<<
>>

Глава IV: Природа экономических обобщений 1.

Мы достаточно посвятили времени предмету экономической науки и относящимся к нему фундаментальным понятиям. Но мы еще не сказали ничего о природе обобщений, при помощи которых эти понятия связаны друг с другом.
Мы не говорили еще о природе и происхождении экономических законов, и именно они станут темой настоящей главы. По окончании ее мы сможем приступить ко второй по значимости из поставленных перед нами задач: исследованию ограниченности и значимости этой системы обобщений. 2.

Цель настоящего эссе — сделать выводы, основанные на исследовании экономической науки в ее существующем виде. Мы не стремимся выяснить, как следует заниматься экономической наукой, —этот вопрос мы, как люди разумные, можем считать уже решенным, хотя и будем его касаться en passant50— мы, скорее, хотим выяснить, насколько ценными можно считать те результаты, которых экономическая наука уже достигла. Поэтому в самом начале исследования нам имеет смысл не пытаться объяснить природу экономических обобщений, отталкиваясь от чистых категорий предмета51, но изучить примеры, взятые из реального экономического анализа.

Наиболее непреложные тезисы экономического анализа —это положения общей теории ценности. Вне зависимости от конкретной «школы», вне зависимости от принятой формулировки предмета, суть положений, объясняющих природу и связи между определенными благами первого порядка, неизменно занимает в системе ключевое место. Было бы преждевременным заявлять, что теория ценности —это нечто законченное. Но очевидно, что в этой области было сделано уже достаточно для того, чтобы мы принимали центральные ее тезисы в их стандартном виде. Поэтому рассмотрим, на чем основывается достоверность этих тезисов.

Нам не потребуется много времени для того, чтобы доказать, что эта достоверность не может подтверждаться одним лишь «историческим опытом». Неоднократное совпадение во времени определенных явлений может указывать на задачу, требующую решения, но не может само по себе считаться доказательством явной при- чинно-следственной связи между этими явлениями.

Можно продемонстрировать, что всегда, когда в реальной жизни существовали условия, изложенные в любом из простых выводов теории ценности, за ними неизменно следовали предсказанные теорией последствия. За фиксацией цен на сравнительно свободных рынках во все времена следовало либо уклонение от сделок по данным ценам, либо тот распределительный хаос, который у нас ассоциируется с очередями за продовольствием времен окончания войны или же времен революции, русской или французской52. Но это не доказывает, что данные явления имеют сколько-либо тесную причинно-следственную связь, на которую мы могли бы опереться, делая о них прогнозы. Не имея рациональных оснований предположить наличие тесной связи, мы не имеем уважительной причины, чтобы предположить, что история повторится. Единственное, чему учит нас исторический опыт, как и элементарная логика,—это что историческая индукция, не подкрепленная аналитическим мышлением, является худшим из возможных оснований для построения прогноза53. «История показывает»,—затягивает какой-нибудь зануда в клубе, и мы заранее смиряемся с тем, что сейчас услышим что-то весьма маловероятное. Одно из величайших достоинств современной философии истории заключается в том, что она опровергает все подобные утверждения, а также в том, что она считает fundamentum divisionis истории и естественной науки именно то обстоятельство, что история не развивается путем обобщения абстракций54.

Не менее очевидно и то, что наша вера не основывается на результатах контролируемого эксперимента. В самом деле, только что упомянутые обстоятельства не раз возникали в результате го- сударственного вмешательства, которое проходило в условиях, отчасти напоминающих условия контролируемого эксперимента. Но было бы поверхностно считать, что результаты этих «экспериментов» можно использовать для доказательства предположения, имеющего столь широкую применимость, не говоря уже о центральных положениях общей теории ценности. Система экономических обобщений, возведенная на подобном основании, была бы явно крайне непрочной.

Однако наша вера в истинность этих положений так же крепка, как если бы она основывалась на результатах контролируемых экспериментов.

Чем же, в таком случае, она объясняется?

