80). Для Маркса и Энгельса абсолютистское государство было не инструментом правления дворянского класса, как утверждает Андерсон, а непредумышленным результатом потери знатью своей гегемонии. Маркс и Энгельс верили, что растущая сила новой буржуазии и значительно возросшая угроза со стороны крестьянства позволили монархам преобразовать феодальные государства, ранее контролировавшиеся знатью, в инструменты абсолютистского прав ления, все сильнее и сильнее заполняемые буржуа, которые купили должности у короны. Маркс и Энгельс считали абсолютистские государства относительно автономными, потому что как только буржуазия получала контроль над производством, государство быстро подчинялось интересам класса капиталистов, несмотря на все организационные возможности и ресурсы, накопленные государственной элитой за переходную эпоху45.
Третий набор теорий считает элиту автономных государств ключевыми агентами социальных изменений и утверждает, что именно их действия объясняют параллельное образование абсолютистских государств и буржуазных классов в Европе. Чарльз Тилли (1985) сравнивает европейских монархов с главарями мафии, использующими вооруженную силу для запугивания народа и территории войной, вынуждая их платить «за защиту» в форме налогов. Внешние и внутренние войны с другими странами повышают способности государства по сбору доходов, что, в свою очередь, дает средства для поддержания все более растущих военных сил. Майкл Манн (1980, 1986) выдвигает аналогичные доводы относительно Англии. Элиты, управляющие военными и налоговыми организациями в государстве, по его мнению, движимы корыстными интересами46. Тилли и Манн рассматривают образование государства как процесс: когда государственные элиты наращивают свои взаимно подкрепляющие фискально-административные и военные возможнопеременную при определении результатов абсолютистской или конституциональной деятельности государства. Двухпалатные законодательные органы с избирателями, организованными по географическому принципу, лучше способны сопротивляться монархам, чем трехпалатные органы с избирателями, организованными по сословиям, с которыми монархам легче справляться, применяя принцип «разделяй и властвуй». Эртман уделяет особое внимание времени образования государства. Воспроизводя разделение между «первыми» и «припозднившимися» из теории модернизации (Levy, 1972), он различает государства, первыми вошедшие в геополитическое соревнование, и те, которые стали воюющими сторонами на континенте после 1450 г. Эртман утверждает, что первые военные соперники должны были создавать систему продажи должностей и другие наследуемые службы, чтобы мобилизовать ресурсы, необходимые для ведения войн. Монархи после 1450 г. имели доступ к крупным корпорациям юристов, обученных в недавно основанных и расширившихся университетах, которые могли составить бюрократию, и поэтому они не нуждались в том, чтобы отдавать государственные должности за деньги аристократам.
Модель Эртмана более сложная, чем у Тилли и Манна, и она становится еще сложней, когда он пытается объяснить аномальные случаи Англии, Венгрии и Польши. Он снова начинает спор о парламентах, заявляя, что в этих трех странах были особенно сильные законодательные органы, которые в Англии преобразовали наследственную монархию в менее коррумпированное бюрократическое государство под контролем джентри. Венгерский и польский законодательный корпус действовал ради сохранения контроля аристократов над наследуемыми должностями против королей-реформаторов. Эртман, как Майкл Манн (Mann, 1980) и Перри Андерсон (Anderson, 1974) заканчивает тем, что рассматривает Англию XVII в. почти как «черный ящик», в который заходили сильные короли и мятежные парламенты, а выходили из него слабые короли и ограниченно бюрократическое правительство. Я покажу в этой главе, что мы можем рассматривать Англию в сравнении с Францией, прослеживая цепочки элитных и классовых конфликтов, зависящих от других факторов. Нам совсем нет нужды искать корреляции факторов, которые оставляют нетронутыми и необъясненными