<<
>>

Глава двадцать седьмая ПРОТИВОРЕЧИЕ ВЕРЫ И ЛЮБВИ

Таинства делают наглядным противоречие между идеализмом и материализмом, субъективизмом и объективизмом, противоречие, составляющее сокровенную сущность религии. Но таинства суть ничто без веры и любви.
Поэтому противоречие в таинствах заставляет нас вернуться к противоречию между верой и любовью. Сокровенная сущность религии есть тождество существа божия и человеческого, а форма религии или очевидная, осознанная ее сущность есть различие между Богом и человеком. Бог есть человеческая сущность, но сознаваемая как другое существо. Любовь обнаруживает сокровенную сущность религии, а вера составляет ее сознательную форму. Любовь отождествляет человека с Богом, Бога с человеком и, следовательно, человека с человеком; а вера отделяет Бога от человека и, следовательно, человека от человека; ведь Бог есть не что иное, как мистическое понятие рода человеческого, поэтому отделение Бога от человека есть отделение человека от человека, уничтожение объединяющей их связи. Благодаря вере религия приходит в противоречие с нравственностью, разумом и простым человеческим инстинктом правды, а благодаря любви она противится этому противоречию. Вера, обособляет Бога, делает его отдельным, другим существом, а любовь делает Бога всеобщим существом, любовь к которому тождественна с любовью к человеку. Вера способствует внутреннему и, следовательно, внешнему раздвоению человека с самим собой; любовь исцеляет раны, наносимые верой сердцу человека. Вера делает веру в своего бога законом; любовь есть свобода, она не осуждает даже атеиста, потому что она сама атеистична и отрицает если не всегда теоретически, то практически существование особого, противопоставленного человеку Бога. Вера устанавливает разграничение, что истинно и что ложно. И считает истинной только себя. Содержанием веры служит определенная, особая истина, которая поэтому необходимо связана с отрицанием. Вера исключительна по своей природе. Истина только одна, бог только один, монополия сына божия принадлежит только одному; все другое есть ничто, есть заблуждение и призрак. Один Иегова есть истинный Бог, все другие боги - ничтожные идолы. Вера имеет свою особую сферу; она опирается на особое откровение божие; она добилась своего достояния не обычным, путем, не тем путем, который доступен всем людям без различия. Что доступно всем, есть нечто обыденное и потому не составляет объекта веры. Бог есть творец - это могли познать все люди путем изучения природы; но что такое этот Бог индивидуально сам по себе - есть особый вопрос благодати, содержание особой веры. Объект этой веры открывается особым образом, и потому он является особым существом. Христианский Бог есть также языческий бог; но здесь есть и большая разница, такая же разница, как между мной, каким я представляюсь другу, и мной, каким я представляюсь чужому человеку, знающему меня только издали. Бог как объект христиан отличается от бога как объекта язычников. Христиане знают бога лично, непосредственно. Язычники в лучшем случае знают только, что ёсть Бог, а не знают, ктб есть Бог, вследствие чего они и впали в идолопоклонство. Поэтому равенство язычников и христиан перед Богом почти не существует; и если есть нечто общее между христианами и язычниками и обратно - будем настолько свободомыслящими, что допустим это, — то оно не касается собственно хри- 8 Л.
