<<
>>

2. Человек и его отчуждение

Заколдованный, извращенный и на голову поставленный мир.

; К. Маркс

Там, где видели отношение вещей, Маркс вскрыл отношение между людьми.

В. И. Ленин

ЧрпопртіРРИ^я история [TTt.

и^-рррия TinpiTMPTflflft деятельности.

т-ffl а-™ "ігпмг'на0 "і ПГТПЇЇЖГ""" M»™-™-..»-^.

д?ХШц_?1предыстории человеческого общества»61 ШСТ"""" " до сих пор выступает преимущ^верш ^ труп я а чело-

И^ЧРГ-КПР; производств р рднпг-тпрпігнрй нп гпгпппгтИ-у1Гутрй

(boDMe «собственно материального ппоизводства»У Конечно, по: пять іГто и другое можно только с точки зрения всех всеобщих определений предметной деятельности, (Ь процессе труда человек, «воздействуя... на внешнюю природу и изменяя ее... в то же

5( К. Маркс л Ф. Энгельс. Сочинения, т. 8, стр. 208. 69 К. Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т. 9, стр. 136—13в. 60 К. Маркси Ф. Энгельс. Ссчинения, т. S&, стр. 273. 01 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 8. иремя изменяет свою собственную природу»20, однако лишь косвенным образом, Сд^дльно-созрдательная поль ТПУПЯ гкпы-

™rn ^д -труті и

ТтГуже деятельность согласно мерам и сущностям всех осваи- каемых предметов, все же труд как раз тем и отличается, что в нем общественный человек еще привносит также и изначальную меру и сущность своих естественных, хотя и преобразованных историческим процессом ограниченностей, воспроизводимых как естественная необходимость в самом этом процессе.

В труде человек еще не развит как субъект-деятель настолько, чтобы полностью снять свою ограниченную, естественно-вещную меру и сущность и чтобы возложить все вещные функции на сами вещи: ОН все еще «ГЯМ ЦЄЛЯЄТ ТО. ЧТО N" •"NWO'R ЧАРТ-А^Д^ 11ЁШИ делать для себя»вз. Еше сохраняет самостоятельность и даже свое господство над деятельностью задача опосредство- цать, регулировать и контролировать обмен веществ между человеческими организмами и природой21.

ДщцьжвИИивЫЩЦЩН^

Противоречие, не разрешимое в пределах собственно мате-1 риального производства, состоит в том, что создающие продукт | сущностные силы человека для своего развития предполагают сохранение подлежащей распредмечиванию культурной формы, 1 тогда как потребительное назначение продукта — быть израсходованным, что означает или буквальное исчезновение этой формы или принесение ее в жертву вещно-утилитарной функции.

Сфера труда и собственно материального производства такова, что присущая ей естественноисторическая необходимость не имеет имманентного характера свободной необходимости, и это не может быть восполнено ее познанием. Это — «царство необходимости», «естественной необходимости», и лишь «по ту сторону» его — в историческом смысле—начинается истинное «царство свободы»22, коммунистическая общность. JJ собственно материальном производстве человек делает самого себя агентом про- изводства^"экономическим персонажем. Здесь производственные отношения между людьми как субъектами предметной деятельности превращаются в экономические отношения — отношения между людьми как экономическими персонажами.

В ограниченной форме труда предметная деятельность не может~развернуть всех своих всеобщих определений в их целостности, Она должна находить себе еще и другие формы осуществ- л єни я, чтобы быть культурно-историческим^ наследующе-творче- ским процёссбм, быть способом «делания» .общественной истории? Труд"предполагает\ что целостная деятельность осуществляется лишь как совокупная органическая система, в которой он' представляет соб ои "односторон нкжГее часть~ бтч лсненііую от целого-- Труд с са'ШТг'п~нач^"г^а уже есть резу/ру^ят Pf Гц^нения предметной деятельности независимо от того, подвергается ли он сам дальнейшему расчленению (в системе разделения труда).

Ppnfyienffl п О-^Л-euL р и и а її Р о г, и. и п ти — это кардн- нально важная философская проблема. При постановке этой проблемы крайне существенно не смешивать ее с вопросом о предметной специализации деятельности.

Пдрпиялияяиид г яма

пп грДр иа Д-1ТРПИТУ,| HP «ПЯРШРПпЯРТА UPrrnngtj^f'lfym ІЇМ.

, тельность. а лишь означает ее гугпепптгнрнир «як МРЛПГТНАИ И ' обладающей всей полнотой своих имманентных определений на особещщлрадмеїаіС. Обогащение спектра специализированных ' деятельностей есть всеисторическое выражение прогресса природного и культурного предметного богатства человека. Специализация, а не унификация — путь этого прогресса. Однако при разделении самой деятельности ее специализация также приобретает специфическую исторически преходящую форму — форму профессионализма, которая в некритическом, обыденном представлении проецируется на природу, отождествляется с расчлененностью самого предмета и выдается за вечную и «естественную» форму. Кроме того, следует отличать распределение занятий, выделившихся в результате как специализации, так и разделения самой деятельности.

Всякая претендующая быть «философией человека» концепция, которая не исследует проблему разделения деятельности и не понимает ее значения, тем самым обрекает себя на некритичность и идеологическую зависимость от разделения деятельности, а следовательно, утрачивает способность постигать действительного конкретного человека. Ибо разделение деятельности есть не что 'иное, как разделение самого человека,"превращение"^ человечесішх индивидов в «частичных индивидов»"68. При таком «раздроблении» конкретность человека для своей теоретической реконструкции требует собирания и критического синтеза многих и многих изуродованных, искалеченных индивидов, ставших лишь «обломками» человека.

Однако не раздробление, труда внутри предприятия, или от- расліГПрШзводства, ил и отдельной сферы общества "есть самоё глубокое расчленение человеческой сущности. «Расчленение осо- ~ бенного труда»69 лишь довершает то разъятие человека на части, которое заключается в выделении главных «сфер» общества и в монополизировании ими различных оторванных от живого общественного человека его сущностных сил. В той мере, в какой преуспевает такого рода разделение, происходит также и объединение (или, если угодно, «интеграция»), но это объединение осуществляется уже не «внутри» человека, а как бы «вне пего», за его спиной и анонимно: оно порождает безликие конгломераты фрагментов человеческой сущности.

1,1 При разделении труда «не только отдельные частичные работы распределяются между различными индивидуумами, но и сам индивидуум разделяется» (К.

Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 373), становится «раздробленным». «....Капиталистическая форма крупной промышленности воспроизводит это разделение труда в еще более чудовищном виде...» (там же, стр. 495). «Все средства для развития производства... доводят уродование рабочего до превращения его в частичного человека...» (К. Маг х. Das Kapital, Bd. I, S. 680). «Вместе с разделением труда разделяется и сам человек... Это калечение человека возрастает в той же мере, в какой растет разделение труда...» (К.Маркс и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 303). к. Маркс говорит именно о превращении инднмда в «частичного индивида, простогоносите.ля частичной общественно н ф у н кцицt. (К. Marx. Das Ка-- phaT,"Bd. 1, Ь. 313), а~не Только в «частичного рабочего» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 499).

Фашистские режимы лишь доводят до крайности, до «изощренности» разделение деятельности, разделение человеческой сущности. Таково «разделение труда, при котором тот, кто совестился, не ведал, что творит, а тот, кто творил, не ведал движений совести» (Ю. Манн. К спорам о художественном документе.— «Новый мир», 1968, № 8, стр. 248). " К, Marx. Theorien ОЬег den Mehrwert, ТІ. З, S. 266.