Не требуется знать многое о современном экономическом анализе, чтобы понять, что основа теории ценности —это предположение, что разные вещи, которые человек хочет сделать, имеют для него разную важность и, следовательно, могут быть расположены в определенном порядке согласно степени важности. Это понимание можно выразить по-разному и с разной степенью точности, начиная от простых шкал потребностей Менгера и ранних австрийцев и заканчивая более утонченными шкалами относительных оценок Уикстида и Шёнфельда, а также системами безразличия Парето и гг. Хикса и Аллена. Но в современном анализе это понимание сводится к тому, что мы можем судить о том, имеют ли разные возможные события для нас одинаковую ценность или же ценность какого-то из них будет большей или меньшей. Из этого элементарного опыта мы можем вывести идею о взаимозаменяемости разных благ, о выражении спроса на одно благо через другое благо, о равновесном распределении благ между разными способами их использования, о равновесии обмена и о формировании цен. Переходя от описания поведения одного человека к обсуждению рынков, мы, естественно, делаем и другие, дополнительные, предположения—участников рынка может быть двое или много, предложение может находиться в руках монополии или множества продавцов, люди в одной части рынка могут знать или не знать, что происходит в других его частях, правовая структура рынка может запрещать тот или иной способ приобретения валюты или нет, и так далее. Мы также предполагаем, что собственность с самого начала распределена определенным образом55. Однако основополагающее предположение — это всегда предположение о том, как построены схемы оценок различных экономических субъектов. Оно, как мы уже убедились, является, в сущности, предположением о том, какое условие абсолютно необходимо для существования экономической деятельности вообще.

Это основная составляющая того, что мы понимаем как поведение, имеющее экономический аспект. ;

Все до сих пор упоминавшиеся мной предположения имеют отношение к теории оценки определенных благ. Элементарная теория ценности и обмена не занимается вопросами, имеющими отношение к условиям постоянного производства. Если мы предположим существование производства, мы окажемся перед набором новых проблем, для которых требуются новые объяснительные принципы. Мы встанем, например, перед проблемой объяснения отношений между ценностью продуктов и ценностью факторов их производства — так называемой проблемой вменения. На чем же в этом случае основываются решения, предлагаемые экономистами?

Как нам хорошо известно, основной объяснительный принцип, который дополняет принципы субъективной оценки, принятые в более узкой теории ценности и обмена, это принцип, известный под названием «закон убывающей отдачи». Закон убывающей отдачи —это только один из способов изложения того очевидного факта, что разные факторы производства плохо заменяют друг друга. Если увеличить количество труда, не увеличивая количество земли, производство вырастет, но вырастет не пропорционально усилиям. Чтобы добиться роста производства в два раза, не удваивая при этом количество и земли, и труда одновременно, необходимо увеличить какой-то один из факторов больше, чем в два раза. Это очевидно. Если бы это было не так, то все зерно в мире можно было бы производить на одном акре земли. Это также следует из соображений, более тесно связанных с нашими основными понятиями. Класс редких факторов определяется как состоящий из факторов, которые являются идеальными субститутами. Получается, что различия между факторами должны определяться как неидеальная субституция. Закон убывающей отдачи, таким образом, следует из предположения, что существует более одного класса редких факторов производства56. Дополнительный принцип, гласящий, что в определенных пределах отдача может увеличиваться, следует напрямую из предположения, что факторы относительно неделимы.

На основании этих принципов и с помощью вспомогательных предположений вроде перечисленных выше (природа рынка, правовая структура производства и т.д.) можно построить теорию равновесия производства57.

Давайте вернемся к более динамическим соображениям. Теория прибыли, если употребить это слово в том довольно ограниченном значении, в котором его принято использовать в современной науке, является, по сути, анализом эффекта неопределенности относительно будущей доступности редких благ и редких факторов. Мы живем в мире, в котором объекты наших желаний не просто редки: само их существование вызывает сомнения и заставляет строить домыслы. Планируя будущее, мы вынуждены выбирать не из определенных вариантов, но скорее из ряда предполагаемых вероятных вариантов. Очевидно, что природа этого ряда сама по себе может быть различной, а это значит, что должна существовать не только относительная оценка разных видов неопределенности относительно друг друга, но также оценка разных рядов неопределенных факторов по отношению к другим аналогичным рядам. Из этой концепции можно вывести многие из самых сложных предположений теории экономической динамики58.