Фейербах, т. 2 стианства, того, что составляет веру. В чем христиане являются христианами, то и отличает их от язычников149; а христианами они являются в силу своего особого познания Бога, следовательно, здесь признаком отличия является Бог. Особенность есть соль, сообщающая вкус обыкновенному существу. Сущность каждой вещи заключается в ее особенностях: знает меня только тот, кто знает меня специально или лично. Поэтому специальный Бог, тот Бог, который в особенности является объектом христиан, личный Бог, только он и есть Бог. И этот Бог, неведомый язычникам и вообще неверующим, существует не для них. Он может стать Богом и для язычников, но не непосредственным путем, а только когда они сами перестанут быть язычниками и обратятся в христиан. Вера ограничивает, сужает горизонты человека; она отнимает у него свободу и способность подвергать оценке иное, то, что от него отличается. Вера замыкается в себе. Правда, философ, вообще ученый догматик, тоже ограничивает себя определенностью своей системы. Но теоретическое ограничение, как бы несвободно, узко и близоруко оно ни было, все-таки носит более свободный характер, так как область теории свободна сама по себе, ведь здесь суждение обусловливается только предметом, причиной, разумом. А вера делает свое содержание предметом совести, личного интереса и стремления к блаженству, ибо сам объект веры есть существо особое, личное, требующее признания и делающее это признание условием блаженства. Вера сообщает человеку особое чувство тщеславия и эгоизма. Верующий выделяет себя среди других людей, ставит себя выше обыкновенного человека; он мнит себя лицом привилегированным, пользующимся особыми правами; верующие - аристократы, а неверующие - плебеи. Бог есть это олицетворенное отличие и привилегия верующего перед неверующим150 Но так как вера представляет собственную сущность как другое существо, то верующий относит свое достоинство не непосредственно к себе, а к этому другому лицу. Сознание своего преимущества есть в верующем человеке сознание этого лица, и ощущение самого себя он относит к этой другой индивидуальности151 Верующий подобен слуге, который чувствует себя соучастником в достоинствах своего господина и ставит себя выше человека свободного и самостоятельного, но по положению менее высокого, чем его госпо- дин152 Он отказывается от всех заслуг, чтобы предоставить честь этих заслуг своему господину, но только потому, что эти заслуги опять возвращаются к нему, и в этой чести своего господина он удовлетворяет свое собственное честолюбие. Вера высокомерна, но она отличается от естественного высокомерия тем, что она чувство своего превосходства, свою гордость переносит на другое лицо, которое наделяет верующего разными преимуществами и вместе с тем является его скрытой сущностью, его олицетворенным и удовлетворенным стремлением к блаженству; ведь назначение этого лица быть благодетелем, освободителем и спасителем человека и вести верующего к его собственному вечному спасению. Словом, отличительный признак религии сводится к тому, что она превращает действительный залог в страдательный. Язычник возвышается сам, христианин - при помощи другого лица. Христианин превращает в дело приязни и чувство то, что для язычника является делом самодеятельности. Смирение верующего есть обратное высокомерие - высокомерие, утратившее видимость, внешние признаки высокомерия. Он чувствует себя избранником, но это превосходство не есть результат его деятельности, а дело благодати; он стал избранником помимо своей воли, он ничего не сделал для этого. Он перестает вообще быть целью своей собственной деятельности, а становится целью, объектом Бога. Вера по существу есть определенная вера. Бог только в этой определенности есть истинный Бог. Этот Иисус и есть Христос, истинный, единственный пророк, единородный сын божий. Если ты хочешь достигнуть блаженства, ты должен верить в эту опрделенную истину. Вера повелевает**. Сущность веры такова, что она должна носить характер догмата. Догмат только выражает то, что уже давно находится на языке или на уме у веры. Установление какого-нибудь основного догмата влечет зги собой возникновение более специальных вопросов, которые тоже приходится облекать в догматическую форму. Отсюда возникает обременительное изобилие догматов, что не исключает, однако, их необходимости, потому что они дают нам возможность точно знать, во что мы должны верить и каким образом мы можем достичь блаженства. Многое, что в наши дни опровергается, осмеивается, признается ошибкой, недоразумением или преувеличением даже с точки зрения правоверного христианства, является неизбежным следствием внутренней сущности веры. Вера по своей природе несвободна, ограничена, так как она имеет дело с собственным блаженством и славой божией. Как мы с тревогой заботимся о