Таково прежде всего разделение деятельности на труд в сфере собственного материального производства и прочие ее функции, которые по аналогии с собственно трудом выступают как ((духовный труд». \Момент опредмечивания и целевыполнения концентрируется в йСШШштельском труде""тогда как момент распредмечивания'и~''"Целеп^дуІіГирізванйя противостоит ему как духовное производство^іДеятельное изменение предметов и изменение людьм'й"1:амиХ^60й в общении отрываются друг от друга. Время активной жизни индивида разрывается на необходимое гстественноисторически (рабочее) и предоставленное в его индивидуальное распоряжение, «распоряжимое» (или так называемое «свободное») время. В результате на одном полюсе люди совершают лишь практически техническую работу, «общаясь» как будто лишь с вещами, а на другом — вступают в общение цруг с другом, но уже не как деятельные субъекты, а как социальные персонажи, утратившие способность к движению в самом

предметном, природном и культурном содержании^—

.ухіРазделение^деяхельиосіи не только дробит на части тотальность предметно-содержательной жизни человека, но тем самым эдновременно и порождает еще.м.ассу беспредметных, бессодержательных, формально^ ролей и функций, «обслуживающих» различные общественные «сферы».

Й вся эта :овокуп'ность частичных операций, ролей, функций распределя; гтся между индивидами, социальными группами, класйми. "Так яз разделения деятельности вырастают разделение на классы, классовая структура и социальная иерархия.,

В'итоге 'получается, 'будто никто не совершает предметной цеятельности, никто не обладает человеческой предметно-дея- гельной сущностью, никто не живет как человек. Живет и действует, вершит и решает только вся система ...как. Целое,} и это Целое для каждой своей составной части есть нечто потустороннее. Социальная неоффдимрсть, имманентная деятельность уже не может пролагать себе путь как собственное дело общественного человека, но выступает мк присущая только о б щесгве н н о м у Це- чому в противоположность каждой его составной части, в противовес индивидам^-как каждому из них, так и их непосредственному "общению. Человеческая, действительность, будучи раздроблена, 'превращается в не-человеческую действительность^ якобы самостоятельно существующую вне и независимо от чело-», зека, от его деятельности — как социальный мир анонимных, «ничьих» сил, отношений, структур, институтов. И в этом мире грудно"разыскать его «строителя», творящего свою историю таким своеобразным способом.

Так люди повседневно создают целый превратный мир. Они воспроизводят «такое разделение общественного труда, при котором единство различных видов труда и их взаимная дополня- гмость существуют вне индивидов и независимо от них, как если бы это единство и эта взаимная дополняемость были каким-то природным отношением»70. Собственные деятельные способности людей в их опредмеченной и распредмеченной форме - их производительные .сшш^=.выступают как принадлежащие уже не им самим, а анонимному социальному целому: «Производительные силы выступают как нечто совершенно независимое и оторванное от индивидов, как особый мир наряду с индивидами»7},. — ""

"Точно таким же образом «при разделении труда общественные отношения неизбежно превращаются в нечто самостоятельное—появляется различие, жежду—жизнью каждого__ішдивида, Поскольку она является личной, и его жизнью, поскольку она Подчинена той или другой отрасли труда и связанным с ней ус- ловиям»72.

Та же судьба постигает и весь человеческий дух, даже совесть: они проецируются вовне, становятся внечеловеческой «духовной реальностью», «трансцендентальным субъектом»1 ит. п. «Наделение самостоятельностью мыслей и идей есть следствие наделения самостоятельностью личных отношений и связей»73. Такова «эта не воображаемая, а прозаически реальная

мистификация»74.

Процесс превращения людьми своей собственно человеческой ( действительности в существующее якобы наряду с ними и неза-' висимо от них самих (а не только от их сознания и воли!) соци-' альное целое, в некое безлюдное Общество, выступающее как «Среда», в которую «погружены» индивиды, есть экстр а- е кци я76.

Однако экстраецированный мир не существует безразлично рядом с создавшими его и отрекшимися от него индивидами. Поскольку в нем консолидировалась социальная сила самих индивидов и воплотилась социальная необходимость их деятельности,^поскольку "ои—'в-^противовесе" ішгші^ ставляет их собственную способность образовывать саморазвивающееся суверенное целое, постольку он неизбежно становится не только вне, но также и над индивидами. В той самой мере, В' какой люди наделяют этот мир самостоятельностью, в такой же мере они утрачивают свою самостоятельность. Материально

К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 101'. " К- Маркс и Ф.Энгельс. Фейербах..., стр. 92—93. " Там же, стр. 83; ср.: К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 360; т. 13, стр. 35; т. 23, стр. 118. MEGA, Abt. I, Bd. 5, S. 424. " К- Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 36—36. Термин экстраекция (от лат. extra — вне, во вне, lectio — брооание) вводится здесь как необходимый для того, чтобы дать самостоятельное фиксированное выражение тому понятию, которое у К. Маркса обозначается немецким термином Entauperung, не смешивая его нк с отчуждением (Ent- Iremdung), ни с превращением в чужое (Veraufierung).

и духовно обогащая этот мир, они материально и духовно нищают.

Способность людей к самоконтролю превращается в способность не-человеческих сил Общества контролировать своих создателей и господствовать над ними; То, что люди творят свою историю, обнаруживается парадоксальным образом как нечто совершенно противоположное: всемогущая История творит людей. Все возможности человеческой свободы обращаются в средства созидания ими своей несвободы. Субъект-объектное отношение предстает перевернутым: общественный человек осуществляет и утверждает себя как субъекта, наделяя своими собственными способностями экстраецированные социальные Силы. При этом не только эти созданные им Силы становятся ему чуждыми, но и сам он становится чуждым себе. Он претерпевает «самоутрату» не только в том, от чего «отрешается» и что «отдает» социальной «'Среде», но также и в том, что остается принадлежащим ему и в чем, казалось бы, он должен находить самого себя. Так получается, что созидание экстраецированного мира есть лишь момент созидания всецело чуждого мира. Эк- страекция оказывается лишь одним из моментов отчуждения (Entfreradung).

Так как отчуждение есть следствие разделения деятельности, то оно — по самому своему понятию — столь же исторически преходяще, как и его основание, которое.его порождает, и никоим образом не представляет собой изначальной всеисториче- ской сущности «человека вообще», «судьбы человека». При капитализме, когда дошедшее до крайности отчуждение условий труда от труда лежит в основе капиталистического способа производства и когда вся система общественных отношений выступает как система отчужденного от самого себя труда 76, — оно все же остается следствием разделения деятельности. Отчуждающаяся деятельность не может быть чем-либо иным, кроме как формой осуществления разделенной предметной деятельности людей 7Т. В той мере, в какой разделение деятельности выраста-

См.: К- Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. II, стр. 347, 512; т. 26, ч. III, стр. 268. 77 «...Как дошел человек до отчуждения своего труда? Как обосновано это отчуждение в сущности человеческого развития?» (К- Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 571). В 1846 г. К- Маркс на этот вопрос находит ответ, который затем был подтверэвден и обоснован всеми его дальнейшими исследованиями: «Откуда берется, что их (индивидов] отношения наделяются самостоятельностью по отношению к ним самим? что силы их собственной жизни становятся силами, господствующими над ними? Если ответить одним словом: разделение труда» (MEGA, Abt. I, Bd. 5, S. 537). В 1850—1860-х годах К- Маркс именно в этом усматривает «сущность... отчужденного от самого себя труда, которому созданное им богатство противостоит как чужое богатство, его собственная производительная сила — как производительная сила его продукта, его

ет до классового разделения и классового антагонизма, сам этот антагонизм выступает как выражение и результат господства отчужденных социальных сил.