Мы могли бы продолжать и далее. Мы могли бы показать, как использование денег может быть логически выведено из существования непрямого обмена и как спрос на деньги может быть выведен из существования тех самых неопределенностей, которые мы только что рассматривали59. Мы могли бы рассмотреть предположения теории капитала и процента и свести их к элементарным понятиям того типа, который мы обсуждали выше. Но продолжать эту дискуссию необязательно. Уже приведенных примеров должно хватить для того, чтобы определить искомое нами решение. Предположения экономической теории, как и любой другой научной теории, очевидно, являются выводами из ряда постулатов. Важнейшими же из этих постулатов являются все допущения, которые так или иначе связаны с простыми и неоспоримыми фактами опыта, касающимися того, как редкость благ, являющаяся предметом изучения нашей науки, проявляется в мире реальности.

Главный постулат теории ценности—это тот факт, что индивиды могут располагать свои предпочтения в определенном порядке. Главный постулат теории производства — тот факт, что факторов производства существует больше одного. Главный постулат теории динамики —тот факт, что у нас отсутствует определенность в отношении будущих редких благ. Эти постулаты таковы, что их соответствие реальности не вызывает особых сомнений, если их суть понята верно. Нам не нужны контролируемые эксперименты, чтобы установить их истинность: они в столь значительной степени являются частью нашего каждодневного опыта, что их достаточно сформулировать, чтобы признать очевидными. Более того, существует риск счесть эти постулаты очевидными настолько, чтобы решить, что из их дальнейшего исследования невозможно сделать никаких существенных выводов. Однако именно на постулатах такого рода в конечном итоге строятся сложные теоремы более глубокого экономического анализа. И именно из суще- ствования предполагаемых ими условий выводится общая применимость более общих предположений экономической науки.

3. Далее, как мы уже видели, изучение более сложных случаев применения этих предположений, разумеется, связано с использованием множества вспомогательных постулатов относительно рыночных условий: количества сторон, участвующих в обмене, законодательных условий, минимального необходимого количества продавцов и покупателей, и так далее, и тому подобное. Истинность выводов, сделанных на основании этих постулатов, зависит, как и всегда, от их логической непротиворечивости. Их применимость при толковании какой-либо конкретной ситуации зависит от наличия в этой ситуации постулируемых элементов. Необходимо выбрать, что применять в конкретной ситуации: теорию конкуренции или теорию монополии. Применяя экономические принципы, как и общие принципы естественных наук, мы должны внимательно изучить природу исследуемого материала. Мы не предполагаем, что в каждой ситуации обязательно должна существовать одна из множества возможных форм конкурентных или монополистических условий. Однако, хотя нам и важно понять, сколько вспомогательных предположений неминуемо возникнет по мере все большего усложнения нашей теории, нам не менее важно понять, насколько широко применимы те базовые предположения, на которые эта теория опирается. Как мы уже убедились, наиболее значительные из них применимы всегда и везде, где только существуют условия, порождающие экономические явления.