ключевые моменты трансформации. Схожим образом, Брюс Портер (Bruce Porter, 1994) и Брайан Даунинг (Brian Downing, 1992) коррелируют войны с изменениями в характеристиках государств, даже не выясняя, как военные конфликты выстраивают или меняют цепочки конфликта. Таким образом, Портер делает важное наблюдение, что внутренние (т. е. гражданские) войны влияют на государство иначе, чем международные войны. Даунинг указывает, что заграничные завоевания могут породить богатство для милитаристских государств, и поэтому войны не обязательно требуют внутренней мобилизации и политических трансформаций. Оба автора, несмотря на их важный вклад в теорию и их детальные типологии войн и военных финансов, отделяют реальные войны от внутренней политики. Ни один из них не признает, что короли могли желать или быть вынужденными бросить вызов сти, растущий корпус государственных чиновников увеличивает свои власть и долю национального дохода за счет знати и крестьянства. Тилли и Манн видят в буржуазии неумышленный побочный продукт образования государства. Государственные налоги концентрируют ресурсы на национальном уровне, создавая (по большей части за счет военных поставок) первоначальный рынок капиталистических предприятий. Для Тилли более важно воздействие, которое оказывает государственный налог на аграрную экономику Франции. Повышение налогов увеличивает нужду крестьян в деньгах, вынуждая их продавать на рынке все большую часть своего продукта, а часто и сам свой труд. Когда крестьяне не могут найти достаточно денег, они попадают в долги и постепенно теряют свою землю, которая по сниженной цене переходит к буржуазии. Лишая крестьянство собственности, государство косвенно отвечает за освобождение земель для капитала и сопутствующий рост рынка труда (Tilly, 1981, с. 202-206). Экспансия государства тоже меняла природу классовой мобилизации и политического конфликта. Монархи использовали свои обширные ресурсы, чтобы «создать крупный класс чиновников и финансистов, которые отрабатывали бы свои преимущества тем, что помогали оплачивать расходы государства» (Tilly, 1986, с. 132). Когда монархи обольщали и вынуждали знать, городских купцов и новую буржуазию связывать свое собственное состояние с судьбой государства, разрывались длительные союзы местных магнатов и крестьянства. Победа короны над Фрондой показывает, по мнению Тилли, что знать была больше заинтересована в сохранении государственных доходов, нежели в защите особых привилегий своих провинциальных подданных. Тилли утверждает, что изменения, которые произошли в акторах и темах конфликтов внутри Франции, являются лучшими индикаторами того, до какой степени дошло формирование государства и с какими последствиями. Государственные чиновники и налогоплательщики сменили лордов и крестьян в качестве основных антагонистов в сельских конфликтах. Мятежи и более слабые формы сопротивления все больше и больше обращались против требований государства—налогов, поставок продовольствия или людей для армии, внутренним элитам, даже в отсутствие финансовых кризисов, вызванных войной. Это относится и к Портеру, который даже после всех обсуждений гражданских войн в основном интересуется их влиянием на финансовые и военные возможности государства, а не тем, как они трансформируют структуру политических союзов и конфликтов. а не против требований землевладельцев — ренты и феодальных трудовых повинностей (Tilly, 1986, с. 119- 161). Модель Тилли могли бы поддержать свидетельства того, что аристократия и буржуазия не имели друг к другу ни малейшего отношения. Он утверждает, что они разделились на два лагеря: один лагерь состоял из владельцев должностей, монополий, контрактов и прочих синекур и, следовательно, поддерживал государство, другой — из нобилей и купцов, которые противодействовали абсолютизму потому, что он не приносил им выгоды. Некоторые ученые пытались применить государственно-центристский подход к анализу развития английского абсолютизма. Манн (Mann, 1980, 1986) толкует как свидетельство образования государства рост доходов короны и увеличение