Проблема отчуждения разрешима только при последовательном исторически-генетическом подходе к ней. Это значит, что нельзя начинать сразу с феномена или с ситуации отчужденности как с самодовлеющей реальности. Понять этот феномен и Эту ситуацию можно лишь в ходе теоретического восхождения от фундаментального принципа к объяснению эмпирии. Отчужденность вовсе не есть некое извечное и для всех равное состояние; она представляется фатальной обреченностью человека, чем-то вроде его «первородного греха» именно тогда, когда к ней подходят с точки зрения ею же порожденных настроений и «установок сознания». Картина изначальной «заброшенности - человека в мир «онтологических» кошмаров и безысходного трагизма бытия есть продукт некритического воспроизведения форм обыденного сознания, подавленного гипнотическим влиянием ситуации отчужденности.

? Отчуждение, понятое с точки зрения его происхождения, предстает как всецело историческое дело самих же людей, а не как своего рода «первородный грех» или «онтологическая судьба», извне навязанная им. Не «трансцендентные» вечные причины вызывают отчуждение, а лишь исторически определенная и противоречивая тенденция характеризуется тем, что «полное выявление человеческого Внутреннего выступает как полное опустошение... универсальное опредмечивание [Vergegenstandlichimg] — как полное отчуждение и преодоление всех определенных односторонних целей — как принесение самоцели в жертву некоторой совершенно внешней цели» 7®.

В самом процессе отчуждения надо видеть исторический муть выработки предпосылок для «тотального, универсального развития производительных сил индивида»79, для снятия с человеческого производства той ограниченной формы, при которой оно подчинено одностороннему собственно материальному производству и организовано по его образу и подобию. В этой ограниченной форме вместе со всеобщим отчуждением индивида от себя и от других впервые создаются также «всеобщность и всесторонность его отношений и способностей. На более ранних ступенях развития отдельный индивид выступает более полным именно потому, что он еще не выработал полноты своих отношений и не противопоставил их себе в качестве независимых от него общественных сил и отношений. Точно так же как смешно

обогащение — как самообеднение, его общественная сила — как сила общества, властвующая над ним» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 26, ч. III, стр. 268). К. М а г х. GrundriSe..., S. 387. " Таи же, стр. 415.

тосковать не этой первоначальной цельности, столь же смешна мысль о необходимости остановиться на той полной опустошенности» 23.

В капиталистическом обществе превращенная видимость крайне затрудняет отделение всеобщей необходимости опредмечивания от исторически-конкретной необходимости отчуждения деятельности 24. С точки зрения капиталистов и их идеологов, «непрестанно растущее значение прошлого труда... приписыва- , ется не самому рабочему... а отчужденному формообразованию ' труда, формообразованию его как капитала»25*. «Капитал все больше обнаруживает себя в качестве общественной силы... которая не стоит уже ни в каком возможном отношении к тому, что может создать труд отдельного индивида, — в качестве отчужденной, наделенной самостоятельностью общественной силы»26. Во всем этом сказывается «превращение субъекта в объект и наоборот»27. «Это — процесс отчуждения его [рабочего] собственного труда»28. «С одной стороны... прошлый труд, господствующий над живым трудом, персонифицируется в капиталисте; с другой стороны, рабочий, напротив, выступает просто как предметная рабочая сила...»29 И все же «рабочий здесь с самого начала стоит выше, чем капиталист, поскольку последний коренится в этом процессе отчуждения (следовательно, вырастает из него.— Г. Б.) и находит в нем абсолютное удовлетворение, между тем как рабочий в качестве его жертвы (т. е. в качестве страдающего от самого отчуждения, а не от таких лишений и язв классового общества, устранение которых еще не равносильно преодолению отчуждения. — Г. Б.) с самого начала находится в мятежном отношении к нему и воспринимает его как процесс порабощения»87.

«Капиталист как капиталист есть всего лишь персонификация капитала — наделенное собственной волей и обликом личности

порождение (Schopfung) труда в противоположность труду»S8, т. е. созданное трудом культурного рабочего и вырастающее из его труда (как труда отчуждающегося) квазисамостоятельное безлично-вещное формообразование, которое находит своего представителя в экономическом персонаже. Подобные персонажи поистине суть «всего лишь представители персонифицированных вещей»89.

По отношению к процессу отчуждения капиталист, а также бюрократ и им подобные классово-определенные персонажи суть вторичные, производные фигуры, тогда как в противоположность им рабочий, а именно тот культурный рабочий, который является деятельно-развитым творцом всех материально-духовных ценностей, — не только экономический персонаж, персонифицирующий свою отчуждающуюся производительную силу, но прежде всего исходная и первичная фигура этого процесса. Производя мир культуры, он производит также и его отчужденную и экстраецированную форму существования. Он сам выковывает для себя золотые цепи. «...Над ним господствует продукт его собственных рук»90.

Конечно, капиталист и бюрократ — эти «гении» предпринимательства и институциального манипулирования — отнюдь не пассивны; их активность даже представляется на поверхности событий чуть ли не единственной движущей силой всего хода истории. Но на деле капиталист, бюрократ и им подобные персонажи участвуют только в репродуктивных процессах системы производства. Их активность формальна — она развертывается лишь на основе и в пределах их отчужденных ролей, радикально отделяющих их от культурно-творческого процесса. Рабочий же, творящий всю культуру в ее непрестанном развитии, «сам постоянно производит объективное богатство как капитал, как чуждую ему, господствующую над ним и эксплуатирующую его силу...» 91

Отчуждение деятельности окутывает превращенно-вешными формами саму эту деятельность: из всеохватывающего тотального процесса жизни всей материально-духовной культуры она превращается в нечто якобы подчиненное созданным ею квазисамостоятельным структурам. Процесс отчуждения создает даже иррационально-превращенные формы действительных отношений. Результат опредмечивания человеческой деятельности мри ее отчуждении тоже оказывается отчужденным. Он приобре-

м К. м а г х. Theorien fiber den Mehrwert, ТІ. 3, S. 293. " К. Маркси Ф.Энгельс. Сочинения, т. 26. ч. III, стр. 541. и К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 60S; ср. там же, стр. 82. Мврксизм в понимании проблемы отчуждения начинается там, где критически исследуется генезис отчужденных форм из деятельности самих людей.

1,1 К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 583.

тает форму, «в которой ее происхождение (из человеческой деятельности,— Г. Б.) и тайна ее наличного бытия замаскированы и не оставляют следов»30. Так возникает «отчужденное трудом, наделенное самостоятельностью по отношению к нему и тем самым превращенное формообразование...»93 Результат теперь «явственно изъят из процесса, отторгнут от него, поставлен вне его — как предпосылка этого процесса, результатом которого он является» 94. Результат якобы уже ничем не обязан процессу деятельности.