Можно было бы утверждать, что соображения подобного рода легко позволили бы нам обнаружить ошибочность той точки зрения, которая имела такой вес в полемике экономистов на кон- тиненте. Я имею в виду мнение, что обобщения экономической науки являются по природе «исторически относительными», что их истинность ограничена рамками определенных исторических условий, вне которых они не имеют ценности для анализа общественных феноменов. Подобное мнение является опасным заблуждением. Ему можно придать правдоподобность, лишь исказив смысл используемых слов настолько, что оно станет абсолютно ложным. Действительно, для того чтобы плодотворно применять более общие предположения экономической теории, важно сопроводить их серией вспомогательных постулатов, выведенных из исследований того, что часто можно справедливо назвать исторически относительным материалом. Безусловно, если этого не сделать, есть шанс совершить немало ошибок. Но совершенно неверно было бы считать, что основные предположения экономической теории являются исторически относительными в этом же смысле слова. Они действительно основаны на опыте, они относятся к реальности. Но этот опыт имеет чрезвычайно высокую степень универсальности, что застав/іяет причислить его к иному классу, чем другие предположения, более справедливо названные исторически относительными. Никто всерьез не станет сомневаться в универсальной применимости предположений о существовании относительной оценки или разных факторов производства, или разных степеней неопределенности в отношении будущего, несмотря на то что вопрос о том, как лучше всего может быть описан их точный логический статус, имеет право на существование. Ни один человек, на самом деле изучавший выводы, которые можно сделать из этих предположений, не усомнится в том, насколько практично отталкиваться от них, начиная исследования. Лишь непонимание этого и чрезмерное погружение во вспомогательные предпосылки может породить идею, что применение законов экономической науки ограничено определенными временными и пространственными условиями, что они носят чисто исторический характер и так далее. Если интерпретировать эту идею в том ключе, что мы должны понимать, что применение общего анализа связано с целым рядом вспомогательных предположений, носящих менее универсальный характер, —что ж, и прекрасно. Любой преподаватель, видевший, как способные ученики чрезмерно увлекаются чистой теорией, согласится с этим. Можно даже согласиться, что временами лучшие представители исторической школы вполне оправданно критиковали экономистов- классиков. Однако если понимать эту идею, как слишком часто случалось в ходе великих методологических споров, таким образом, что широкие выводы, сделанные из общего экономического анализа, столь же ограничены в использовании, как и частные случаи их применения — что обобщения политической экономии были применимы только к английскому государству периода начала правления королевы Виктории и так далее — это будет абсолютно неверно. В некотором смысле все научное знание может являться исторически относительным. Возможно, в каком-то другом бытии все это знание было бы неактуальным. Но если это так, нам необходим новый термин для обозначения того, что принято называть исторической относительностью. Это касается и той отрасли знания, коей является общая экономическая теория. Если она исторически относительна, то необходим новый термин для описания того, что сейчас мы называем исторически относительными исследованиями.

В такой формулировке аргументация в поддержку того мнения, на котором основана вся так называемая «ортодоксальная» концепция науки со времен Сениора и Кэрнса, звучит потрясающе убедительно. Трудно понять, почему этот вопрос вообще вызвал такую суматоху, почему кому-то могло прийти в голову в этой аргументации усомниться. И конечно, если мы изучим реальную историю спора об исторической относительности экономической науки, нам станет предельно понятно, что изначальная причина его возникновения была отнюдь не научной и не философской. Возможно, порой обидчивый историк бывал возмущен грубыми рассуждениями какого-нибудь весьма второсортного экономиста—вероятнее всего, бизнесмена или политика, пересказывавшего своими словами то, что, по его мнению, было сказано экономистами. Возможно, приверженец чистой логики бывал оскорблен тем, как неосторожно экономисты используют философские термины, и бросался отстаивать то знание, которое считал истинным и важным. Но основные нападки не исходили ни от первых, ни от вторых. Они были, скорее, политически обоснованы, и исходили от людей, преследовавших собственные корыстные цели; эти люди поддерживали такой политический курс, который в случае признания существования экономических законов стал бы выглядеть нецелесообразным. Так, безусловно, было в случае большинства лидеров новой исторической экономической школы60, которые были зачинщиками атаки на международный либерализм во времена Бисмарка. Так же происходит и в наши дни с более мелкими школами, принимающими подобную точку зрения. Единственное отличие историзма от институ- ционализма в том, что историзм намного интереснее.