числа представителей знати и буржуазии, которые получали выгоду от государственного покровительства. Он не доказывает, что государство играло главную роль в образовании английского капитализма. Это было бы сложно доказать, учитывая, что аграрный и торговый капитализм развивался в Англии быстрее, чем во Франции. Вместо этого Манн (1980, с. 203) рассматривает английское государство как почти исключительно международный военный актор, который не создает буржуазию, но «подталкивает классы к национальной форме организации». Он определяет государственные акторы и социальные классы в две различные военные и экономические сферы, утверждая, что они взаимодействовали, только когда первая мешала второй налоговыми требованиями или помогала капиталистам в захвате иностранных рынков. Поэтому Манн не способен обнаружить какие-либо основания для революции 1640 г. против монархии. Более того, Манн (1980, 1986) игнорирует революцию и гражданскую войну в своем исследовании развития английского государства3. Английские историки Г. Р. Тревор-Ропер (Trevor-Roper, 1965) и Лоуренс Стоун (Stone, 1970) объясняют английскую гражданскую войну как конфликт между двором, состоящим из своекорыстных государственных чиновников, и деревней, которая была вынуждена нести все более растущий груз налогов. Они утверждают, что разделение между двором и деревней не соответствует тем видам классового деления, которые выдвигает марксистский анализ. По их мнению, общим для пророялистских фракций была заинтересованность в государственных должностях или покровительстве. Хотя парламентская фракция во время гражданской войны и пострадала от классовых и региональных раздоров, она была едина в борьбе с притязаниями двора. Эти историки отличаются от Тилли и Манна, рассматривая гражданскую войну и Фронду как восстания против необычных запросов и коррупции «ренессансных государств». Тревор-Ропер (1965, с. 88- 94) утверждает, что, несмотря на итоги восстаний XVII в., и победившие французские короли, и восстановленная английская монархия занялись меркантилистской политикой, которая была менее тягостной для их подданных, постепенно подстегнув экономическое развитие6. ные причины, Сайер не может указать причинно-следственные связи между английским государством и капитализмом и довольствуется широким заключением о том, что государство имело какое-то отношение к «возникновению ранее не существовавшего „индивидуума"... наделенного частными правами и представительством в государстве. Именно эти индивидуумы были агентами капиталистической экономики» (с. 1398-1399). Формулировка Сайера оставляет каждое звено в логической цепочке неопределенным и непроверяемым. Он не рассматривает конфликты, которые породили такую особую форму государственности, или то, как эта форма ограничивала и определяла политические и экономические права. (Этой теме посвящена работа Corrigan и Sayer, 1985, где авторы более внимательны к случайным и противоречивым следствиям политических конфликтов и формам государства, чем Сайер отдельно в своей более поздней догматической декларации). 6 Многие историки относятся, по крайней мере имплицитно, к одному из этих трех направлений, хотя они определяют акторов и их интересы в других терминах, нежели те теории, которые были здесь рассмотрены. Так, Кристофер Хилл (Christopher Hill, 1963), наиболее выдающийся защитник модели классового анализа для Англии, не обсуждает классовые интересы буржуазии в целом. Вместо этого он описывает, как у покупателей бывшей монастырской собственности появился общий интерес защитить свои права на собственность от попыток короны вернуть себе церковные земли и десятину. Подобная неспособность отделить друг от друга класс буржуазии и аристократии, с их противоположными интересами, означает, что очень немногие историки Англии приняли или развили трактовку Добба (Dobb, 1947) модели относительной автономии. Основной корпус историков, включая сюда многих из тех, чьи работы анализирова- Существующие теории не способны разобраться в политике анти- абсолютистских революций, потому что