Иррационально-превращенная форма — это форма, «не только скрывающая свое действительное происхождение, но и отрекающаяся от него» 31. Она — как бы сама себе сущность и сама себе субстанция в своей отдельности и изолированности, в своей изъятости из тотального процесса деятельности, из органически- системного единства. «...Чем больше мы рассматриваем формообразование в его действительном внешнем проявлении, тем больше этот процесс отвердевает, так что его условия проявляются как определяющие его независимо от него самого, а собственные отношения участников процесса представляются им как вещные условия, вещные силы, как определения вещей...» 32

Так отчуждение (и экстраекция) предметной деятельности «отрывает» предметность от живой активности как процесса и придает ее результату — предметному воплощению — специфическую превращенную форму овеществлены я (Verdingli- chung, Versachlichung) Э7. В этом специфически историческом смысле социальная вещь — в отличие от предмета — есть отчужденный и экстраецированный предмет культуры, якобы сам по себе обладающий социальным характером, социальными свойствами и даже способностью детерминировать социальное поведение человеческого индивида.

Вещную форму К. Маркс определял как «лишенную понятия» 33. Предмет превращается из человеческого, из принадлежащего человеку его собственного предметного тела — в нечеловеческий и противостоящий, даже замещающий собой человека. Самая общественная сущность человека в ее предметном воплощении — богатство культуры — выступает не как имманентное его деятельному бытию, а как «нечто потустороннее, как вещь»: «Общественная форма богатства как вещь существует вне его» Оно «все больше из отношения превращается в вещь, но в такую вещь, которая содержит в себе, поглотила в себя общественное отношение, — в вещь, обладающую фиктивной жизнью и самостоятельностью, вступающую в отношение с самой собой, в чувственно-сверхчувственное существо» |0°.

?В овеществлении «наиболее ощутимым образом выступает внутренняя природа капиталистического производства, его сумасшедший характер»101. Овеществленный мир — это мир социальных отношений между самими вещами, которые наделены птрибутами человеческих персон — персонифицированы. «Наделение субъектностью» (Versubjektivierung) 102 материальных основ производства есть, по Марксу, одна из главнейших отличительных черт капитализма. Но это наделение вещей субъектностью, или их персонификация, всегда означает одновременно лишение людей их субъектности, их деперсонификацию. Сами индивиды овеществляются, низводятся до положения вещей и выполняют лишь вещные роли и функции. Поскольку складываются «общественные отношения вещей», постольку одновременно тем самым складываются еще и «вещные отношения лиц» |0Э.

Отчуждение осуществляется в овеществлении как господство вещей. Это господство становится всеохватывающим. «...Люди оказывают вещи... такое доверие, какого они не оказывают друг другу как лицам»|04. В этом обнаруживается приписывание субъектных свойств природным предметам самим по себе, их иитуралистической определенности: «...вещные условия отчужде- ны по отношению к самому рабочему и выступают... как одаренные собственной волей и собственной душой фетиши...» 105

Этот фетишистский характер есть лишь аспект и проявление инсществления. Фетишизация приобретает многообразные формы: свойство быть товаром приписывается его физическому телу; свойство быть деньгами — золоту; способность приносить проценты — денежной сумме капитала; значения правовых, политических и идеологических символов — самим этим символам: спойства мышления — языку; способности человека как творчески деятелушш хушества — его организму («гениальность — ТПГрпрйроды» и т. п.).

Развитое овеществление носит неизбежно классовый характер. «...Господство капиталиста над рабочим есть только господство над самим рабочим наделенных самостоятельностью по отношению к нему условий его труда... есть господство вещи над человеком, мертвого труда над живым, продукта над производителем» |06. Прошлая уже опредмеченная деятельность при овеществлении выступает не как распредмечиваемый момент живого процесса новой деятельности, а как остающаяся вне сферы непосредственной активности и ее содержания экст- раецированная и отчужденная власть вещей. Все подчинено неумолимо безличному, стандартному, действующему по образу и подобию натуралистического детерминизма «порядку вещей» — вещному порядку. «...Живому труду противостоит прошлый труд, деятельности — продукт, человеку — вещь, труду противостоят его собственные предметные условия, противостоят как чуждые, самостоятельные, прочно обособившиеся субъекты или персонификации...» Овеществленная форма предстает «как тот субъект, в котором... вещи обладают собственной волей, сами себе принадлежат и персонифицированы в виде самостоятельных сил» !07.

Классовый характер овеществления оттеняет классовый характер самого отчуждения. Конечно, овеществление касается общества в целом, захватывая все классы и социальные группы. Однако оно не только не затушевывает противоположности классов, но, напротив, лишь подчеркивает, насколько сугубо неодинаковы место и роль развитого созидателя всей материал ьно-ду- ховной культуры, с одной стороны, и утилизатора-эксплуататора ее — с другой. Культурный рабочий — творец ценностей — производит и воспроизводит овеществление как первичная фигура, тогда как капиталист, бюрократ и им подобные персонажи действуют в пределах вторичных ролей — как представители вещной власти отчужденного богатства. Сами они — лишь носители вещных масок, и их власть есть лишь функция от власти персонифицированных вещей над людьми. В качестве представителей персонифицированных вещей они все больше становятся сами лишь принявшими облик живых лиц социальными вещами.

Правда, и рабочий — в той мере, в какой он остается в пределах чисто исполнительских операций системы производства или обслуживающих ее институтов, т. е. в пределах алгоритмических, репродуктивных ролей, — тоже выступает как лишь вещная персонификация, вещный персонаж, а именно — как персонификация рабочей силы. «Рассматриваемый как простое наличное бытие рабочей силы, сам человек есть некий природный предмет, вещь, хотя и живая, сознающая себя вещь, и самый труд есть вещное выражение этой силы» 10в. При этом труд выступает «в сущности не как труд различных субъектов, а, напротив, различные работающие индивидуумы выступают как простые органы этого труда» 109. Однако в той мере, в какой рабочий — вопреки своей вещной роли — все-таки осуществляет деятельность как процесс созидания общественного богатства человеческой действительности, этот культурно-развитый рабочий противостоит вещным персонажам как субъект производства, т. е. противостоит социальным вещам, как человек — власти отчужденных сил.

Рассмотрим ближе эти классовые противоположности, эти противостоящие друг другу классово-определенные фигуры процесса отчуждения и овеществления.

На полюсе результатов процесса отчуждения и овеществления стоят вырастающие из этого процесса вторичные фигуры. Они живут всецело в пределах иррационально-превращенных феноменов, которые совершенно лишены следов порождающего их деятельного процесса,— в мире социальных вещей как единственном мире. «В формах проявления, отчужденных по отношению к внутренней связи и, если их взять изолированно, нелепых, они чувствуют себя как рыба в воде»110. Этой практической нелепости и иррациональности они не замечают, так как их обыденный рассудок скроен адекватно этому чисто вещному миру. Все это повседневное безумие на голову поставленного мира для них тем более кажется само собой разумеющимся, «естественным» и «нормальным», чем более скрыта от их рассудка подлинная диалектика процесса деятельности, т. е. чем более отчужденным от этой диалектики и внешним становится их овеществленное бытие. «Отделенное от своей внутренней сущности массой невидимых опосредствующих звеньев формообразование становится все больше наделенной внешним бытием формой, или скорее формой абсолютного наделения внешним питием...» 111

К Marx. Das Kapital, Bd. I, S. 21ll. К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 17. "П К. М а г х. Das Kapital, Bd. Ill, S. 829.