4. Если рассуждения, приведенные выше, верны, то экономический анализ нужно считать, как подчеркивал Феттер61, разъяснением следствий, вытекающих из необходимости выбора в разнообразных исходных обстоятельствах. В чистой механике мы изучаем следствия существования определенных свойств тел. В чистой экономической науке мы рассматриваем следствия существования дефицитных ресурсов, которые могут быть пущены на достижение разных целей. Как мы уже видели, предположение об относительной оценке благ является основанием всех дальнейших, более сложных положений. Даже сегодня экономисты иногда считают, что справедливость понятия относительной оценки зависит от истинности определенных психологических доктрин. Территория экономической науки — излюбленные охотничьи угодья всех умов, не расположенных к точному мышлению, и в последние годы в этих неопределенных областях бесконечно много времени посвящалось нападкам на предполагаемые психологические предпосылки экономической науки. Говорят, что психология развивается крайне стремительно. Таким образом, если экономическая наука основывается на определенных психологических доктринах, у ученых не может быть задачи насущней, чем раз в пять лет или около того разводить острую полемику, доказывая, что, раз психология сменила актуальный курс, экономику нужно «переписать с самых основ». Как и следовало ожидать, ученые не пренебрегли этой задачей. Профессиональные экономисты, погруженные в увлекательный поиск новой истины, редко удостаивали их ответом. Зато несведущая широкая публика, вечно пытающаяся избежать необходимости признать существование последствий выбора в мире дефицита, позволила обманщикам убедить себя в том, что вопросы, которые в реальности зависят от актуальных психологических теорий так же мало, как таблица умножения, являются вопросами открытыми, о которых всякий просвещенный человек, разумеется психологом вовсе не являющийся, может произвольно менять суждение.

К сожалению, в прошлом поводом для подобной критики иногда становились неосторожные высказывания экономистов. Всем известно, что некоторые из основателей современной субъективной теории ценности на самом деле использовали доктрину психологического гедонизма в качестве обоснования своих предположений. Однако экономисты австрийской школы этой доктриной не пользовались. Менгер с самого начала формулировал свои таблицы в таких терминах, которые не порождали никаких психоло- гических вопросов62. Бём-Баверк недвусмысленно отвергал любую связь теории ценности с психологической теорией гедонизма; более того, он не жалел сил, чтобы не допускать возникновения подобного заблуждения63. Однако имена Госсена, Джевонса и Эджу- орта, не говоря уже об их английских последователях, напоминают нам, что некоторые совершенно компетентные экономисты вполне допускали существование такой связи. Госсен в своей работе «Эволюция законов человеческого взаимодействия» (Entwicklung der Gesetze des menschlichen Verkehrs) явным образом ссылается на гедонистические постулаты. Джевонс в «Теории политической экономии» предваряет свою теорию полезности и обмена изложением теории страданий и наслаждений. Эджуорт открывает «Математическую психологию» разделом, в котором развивается концепция человека как «машины по получению удовольствия»64. Предпринимались даже попытки представить закон убывающей предельной полезности в виде особого случая закона Вебера-Фехнера65.

Однако крайне важно отличать реальную научную практику экономистов и ту логику, которую она предполагает, от их ex post facto апологии. Именно этого отличия не замечают критики экономической науки. Они с энтузиазмом исследуют внешний фасад теории, но избегают того интеллектуального усилия, которое нужно затратить, чтобы изучить ее внутреннюю структуру Не утруждают они себя и тем, чтобы ознакомиться с наиболее современными формулировками той теории, на которую нападают. Без сомнения, в такой стратегии есть свои преимущества, поскольку в полемике искреннее заблуждение служит только на пользу риторике. При этом никакой человек, ознакомившись с современной теорией ценности, не мог бы искренне продолжать утверждать, что она имеет хоть сколько-нибудь значительную связь с психологической теорией гедонизма, равно как и с любой другой психологической теорией. Если бы те, кто критикует экономическую науку с психологической точки зрения, дали себе труд это сделать, они бы стремительно поняли, что гедонистические изыски в трудах Джевонса и его последователей были случайны по отношению к основной теории, которая —как показало параллельное ее развитие австрийской школой— может быть изложена и доказана безовсяко- го упоминания гедонизма. Как мы уже убедились, идея шкал ценности предполагает лишь то, что у разных благ есть разные способы использования, и эти способы имеют разное значение для действия, то есть в определенной ситуации один способ использования или одно благо оказывается предпочтительнее другого способа использования или блага. Почему животное человек придает определенную ценность конкретным вещам —это вопрос, который мы не обсуждаем. Этот вопрос совершенно справедливо должен адресоваться психологам или даже физиологам. Все, что нам требуется как экономистам,—это признать очевидный факт, что разные возможности несут в себе разные плюсы и что эти плюсы можно расположить в порядке их значимости. Различные теоремы, которые можно вывести из этой базовой концепции, без сомнения, способны объяснить то многообразие социальной деятельности, которое нельзя объяснить никаким другим методом. Однако они объясняют человеческую деятельность не с точки зрения какой-то психологической теории, но используя те же явления, которые изучает психология, в качестве данных для своих собственных выводов. Здесь, как это случается, основатели экономической науки создали нечто куда более универсально применимое, чем любое другое из их изобретений, которые сами они считали универсальными.