они неправильно концептуализируют образование государства. Все три концепции смешивают две формы абсолютизма — горизонтальную и вертикальную. Горизонтальный абсолютизм характеризуется способностью короны подчинить себе двух главных противников на национальном уровне — крупную знать, которую историки обычно называют магнатами, могущую выставить свою собственную независимую армию и подчинившую себе более мелких землевладельцев, а также духовенство, лись выше, склоняется к подходу с упором на государственность. Тем не менее доводы, изначально представленные Тревор-Ропером (Trevor-Roper, 1965) и Стоуном (Stone 1970) развернули историческую и теоретическую дискуссию в сторону от Тилли и Манна с их концентрацией на особых характеристиках «государств Ренессанса». Историческая школа, возглавляемая Расселом (Russell 1971) и Хантом (Hunt, 1983), отвергла все теоретические обобщения в пользу рассмотрения Гражданской войны как смешения партикуляристских локальных раздоров, связанных единой пуританской идеологией, которая отстаивала приходскую личную выгоду, хотя и не капиталистическое стяжательство. Рассел и Хант утверждают, что пуританизм лишил королевское правительство легитимности, не создав или не сформулировав нового группового интереса. В результате, антигосударственная коалиция, которая победила в Гражданской войне, распалась, как только новое государство смогло поддерживать порядок, не обращаясь к помощи враждебных пуритан. Историки делятся по их оценкам характерных черт классовых категорий, которые необходимо выделить для понимания французской политики XVII в. Взгляд на абсолютистское государство как инструмент аристократии чаще всего выражают историки, занятые исследованием Революции, в первую очередь Лефевр (Lefebvre, 1967) и Робин (Robin, 1970), а не те, которые изучают XVI и XVII вв. Большинство марксистских исследователей французского абсолютизма придерживаются мнения о его относительной автономии; в добавление к Поршневу (Porchnev, 1963) и Люблинской (Lublinskaya, 1968) ключевые работы принадлежат Мандру (Mandrou, 1965) и Мориллу (Morill 1978). Немарксистские французские историки также работают в основном с упором на государство, например, Губер (Goubert, 1969-73), Мажор (Major, 1980) и Мунье (Mousnier, 1984). Тем не менее эти историки отвергают какой-либо вид классового анализа и отрицают существование объединенной государственной элиты. Вместо этого, они анализируют государство как смешение «социальных групп» (orders), соперничающих за престиж и власть. Некоторые ученые пытаются вернуть классы в анализ французского государства, чтобы объяснить те сложности, с которыми столкнулись государственные чиновники и часто не смогли преодолеть в своих усилиях контролировать и эксплуатировать гражданское общество (см. у Кастана (Castan, 1974) и Ашера (Asher, 1960) самые выдающиеся примеры этой тенденции). организованное в национальную церковь. Таким образом, горизонтальный абсолютизм существует там, где корона имеет монополию на вооруженную силу и доминирует над национальной церковью. Развитие английского абсолютизма в XVI-XVII вв., описанное историками, соответствует этой модели. В то время как в Англии Римско-католическая церковь была подчинена государству в ходе протестантской Реформации, другие монархи добились горизонтального контроля над своими церквями, оставаясь католиками (например, в Австрийской империи и Польше), а некоторые протестантские монархи потеряли контроль над реформированными церквями своих государств (например, в Вюртемберге)47. Другой вариант горизонтального абсолютизма проявляет себя через отношения короны с национальными ассамблеями. В странах (преимущественно Восточной Европы), где национальные ассамблеи оставались конгрессами аристократии и духовенства, горизонтальный абсолютизм привел к подчинению этих ассамблей короне. Тем не менее в Англии, как показано ниже, корона вытеснила большинство клириков и многих магнатов из парламента, который перестал быть ассамблеей людей, обладающих властью на национальном уровне, и стал конгрессом, представляющим