том, чтобы воздать высокопоставленному лицу подобающую ему честь, о том же заботимся мы и в вере. Апостол Павел заботится исключительно о славе, чести и заслугах Христа. Догматическая, исключительная, скрупулезная определенность коренится в сущности веры. По отношению к пище и другим безразличным для веры вещам вера вполне либеральна, но иначе относится она к предметам веры. Кто не за Христа, тот против Христа; все нехристианское есть днтм-христианское. Но что же является христиан ским? Это должно быть точно установлено, это нельзя предоставить усмотрению. Содержание веры изложено в книгах, составленных различными авторами; вера изложена в форме случайных, противоречивых, отдельных изречений, поэтому догматическое определение и истолкование является внешней необходимостью. Христианство обязано своим продолжительным существованием только церковной догматике. Только бесхарактерность и правоверное неверие нашего времени стараются спрятаться за Библию и противопоставить догматическим определениям библейские изречения с целью освободиться через произвол экзегезы от оков догматики. Но веры уже нет, она стала безразличным делом там, где определения веры ощущаются как оковы. Это просто ре- легиозная индифферентность, которая под видом религиозности делает исключительным мерилом веры неопределенную по своей природе и происхождению Библию. Эта индифферентность прикрывается желанием верить только в существенное, а на самом деле она не верит ни во что, заслуживающее имени веры; например, она заменяет определенный, выразительный образ сына божия, созданный церковью, неясным, ничего не говорящим определением безгрешного человека, который более всех других имел бы право называться сыном божиим, т.е. понятием человека, которого нельзя назвать ни человеком, ни Богом. Доказательством того, что за Библией действительно кроется только религиозная индифферентность, служит тот факт, что здесь отрицают, считают необязательным даже содержащееся в Библии, но находящееся в противоречии с современной научной точкой зрения и даже называют нехристианскими такие, например, чисто христианские, неизбежно из веры вытекающие поступки, как обособление верующих от неверующих. Церковь совершенно справедливо осуждает всякое неверие и иноверие153 , так как это осуждение лежит в сущности веры. Вначале вера представляется лишь невинным отделением верующих от неверующих; но на самом деле это отделение носит в высшей степени резкий характер. Верующий имеет Бога за себя, а неверующий - против себя. Только возможность обращения неверующего в верующего примиряет его с Богом, и этим объясняется требование отказаться от неверия. Все, что имеет Бога против себя - ничтожно, отвергнуто, проклято; ведь всякий вооружающий против себя Бога сам восстает против него. Веровать - значит быть добрым, а не веровать - быть злым. Вера, ограниченная и узкая, все объясняет настроением. Неверующий кажется ей неверующим по злобе и упрямству и является врагом Христа154. Поэтому вера ассимилирует только верующих и отталкивает неверующих. Она добра по отношению к верующим и зла по отношению к неверующим. В вере лежит злое начало. Христиане настолько эгоистичны, тщеславны и самодовольны, что видят сучки в вере нехристианских народов и не замечают бревен в своей собственной вере. Только вероисповедальные отличия у христиан иные, чем у других народов. Лишь климатические различия или различия народных темпераментов создают отличия. Народ воинственный или вообще пылкий, чувственный, естественно, проявляет свое религиозное различие в чувственных поступках, в силе оружия. Но природа веры, как таковой, одинакова везде. Вера по сути своей осуждает и проклинает. Всякое благословение, всякое благо сосредоточивает она на себе и своем Боге, как любовник на своей возлюбленной, а всякое проклятие, бедствие и зло оставляет на долю неверующего. Верующий участвует в божьем благословении, благоволении и вечном блаженстве; неверующий предается проклятию, отвергается Богом и людьми; ведь человек не должен принимать тех, от кого отрекся Бог; это было бы критикой божественного приговора. Магометане истребляют неверующих огнем и мечом, христиане - геенной огненной. Но пламя потустороннего мира врывается и в этот мир, чтобы осветить ночь, окружающую неверующих. Верующие предвкушают небесное блаженство еще на земле, и поэтому неверующие тоже должны уже заранее предчувствовать адские муки, по крайней мере в моменты религиозного воодушевления155 Правда, христианство не заповедует ни преследования еретиков, ни тем более, обращения в веру посредством оружия; но так как вера обрекает их на гибель, то она неизбежно вызывает враждебные настроения, те настроения, которые порождают преследования еретиков. Любить человека, не верующего во Христа, - значит грешить против Христа и любить его врага156 