Однако теперь возникает вопрос о том, насколько легитимна даже эта процедура. Из всего того, что уже было сказано, должно быть понятно, что, хотя предпосылки аналитической экономической науки не основываются ни на какой конкретной психологической теории, они вне всяческих сомнений включают в себя некоторые элементы психологического—точнее, даже психического—характера. Этот факт открыто признается в том названии, под которым эти предпосылки известны: субъективная или психологическая теория ценности. Как мы уже убедились, совершенно ясно, что основание этой теории — психический факт, оценки индивида. Однако в последние годы, отчасти под влиянием бихевиоризма, отчасти из желания сохранить максимально возможную простоту в изложении анализа, стали звучать призывы отказаться и от этих рамок субъективности. Научный метод, как утверждается, требует, чтобы мы сбросили со счетов все то, что не поддается непосредственному наблюдению. Мы можем принять в расчет спрос в том виде, в котором он проявляется в наблюдаемом поведении на рынке. Но дальше этого идти мы не можем. Оценка—это субъективный процесс. Мы не можем пронаблюдать оценку, поэтому в научном объяснении ей нет места. Наши теоретические построения должны основываться на наблюдаемых данных. Такой точки зрения придержи- вается, например, профессор Кассель66, а также в поздних трудах Парето попадаются отрывки67, которые можно интерпретировать подобным образом. Это мнение весьма распространено среди экономистов, подпавших под влияние бихевиористской психологической теории, а также среди тех, кто боится нападок со стороны приверженцев этого странного культа.

На первый взгляд это рассуждение кажется весьма здравым. Довод о том, что мы не должны делать того, что не принято делать в естественных науках, крайне соблазнителен. Однако его справедливость вызывает сомнения. В конце концов, наша задача—объяснять определенные аспекты поведения, и вовсе не факт, что это можно сделать совсем не прибегая к психическим элементам. Независимо от нашего стремления к максимальной чистоте экономического анализа, мы, несомненно, воспринимаем такие понятия, как выбор, безразличие, предпочтение и прочие, с точки зрения своего внутреннего опыта. Понятие цели, которое является центральным в нашей экономической концепции, невозможно определить исключительно со стороны внешнего поведения. Если нам нужно объяснить отношения, возникающие вследствие существования дефицита средств по отношению к множеству целей, то безусловно, хотя бы половина уравнения должна касаться психики.

Подобные соображения были бы решающим аргументом в споре, если бы мы могли бы быть уверены в верности определения предмета экономической науки, предложенного в настоящем эссе. Но можно также утверждать, что они являются лишь поводом отвергнуть это определение и заменить его другим, основанным лишь на «объективных», наблюдаемых явлениях, рыночных ценах, меновых отношениях и так далее. Очевидно, именно это предполагает метод профессора Касселя — знаменитое «исключение ценностей».

Но даже если мы сузим предмет экономической науки до уровня объяснения таких наблюдаемыхявлений, как цены, мы обнаружим, что в реальности их невозможно объяснить, не прибегая к элементам субъективности или психологии. Становится совершенно ясно, если об этом задуматься, что простейший процесс ценоопре- деления должен зависеть среди прочего от того, как, по мнению людей, цены должны измениться в будущем. Функции спроса, которые, по мнению профессора Касселя, освобождают нас от всяких субъективных элементов в рассуждениях, нужно понимать не толь- ко как относящиеся к реальным или возможным ценам на сегодняшнем рынке, но и как относящиеся к целому комплексу цен, которые, по мнению людей, будут преобладать в будущем. Очевидно, что ожидания людей относительно будущего не поддаются наблюдению чисто бихевиористскими методами. Однако, как показали профессор Найт и другие, совершенно необходимо учитывать эти ожидания, если мы хотим понять всю механику экономических изменений. Они нужны для досконального объяснения конкурентных цен. Они незаменимы для даже самого поверхностного объяснения монополистических цен. Довольно легко представить эти ожидания как часть общей системы шкал предпочтений68. Но предполагая, что такая система построена на основании наблюдаемых данных, мы обманываем себя. Как можно пронаблюдать мысли человека о том, что должно произойти?