местные интересы, а когда обнаружились общие основания для объединения, он стал новой оппозицией английскому горизонтальному абсолютизму. Вторая форма абсолютизма появилась на свет в результате неспособности монархов уничтожить конкурентов-магнатов или доминировать над национальной церковью. Сделав «выбор второго сорта», правители образовывали прямые связи с чиновниками и корпоративными органами на местах, отсюда и термин — вертикальный абсолютизм. Со временем успешное строительство вертикального абсолютизма создало корпус держателей должностей, соперничавших с клириками, магнатами и их сторонниками за доступ к доходам и контроль над юридическими и военными организациями. Затем силу и преимущества вертикального абсолютизма попытались эксплуатировать аристократы — конкуренты короны, — стараясь купить доходную должность или занять ее каким-либо другим способом. Таким образом, сильный вертикальный абсолютизм привел к тому же, что и горизонтальный, когда бывшие независимые магнаты и клирики сами стали держателями должностей. Я буду называть общую форму абсолютизма, и французский в частности, скорее вертикальным, а не сочетанием вертикального и горизонтального абсолютиз ма, чтобы сделать акцент на стартовых пунктах и траекториях развития этих двух форм и подчеркнуть контрасты в связях между магнатами и короной, магнатами и меньшими землевладельцами, а также держателями должностей в обществах, характеризующихся обеими формами абсолютизма. Мой тезис таков: способность монарха следовать стратегиям, которые создают вертикальный или горизонтальный абсолютизм, зависит от структуры отношений, существующих между элитами в обеих странах. Все три концепции склонны рассматривать аристократию как класс и ограничивать свое обсуждение вопросами, касающимися интересов аристократии в целом и ее отношений с конкурирующими классами крестьянства и буржуазии, а также с государством. Они таким образом затеняют конфликты внутри феодального правящего класса и те способы, при помощи которых эти конфликты включены в горизонтальную и вертикальную формы абсолютизма. В результате сторонники этих трех теорий не способны дать отчет, как происходило разделение аристократов по лояльным и мятежным фракциям во время гражданской войны и Фронды. Более того, при всех прежних попытках проследить выстраивание относительно друг друга классов и государственных чиновников недостаточное внимание уделялось всем комплексам союзов и конфликтов в Англии и Франции XVII в. Попробуем исправить это упущение ниже, сопоставляя французский вертикальный и английский горизонтальный абсолютизм.
<< | >>
Источник: РИЧАРД ЛАХМАН. КАПИТАЛИСТЫ ПОНЕВОЛЕ КОНФЛИКТ ЭЛИТ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В ЕВРОПЕ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ. 2010

Еще по теме Три теории абсолютизма:

  1. 4.1. Ложи на службе абсолютизму в Венгрии, 1791—1794
  2. Философия мадхьямаки: нигилизм, абсолютизм, релятивизм, антиметафизика или "магический холизм "?
  3. Теория естественного права
  4. СТАБИЛИЗАЦИЯ ФРАНЦУЗСКОГО АБСОЛЮТИЗМА ПРИ ЛЮДОВИКЕ XIV
  5. Три теории абсолютизма
  6. Английский абсолютизм и лондонские купцы
  7. I. ЮРИДИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ О ДЕНЬГАХ
  8. § 3. Основные теории происхождения государства
  9. Глава II ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ АБСОЛЮТИЗМА
  10. Глава XVIII ТЕОРЕТИКИ АБСОЛЮТИЗМА И СОСЛОВНОСТИ
  11. Глава XIX ПРОСВЕЩЕННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII в
  12. Приложения I. Общие сочинения по истории абсолютизма
  13. ИНСТРУМЕНТЫ АБСОЛЮТИЗМА?
  14. ГЛАВА ШЕСТАЯ ТЕОРИЯ АБСОЛЮТИЗМА?
  15. БОДЕН И ТЕОРИЯ АБСОЛЮТИЗМА?
  16. АБСОЛЮТИЗМ ПРОТИВ КОНСТИТУЦИОННЫХ ТЕОРИЙ?
  17. АБСОЛЮТИЗМ БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ?
  18. Разработка теории трудового воспитания и профессионального образования в России
  19. Эволюция общественной мысли России XVIII - первой половины XIX вв. Кризис российского абсолютизма в первой половине XIX в.
  20. Глава 2 СВОБОДА И ЛИБЕРАЛИЗМ: ТЕОРИЯ ВОПРОСА