111 К, Marx. Theorien fiber den Mehrwert, Tl. 3, S. 483. He следует смеши- пять понятие наделения внешним бытием (VerauBerlichung) и понятие превращения в чужое (Veraufierung), которое выражает лишь юридиче-

Чем полнее эти персонажи вживаются в свои вещные роли, тем адекватнее они представляют вещную власть отчуждения и тем более монолитным и «цельным», так сказать, «однозначным» становится каждый из них в своей обезличенности и обес- человеченности. Чем последовательнее такие персонажи отождествляют себя со своими ролями и масками, тем успешнее они могут функционировать в системе чисто внешних вещных отношений П2.

Однако среди самих вторичных фигур, т. е. среди вещных персонажей, существует еще и внутреннее «разделение труда»— целая иерархия четко распределенных функций, особенно развитая в эпоху монополистического и бюрократически-монополистического капитализма. Там существуют своего рода «низы» и «верхи»: с одной стороны, многочисленные исполнительные персонажи — всяческие утилитарно-институциальные службисты и охранительно-карательные функционеры (включая также почтенную группу надежно-продажных специалистов «умственного труда» — идеологов); с другой стороны — элита «воротил» делового и чиновно-казарменного мира, которые грозно повелевают своими слугами всех рангов и видов.

Присмотримся сначала к этим своеобразным «низа,«». Здесь толпятся персонажи, которые в течение всей своей «жизни» вращаются среди готовых форм, поведения и сознания. Они застают эти формы как уже созданные Обществом, как готовый вещный Порядок и лишь «подгоняют» сёбя к их требованиям, прилаживаются к ним, натаскиваются и обретают «умение жить». Все их функционирование — чисто репродуктивное, как если бы Общество было «второй» Природой. Предметным содержанием, каково оно в себе и для себя, они не наполняют свою жизнь, а остаются вне его, рядом с ним. Ибо они не живут предметно-содержательными творческими задачами, черед которые только и можно войти IBO внутреннее, интимно сокровен-

ский феномен передачи или отторжения. Тем более недопустимо смешивать с последний понятия отчуждения (Entfremdung) и экстраєкшш (Erataufierung). Только с буржуазно-торгашеской точки зрения «отчуждение» есть просто утрата частнособственнического контроля вследствие продажи, отказа от владения или применения одного из известных Остапу Бендеру 400 способов «отъема». На деле же, по существу, «свой» в частнособственническом смысле предмет, конечно, уже тем самым не менее отчужден, чем «чужой». В акте перехода предмета к другому собственнику лишь завершается его экстраекция: '(Экстраекция первоначальной товарной формы завершаемся превращением товара в чужой» (К. Маг х. Das Kapital, Bd. I, S. ІІ'ІЗ). Равным образом обратный акт— собственническое «присвоение» — отнюдь не есть ликвидация отчуждения, как это кажется самодовольному обывателю в момент утилизации добытой им вещи. 1,2 При абстрактно-вещных отношениях происходит не только утрата личностного облика и подлинного лица, но и сращение с безличной маской (см.: К о б о А б э. Чужое лицо.— «Иностранная литература», И9©7, N't 12, стр. 81'— 82, fill—92 и др.). ное содержание человеческой культуры. Для них мир — это не циалектически-конкретный и открытый, вечно живой Гераклитов поток, а мертвый и закрытый вещный порядок, замкнутая абстрактно-фиксированная, прочная система ставших структур, Для них это не мир проблем и задач, зовущих к творческому поиску и деянию, а мир заданий, сумма требований и алгоритмов готового и непререкаемого Порядка вещей. Сквозь «корку» внешне- вещного бытия они не пробиваются к предметности как таковой.

Их отношение к культуре — не деятельно-распредмечиваю- щее ее, а приспособительское, утилизаторское, конформистское. Это — отношение, в котором всякая конкретность выступает не сама по себе, а лишь будучи подмененной внешне-вещным определением ее через эффект для заранее данной операции. Предметность оказывается для них скрытой под маской специфического отношения полезности34, а сами они выступают — как утилизаторы и эксплуататоры предметного содержания. Но так как никакое предметное содержание не может быть непосредственно «дано», а может быть лишь освоено и воспроизведено деятельностью, то утилизация и эксплуатация его вещными персонажами в их репродуктивном поведении всегда есть так или иначе утилизация и эксплуатация ими самой человеческой деятельности.

Вещные персонажи-конформисты неизбежно паразитируют ' на человеческом деянии, на творчестве, на действительном развитии сущностных сил живых личностей. Навыки, привычки, потребности, умения, желания и т. п. у этих персонажей выступают не как их культурные способности, а как способы утилизации чужих способностей. Это — лишенные творческого и личностного характера, враждебные творчеству и личностям стандартно-безличные нормы-алгоритмы. Поскольку и динамика происхождения этих норм для вещных персонажей совершенно скрыта, эти нормы просто берутся или навязываются как готовые, несомненные, предопределенные. Это — те «естественные», «нормальные» и «единственно возможные» рельсы, на которые они поставлены и по которым катятся до самого конца своей «жизни».

Они в сущности — конечные автоматы, человекообразные устройства, запрограммированные на определенное поведение и определенные формы сознания. Быть личностями — для них некое «нарушение» и «отклонение» от естественного, вещного порядка. Они всецело захвачены одними лишь превращенно- иррациональными, внешне-вещными формами. Они погружены в фантомальный мир. «Не человек творит в этом мире, а его творят, не он думает, а за него придумывают разные дела мощные, хорошо организованные системы. Придумывают... если нужно, и его самого» "4.

Вещные системы — практически вездесущие и идеологически всевидящие, все и вся контролирующие — кажутся последними и в конечном счете единственными движущими силами: это они манипулируют индивидами, то выталкивая их на сцену громких событий, то убирая прочь. Сверхчеловеческие Вещи и Порядки, Авторитеты и Воли, Цели и Нормы властно определяют каждый шаг и каждое намерение конформистских персонажей |15. Индивид всегда и всюду находит себя всецело погруженным в эту со всех сторон замкнувшуюся вокруг него и пронизывающую его вещно-социальную Среду, которая делает свою — не его — Историю, ставит свои — не его — Цели, сама выполняет их и несет ответственность, а индивида использует всего лишь как мелкий подсобный инструмент. Человека тут нет. Человек тут не при чем. Ему тут просто-напросто негде быть.

Вот эту самую картину мертво-вещного мира, в котором нет места для творчества, свободы и суверенности познающего и нравственного разума личности, и принимает за картину действительности объективистски-субстанциалистская теория сред ы. В своем предельно последовательном варианте, который здесь рассматривается, эта теория перестает быть исторической формой поиска философской истины и становится идеологически адекватной мироощущению «замурованных» в вещный мир конформистских персонажей, образующих «низы», «дно» вторичных фигур процесса отчуждения.

Теория среды не знает иной действительности, кроме отчужденной, внечеловеческой ее формы, в которой она является взору конформистских пешек-марионеток. За определения объективного и объективно-необходимого она принимает и выдает иррационально-превращенное, внешне-овеществленное и экстр&- ецированное «объективное» и соответствующее ему фатально- «необходимое». Она принимает и выдает за человеческую свободу лишь сознание и сознательное подчинение натуралистически истолкованной фатальной необходимости. В своей космически- онтологизаторской схематике она сводится к поучению о том, каков именно тот законченный и замкнутый Миропорядок, к которому надлежит приспособиться и приладиться, приняв его как единственно разумный и несомненный. Она претендует на то, чтобы быть Наиболее Общей Инструкцией, ниспосылаемой от имени вещного Миропорядка смиренным обывателям...