Получается, таким образом, что если мы хотим достойно выполнить свою задачу как экономисты, если мы хотим достаточно убедительно объяснять те вопросы, которые входят во все определения предмета нашей науки, мы должны пользоваться психологическими элементами. Ими нельзя пренебречь, если мы стремимся к адекватности объяснения. Похоже, что изучая эту центральную проблему одной из наиболее развитых частей любой общественной науки, мы натолкнулись на одно из важнейших различий между общественными и естественными науками. Это эссе не ставит себе целью исследовать подобные, более глубинные, методологические проблемы. Но можно предположить, что если рассматриваемый случай вообще можно считать типичным — некоторые ученые рассматривают методологию теории цен как очень приближенную к методологии естественных наук, —то методы общественных наук, изучающих поведение, которое в некотором смысле является целенаправленным, вообще невозможно полностью уподобить методам естественных наук. Просто нельзя понять концепцию выбора или взаимоотношений целей и средств —центральные понятия нашей науки —при помощи одного лишь наблюдения внешних фактов. Концепция целенаправленного поведения в этом смысле необязательно предполагает наличие индетерминизма. Но она предполагает наличие в цепочке причинных объяснений звеньев психических, а не материальных, которые в силу своей природы не всегда поддаются наблюдению при помощи бихевиористских методов. Признание этого факта ни в коей мере не означает отказа от «объективности» в пони- мании Макса Вебера. Именно это Макс Вебер имел в виду, когда писал свои знаменитые эссе69. «Объективное» (говоря словами Макса Вебера, «wertfrei») объяснение поведения —это всего лишь объяснение, учитывающее определенные данные, индивидуальные оценки и так далее, которые не носят чисто материального характера. Тот факт, что подобные данные сами по себе носят характер оценочных суждений, необязательно требует, чтобы мы ценили их именно за это. Они не являются оценочными суждениями наблюдателя. Для общественных наук имеет значение не то, верпы ли индивидуальные оценочные суждения с точки зрения философии ценности, а то, выносятся ли эти суждения и являются ли они существенными звеньями в цепи причинного объяснения. Если приведенные в этой главе аргументы верны, ответ на этот вопрос должен быть утвердительным.

<< | >>
Источник: Дэниел Хаусман. Философия экономики - Антология, пер. с англ. — М.: Изд. Института Гайдара. — 520с.. 2012

Еще по теме Глава IV: Природа экономических обобщений 1.:

  1. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  2. Глава IV: Природа экономических обобщений 1.
  3. Глава V: Экономические обобщения и реальность
  4. Глава VI. Значение экономической науки
  5. Глава 3. Развитие критического мышления в медиаобразовании: основные понятия *
  6. СОЦИАЛЬНО-КЛАССОВАЯ ПРИРОДА СИОНИЗМА
  7. §3.8. Что же мы узнали о прошлом, и есть ли у истории «законы»?
  8. Глава 1.ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ
  9. Состав и содержание диссертационной работы
  10. Глава 1 ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМУ
  11. Глава 17 ЭКОЛОГИЧЕСКОЕ ВОСПИТАНИЕ
  12. Гл а в а 1 ПОНЯТИЙНЫЙ СТАТУС, САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ
  13. Критерии отграничения научного знания.
  14. Глава 6 КАКОЙ ХОРОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД ИЗЖИЛ СЕБЯ?
  15. ГЛАВА 1. НАРОДНАЯ ДОХРИСТИАНСКАЯ ПЕДАГОГИКА
  16. 1.1. ЖАНРЫ МАТЕРИАЛОВ ИНФОРМАЦИОННЫХ АГЕНТСТВ