Однако присмотримся и к другому типу вторичных фигур процесса отчуждения — к тем, которые, возвышаясь над всей их иерархией, образуют элиту «воротил большого бизнеса» и чи- новно-казарменных заправил. Здесь подвизаются существа, еще более далекие от действительного предметного содержания и тиорческого духа человеческой культуры — еще более далекие потому, что они стоят не только совершенно вне творчески-личностного деяния, но к тому же еще и над ним. Они имеют дело с творческой культурой и с субъектами предметной деятельности через посредство всех своих исполнителей, над которыми они возвышаются в иерархии вторичных фигур. Поэтому они еще более отдалены и еще более чужды внутренней диалектике личностных сущностных сил. У этих воротил и заправил одно-единственное отношение ко всей материально-духовной культуре человечества — отношение как к средству утилизации, развитое ло логического конца и предстающее как отношение эксплуатации.

Внутри собственно материального производства эксплуатация, являющаяся актуальным проявлением и «действием отчуждения» И6, выражается в присвоении производимой трудом прибавочной стоимости, что и исследовал К. Маркс в «Капитале». И присвоении прибавочной стоимости эксплуатация получает также количественную определенность и предстает как эксплуа- тлция определенной степени. Однако за этим количественным іоотношением стоит отношение использования, или полезности. Надо обнажить эту всеобщую внутреннюю сущность эксплуатации, чтобы понять, что она означает для развитой творчески-деятельной научно-художественной культуры и для человеческой сущности.

Обращение с культурным богатством с точки зрения полезности, или утилизации, состоит в том, что это богатство берется иообще не в его собственном, конкретном, особенном предметном содержании, а лишь как носитель полезности в смысле полезного эффекта, лишь как средство для внешних целей. Ко всему прикладывается мера, чуждая конкретности,— абстрактно- всеобщее мерило полезности. Чисто эксплуататорское отношение к человеку как носителю рабочей силы, как средству, служащему вещам и порядкам, экстраполируется на весь мир. Все в мире — только голое средство, только объект для утилизации,

К. м a rx. Theorien uber den Mehrwert, ТІ. 3, S. 492.

Мир — не что иное, как гигантская кладовая, арсенал или резервуар полезностей, предоставленных на поток и разграбление.

Капитализм есть царство всесторонней эксплуатации и извлечения полезного эффекта: здесь господствует «всеобщая проституция... Выражаясь, более вежливо: всеобщее отношение полезности и пригодности для утилизации» П7. Для «воротил и заправил» нет ничего высокого и достойного самого по себе, все есть только более или менее полезное средство для их вещного отчужденного богатства или для их власти. «Подобно тому как основанное на капитале производство создает, с одной стороны, универсальную промышленность... так оно, с другой стороны, создает систему всеобщей эксплуатации природных и человеческих свойств, систему всеобщей полезности, в качестве носительницы которой даже наука выступает точно так же, как и все физические и духовные свойства человека; и в то же время здесь ничто, кроме этого кругооборота общественного производства и обмена, не выступает как само по себе высшее, как само для себя оправданное... Природа становится всего лишь предметом для человека, всего лишь полезной вещью; природу перестают признавать для себя сущей силой, и даже теоретическое познание ее законов выступает лишь как хитрость...» 35

Хитрость, практическая и идеологическая изворотливость — вот что заменяет утилизатору отсутствующие у него творческие способности. Хитрость — это умение эксплуатировать любую человеческую деятельность совершенно безотносительно к ее содержанию и смыслу, да и самого человека — как голое средство. В качестве такого средства используются также и развращенные интеллектуальные силы, привлекаемые поощрением «по стоимости» к «участию» в своих делах воротилами и заправилами36. Тогда как для разума предмет содержателен и подлежит распредмечиванию в его имманентной логике, для хитрости предмет как средство утилизации не обладает никакой самостоятельностью — он абсолютно пластичен и податлив. Действие над предметом выступает не как движущееся по логике предмета, т. е. не как предметное, а как извне привходящее, внешнее, чуждое — как акт утилизации, накладывающий на предмет свою собственную определенность, В наиболее чистом виде этот утилизаторский акт выступает как «произвол».

«Произвол» вовсе не есть высшее развитие человеческой активности. Напротив, он есть ее вырождение. Как «произвол» выступает отчужденная форма активности, которой наделены те вторичные фигуры процесса отчуждения, которые сами предметное содержание не преобразуют и не способны к этому, но персонифицируют отчужденную целостность многих деятельно- стей как систему. Чем негативно «свободнее» от предметного содержания утилизаторские хитрые лриемы, чем они более пусты, тем скорее они выступают именно как «произвол», как необусловленная «воля», как ъчистый акт» и т. п. Эти персонажи вовсе не потому «заправляют» в любой сфере общественной действительности, что они обогатили свои сущностные силы, свои способности, а потому, что они вовсе не обременены такого рода богатством. Они не потому «ведают» наукой и искусством, что постигли их, а потому, что обладают отчужденной формой командования ими сверху и утилизации для своих целей.

Хотя на самом деле эти «избранные» вещные персонажи не обладают никакой собственной мощью, никаким собственным богатством, а только эксплуатируют отчужденную мощь и отчужденную форму богатства, для них самих картина представляется как раз обратной, так сказать, перевернутой. Ежедневно и ежечасно воспроизводящие в конечном счете всю отчужденную систему ее первичные фигуры, чья деятельность — единственный подлинный источник отчужденного богатства и отчужденных социальных сил, т. е. стоящие вне иерархии творцы ьсей материально-духовной культуры, с точки зрения «верхов» представляются всего лишь орудиями или подсобными инструментами их («верхов») собственной активности. Сама же эта активность— якобы никому и ничем не обязанная — выступает как детерминирующая и все «нижестоящие» свои «органы», и подлинную предметно-содержательную деятельность.

Воротилы и заправилы — это тоже вещные персонажи, но в отличие от своих «нижестоящих» исполнительских службистов к аккуратистов, которым алгоритм их функционирования диктуется извне и сверху, эти элитарные персонажи не осознают и ис замечают детерминации собственной воли. То, что они должны совершить как «командные устройства», персонифицирующие целостность отчужденных систем, не выступает для них как ка- кня-то предметная логика, а кажется им непосредственным порождением их изворотливости, хитрости и т. п. Они тем самым ивделяют свою волю сверхъестественной «сотворяющей» силой. «У буржуа есть очень серьезные основания приписывать труду іхсрхъестественную творческую силу»120 и отрицать субстанциальность природы как первоисточник не только объектов культуры, но и способностей субъектов. Вот почему даже подлинное тиорчество выглядит для буржуа и аналогичным образом для бюрократа как всего лишь выполнение их собственной «непред- ьц-тной» активности.

К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 13. tt Ікни f* В771 Наиболее четкое выражение эта тенденция получает в монополистическом государстве, к которому еще в большей степени, чем к классическому буржуазному, можно отнести слова Маркса: его, государства, «сверхъественное господство над действительным обществом... фактически заменило собой средневековое сверхъестественное небо с его святыми» ш. Эта тенденция стала почвой для идеологического культа произвола — то ли под названием «чистого акта», то ли «иррационального порыва» и т. п.

«Так как бюрократия есть по своей сущности «государстио как формализм», то она является таковым и по своей цели... Дух бюрократии есть «формальный дух государства». Она превращает поэтому «формальный дух государства», или действительное бездушие государства, в категорический императив. Бюрократия считает самое себя конечной целью государства.,. Она вынуждена... выдавать формальное за содержание, а содержание — за нечто формальное... Бюрократия есть круг, из которого никто не может выскочить. Ее иерархия есть иерархия знания. Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знания частностей; низшие же круги доверяют верхам во всем, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение.

...Всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство. Соблюдение этого таинства обеспечивается в ее собственной среде ее иерархической организацией, а по отношению к внешнему миру— ее замкнутым корпоративным характером ...Авторитег есть... принцип ее знания, и обоготворение авторитета есть ее образ мыслей. Но в ее собственной среде спиритуализм превращается в грубый материализм, в материализм слепого подчинения, веры в авторитет, в механизм твердо установленных формальных действий, готовых принципов, воззрений, традиций... ее бытие есть канцелярское бытие ...Действительная наука представляется бюрократу бессодержательной, как действительная жизнь — мертвой, ибо это мнимое знание и эта мнимая жизш, принимаются им за самую сущность...

Если бюрократия, с одной стороны, есть воплощение грубого материализма, то, с другой стороны, она обнаруживает свої: столь же грубый спиритуализм в том, что хочет все сотворить, т. е. что она возводит волю в causa prima (первопричину.—Ред.), ибо ее существование находит свое выражение лишь в (такой.— Г. ?.) деятельности, содержание для которой бюрократия получает извне... Для бюрократа мир есть просто объект его деятельности» 122.

Бюрократический «шеф» есть индивидуальное воплощение

m іК. Маркс и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 17, стр. 544.

122 К. Маркси Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1, стр. 271—272, 273.

отчужденной силы безличного вещного порядка — «Дела». «Это как бы большая пружина, вращающая... кабинетами, бумагой, машинистками и даже самим шефом». Шеф же — «чистый фантом, поселившийся в живом теле. От человека тут только биология; на месте сознания — средоточие типовых решений и сведений». Он совершенно исчерпывается готовой вещной ролью, но именно поэтому неисчерпаемо самодоволен, самоуверен н оптимистичен в своей единственно возможной «правильности»: «Он оставляет приятное впечатление своей общительностью, хорошим настроением». Он абсолютно верен своей роли: «Он видит только то, что заранее может и хочет увидеть... слышит только то, что хочет услышать...». «...Ему предоставлена возможность логично и последовательно творить «добро», невзирая на вопли «издержек производства», потому что он знает, что они пойдут на пользу целому, и, не спрашивая их мнения, — они слепы и не видят своего же блага, а он прозрел, — он запускает их в машину «дела». Его уверенность теперь уже непоколебима... убеждение в том, что «так надо»... не только утешает, но придает бодрости, возвышает в собственных глазах, укрепляет в сознании высокого и недоступного простым смертным бремени ...он замыкается в себе как готовый, новый, непроницаемый, со всех сторон обоснованный и добродетельный гражданин «нового порядка», провозвестником которого он и является среди растерянного человечества. Это стерильно-идеальное существо — одно нч самых страшных созданий современного буржуазного мира» 123.

В неумолимо прямолинейном и однозначном поведении элитарного «руководящего автомата», наделенного способностью прозаически трезво творить безумие произвола, реализуется практически тот самый «чистый акт», к которому иррацио- нплистические проповедники «активизма» приходят через свои теоретические блуждания. Таков подлинный герой «непредметний» активности в предельно законченном варианте: он весь в одном неколебимо-решительном «прямом действии»; он не только отвергает сомнения и «отклонения», но и не способен к ним; проблемные противоречия и саморефлексия — это не для него; чтобы навязать миру свою волю, он пробивается вперед любой ценой, безжалостно прямой и твердый, как меч... Пусть погибнет мир, но победит его цель\ Actus purus — превыше всего!

Волюнтаристский активизм в своем наиболее последовательном, доходящем до «крайних» выводов варианте уже не может быть исторической формой познания философской истины и низводит себя до чисто идеологической концепции, адекватной мироощущению «всемогущих» элитарно-эксплуататорских «вер-

1,1 П. В. Па л невский. Фантомы.—«Новый мир», 1962, № 6, стр. 231, 234— USC. 237—238; ср. «Литература и новый человек». М., 1963, стр. 208—213.

5* 131

хов», громоздящихся над всей прочей иерархией вторичных фигур процесса отчуждения. Эта концепция встает на позицию отчужденной от всякого содержания, предельно бессодержательной всеутилизаторской формы активности, для которой мир есть только фон для нее самой и в самом себе есть нечто ничтожное. Она берет эту активность не как имманентную человеческой предметной деятельности, а как вырастающую из персонификации социальных вещей отчужденную и экстраецированную вещную активность, в которой представлена прогыеочеловеческая власть вещей над людьми.

Эта активность как ничто другое враждебна и губительна для подлинно человеческой активности, имманентной культурно- творческой жизни человека и его личностному Я. Активизм подменяет содержательную свободу пустой формой негативной свободы от всякого предметного содержания, от всякой детерминации, от всяких необходимостей, от какой бы то ни было логики. Это не положительная свобода развитых сущностных сил человека, а искусственно созданный отчуждением «вакуум» сил для произвола, утилизующего утраченную людьми их собственную мощь — мощь, которая лишь демонстрирует потерю ими самих себя.

Все сущее для активизма — только средства и органы, инструменты и орудия иррациональной воли, все только служебно и определимо лишь через свою служебность. Но положительное служение органов и орудий оправдано' может быть только существованием сопротивления со стороны какой-то отрицательной активности, т. е. чего-то враждебного. Активизм нуждается в том, чтобы распалять свой пафос безудержного прямого действия и свою фанатическую одержимость опасностью вражеского противодействия и злокозненности. Подчинение мира утилизации для своей собственной пользы активизм должен оправдывать гибельностью противостоящего ему вредоносного начала. Он нуждается во враге — коварном и близком, всегда присутствующем где-то рядом, всегда готовом к любому злодейству 124. Поэтому активизм дополняет систему служебной покорности и манипулируемости атмосферой мстительно-свирепой ненависти и воинственности.

Активизм лишь тогда вполне «активен», когда он милитаризуется и когда его взвинченное проповедничество в каждом жесте и слове разносит вокруг себя лязг и бряцанье, демонстрирующие его всесокрушительную готовность. Повсюду — фронт, все— солдаты, все — только оружие. Ничто не ценно само по себе,

ш «Ему непрестанно нужно иметь перед собой врага» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 8, стр. ЭЭ9). Эта мысль Маркса, хотя и была выюказана по частному поводу, однако может быть понята в более общем смысле.

все значимо только для «нанесения ударов» и «ведения огня». Все, что не посвятило себя безраздельно «боевой» задаче «растоптать и уничтожить», уже тем самым служит врагу. Так вся общественно-человеческая жизнь оказывается подвергнутой тотальной и тоталитарной мобилизации12S.

Однако разгул иррациональной воли, которой «все дозволено», уже самим своим торжеством завоевательных акций отрицает видимость анархической «недетерминированности». Чем свирепее все растаптывающая и не знающая границ активность, тем суровее и жестче тот Порядок, в форме которого вскоре застывает и кристаллизуется ее «стихийное» движение. «Бунтарство и смутьянство» само сковывает себя цепями казарменно-ка- зенной дисциплины, и чем оно беспредметно-разрушительнее, тем безусловнее торжество авторитарного подавления «своеволия».

Так законченный активизм, выступающий с проповедью «необусловленности» и необузданного «субъективного произвола», переходит в свою собственную противоположность — законченные конформизм и фатализм, требующие беспрекословного повиновения и преданности Порядку вещей. Активизм и есть на деле не что иное, как тайная оборотная сторона фаталистически- конформистской теории среды, ее скрытая от непосвященных «эзотерическая истина». Актнвизм есть элитарная . идеология вождизма. Обращаться к «широкой публике» эта идеология позволяет себе лишь в критически-кризисные моменты, когда элита сама заинтересована в максимальном разрушении существующего порядка вещей и изничтожении его носителей грубо-насильственным, «смутьянски-бунтарским» способом. Стало быть, активизм — это еще и конформизм эпохи потрясений и ниспровержений, призванных укрепить или обновить власть отчужденных сил классово-антагонистического общества. Это — философия реакционных «революций».

Равным образом, конформистски-фаталистическая теория среды есть не что иное, как обуздывающий консервативный «активизм» для масс, призванных смиренно-покорно «функционировать» в пределах стабильной системы отчужденных отношений126. Теория среды — это «экзотерическая истина» активизма, его последнее слово после завершения им оргии буйств и разру-

|а5 Как показывает история, активизм, кончающий самой свинцово-мрачной милитаризацией всего и вел, начинает с выспренних фраз и помпезных обещаний. Однако уже в этих фразах всегда звучат лрофетизм, карнавально-дионисические «порывы» и тупая ненависть к интеллектуальной «усложненности» культуры, особенно к ее непосредственному носителю — интеллигенции. Об отношении технократов к интеллигенции см. Е. Гнедин. Бюрократия двадцатого века.— «Новый <мир», 1966, № 3. "* Самодержавное хозяйничанье элиты предполагает под нею достаточно «инертное общество» (см.: Р. Ми л л с. Властвующая элита. М., 19Б9). шений, когда «иррациональная воля», наконец, окаменевает в готовых структурах монолитного вещного Порядка. \ Итак, теория среды как идеология смиренного конформизма .'и активизм как идеология воинствующего «носорожества» не только подают друг другу руки, но предстают как две стороны одной и той же гнусности в мире отчуждения и дегуманизации. Поэтому они не способны — ни каждая из них порознь, ни в эклектическом сочетании друг с другом — служить преемниками даже того историко-культурного наследия, которое в свое время смогло развиваться в пределах первоначальных вариантов объективистской теории среды и субъективистской теории активизма, В своем завершенном и уже вполне идеологизированном виде они неизбежно предают это наследие и становятся бесплод- ми и нигилистическими.

Единство этих двух концепций состоит вовсе не только в том, что как идеологические формы они родственны по своему происхождению и своей роли в процессе отчуждения. Их единство заключается также и в имплицитной логической связи их фундаментальных принципов «социальной среды» и «чистой активности». В самом деле, с одной стороны, допущение «социальной среды» как внедеятельностной действительности, которая имеет только объектный характер, уже тем самым отнимает у активности ее предметное содержание и создает почву для толкования ее как внешней для него. С другой, стороны, допущение непредметной «чистой активности», которая имеет только субъектный характер, уже тем самым отрицает принадлежность социально-культурного предметного мира деятельностному процессу и создает почву для толкования его как внедеятельност- ного.

j Эти два принципа, два лжепонятия — близнецы и порожде- I ния одного и того же извращающего рассечения предметной деятельности на внедеятельностную среду и внепредметную активность. Такое рассечение умерщвляет действительную, диалектически-конкретную тотальность, в которой субъект деятельности и ее объект образуют процессирующее тождество противоположностей (непрерывно обогащаемых освоением природы и основанным на нем творчеством культуры). Такое рассечение ставит по разные стороны одной и той же непереходимой логической пропасти лже-объект в виде «социальной среды» и лясе-субъект в виде «чистого акта». Единая целостная истина подменяется сразу двумя заблуждениями: объективизмом и субъективизмом.

Раскрытие истинной диалектики деятельности, диалектики субъекта и объекта возможно не иначе, как в теснейшем союзе и взаимодействии с самой последовательно революционной критикой мира отчуждения и дегуманизации — классово-антагонистического общества. А это означает обращение к скрытым от

ПбберхНОстйОгд взора источникам ЬтчуІкДенньіх сйл — к сйМйМу культурно-созидательному процессу предметной деятельности, претерпевающему разделение и расчленение. Это означает обращение не ко вторичным, более или менее эксплуататорским фигурам процесса отчуждения, представляющим результаты этого процесса, а, напротив, к тем первичным его фигурам, в деятельности которых черпают силу отчужденные формообразования.

Диалектика субъекта и объекта раскрывается не в иррационально-превращенном и внешне-овеществленном, «на голову поставленном мире» |27, в котором функционируют эксплуататорские хищные химеры и их чиновно-казарменные службисты всех рангов и видов, а в действительном предметно-деятельном освоении природы и строительстве всей материально-духовной культуры. Ключ к объяснению генезиса и структуры отчужденного социального — и целого и его частей —в процессе социального созидания, субъект которого в конечном счете и есть класс- деятель по преимуществу, класс всеобщепредметной деятельности освоения и творчества. Таков развитый, культурный рабочий класс, включающий в особенности свои наиболее образованные интеллектуально-творческие силы 128.

Рабочий класс, соответствующий этому понятию, есть отнюдь .переходный пункт, не предпосылка, а, напротив, лишь последнее слово исчерпывающего себя капиталистического и вообще классово-антагонистического общества, итог «предыстории человечества». Как класс, несущий в себе все пронизывающее противоречие процесса отчуждения и определяемый в своем движении этим противоречием, он выступает самым революционным образом — против отчуждения как такового — и способен шаг за шагом преодолеть его полностью и без остатка.

Проблема сущности и природы развитого рабочего класса — что проблема субъекта коммунистического преобразования мира.

К. Ма р кс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 25, ч. И, стр. 398.

1,1 .Интеллигенция, пока и поскольку она идеологически или технически прислуживает иерархии вторичных фигур и сама более или менее включена в нее, еще не стала достаточно развитой, внутренне образованной, творческой, а потому и сознающей себя в качестве подлинно рабочей интеллигенции. Точно так же и рабочий класс, пока и поскольку он еще противопоставляет себя интеллектуально-развитым, культурно-творческим силам, сам еще не сформировался, еще не развился как культурно-деятельный, интеллигентный рабочий класс. Отношение рабочего класса к социалистической интеллигенции — это его отношение к самому себе, а именно — к своим собственным наиболее зрелым силам, адекватнее и полнее всего .наплощающим его классовую сущность и его устремление к окончательному преодолению всякой, а равно и своей собственной классовости, к устранению всякого отчуждения.

<< | >>
Источник: И. Ф. БАЛАКИНА, Б. Т. ГРИГОРЬЯН, С. Ф. ОДУЕВ, Л. А. ШЕРШЕНКО. Проблема человека в современной философии. 1969

Еще по теме 2. Человек и его отчуждение:

  1. 2. ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ВОЛИ И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
  2. Философия человека.
  3. [Отчужденный труд]83
  4. В чем же заключается отчуждение труда ?
  5. Б. Т. Григорьян На путях философского познания человека
  6. 2. Человек и его отчуждение
  7. И. Ф, Б.алакина Индивид и Алчность в обществе отчуждения
  8. А. Г. Мысливченко О внутренней свободе человека
  9. JI. Н. Митрохин Протестантская концепция человека
  10. 2. Человек и его общественный мир