Человек не должен любить того, чего не любит Бог или Христос, иначе его любовь будет противоречить божественной воле и станет грехом. Правда, Бог любит всех людей, но лишь тогда и потому, что они христиане или по крайней мере желают и могут быть ими. Быть христианином - значит пользоваться божественной любовью, а не быть христианином — значит быть предметом ненависти и гнева божия157 Следовательно, христианин может любить только христианина или того, кто может сделаться христианином; он может любить только то, что освящает и благословляет вера. Вера есть крещение любви. Любовь к человеку как к человеку есть любовь только естественная. Христианская любовь есть любовь сверхъестественная, преображенная, освященная, но христианская любовь любит только христианское. Заповедь "любите врагов ваших" относится только к личным врагам, а не к врагам общественным, к врагам Бога и веры, к неверующим. Кто любит человека, отрицающего Христа, не верующего в него, тот сам отрекается от своего господа Бога; вера уничтожает естественные узы человечества; она замещает всеобщее, естественное единство единством обособленным. Пусть не указывают на то, что в Библии сказано: "не судите, да не судимы будете", что, следовательно, суд и осуждение вера исключительно предоставляет богу. Как это, так и другие подобные изречения относятся только к области христианского частного, а не христианского публичного права и имеют в виду только мораль, а не догматику. Только религиозная индифферентность перенесла эти моральные изречения в область догматики. Различие между неверующим и верующим человеком есть продукт современной гуманности. Для веры человек исчерпывается верой; для веры существенное отличие человека от животного покоится только на религиозной вере. Одна лишь вера вмещает в себе все добродетели, делающие человека угодным Богу; Бог есть мерило, и его благоволение есть наивысшая норма; следовательно, только верующий человек есть законный, нормальный челог век, такой человек, каким он должен быть и каким признает его Бог. Там, где делается различие между просто человеком и верующим, там человек уже отделил себя от веры\ там уже человек ценит самого себя независимо от веры. Поэтому вера является истинной, нелицемерной только там, где резко устанавливается вероисповедное различие. Как только это различие притупляется, вера, естественно, становится индифферентной и бессильной. Вера либеральна только в вещах, которые без- различны сами по себе. Либерализм апостола Швла предполагает принятие основных догматов веры. Где все сводится к основным догматам веры, там возникает различие между существенным и несущественным. В области несущественных вещей закон не действует, там вы свободны. Но, разумеется, только при том условии, что вы не ограничите у веры ее прав, она предоставляет вам известные права и вольности. Поэтому было бы совсем неосновательно ссылаться на то, что вера предоставляет суд Богу. Она предоставляет ему только суд моральный по отношению к вере, только суд над нравственными свойствами ее, над лицемерной или искренней верой христиан. Вера знает, кто станет одесную и оіцую Бога. Она не может назвать отдельных лиц, но нисколько не сомневается в том, что верующие вообще унаследуют вечное царство158. Но и помимо этого Бог, делающий различие между верующими и неверующими, Бог, награждающий одних и осуждающий других, есть не что иное, как сама вера. Вера осуждает все, что осуждено Богом, и наоборот. Вера есть огонь, беспощадно пожирающий свою противоположность. Этот огонь веры как объективная сущность есть гнев божий, или, что то же, ад: ведь ад, явно, имеет свое основание в гневе божием. Но этот ад заключается в самой вере, в ее праве осуждения. Адское пламя есть только отблеск того испепеляющего, гневного взора, который вера бросает на неверующих. Вера по существу партийна. Кто не за Христа, тот против Христа. Либо за меня, либо против меня. Вера знает только врагов или друзей; она не может быть беспристрастной; она имеет в виду только себя. Вера по существу нетерпима - по существу потому, что вера тесно связана с иллюзией, будто ее дело есть дело Бога, ее честь есть честь Бога. Бог веры есть не что иное, как объективированная сущность самой веры, как вера, ставшая предметом для самой себя. Поэтому религиозное чувство и сознание отождествляют дело веры с делом Бога. Бог является заинтересованной стороной; интерес верующих есть сокровенный интерес самого Бога. "Касающийся вас касается зеницы ока его" (т.е. Господа), - говорится у пророка Захарии159. Все, что оскорбляет или отрицает веру, оскорбляет и отрицает самого Бога. Вера не знает другого различия, кроме различия между служением Богу и идолопоклонством. Одна только вера воздает честь Богу, а неверие лишает Бога того, что ему подобает. Неверие есть оскорбление Бога, преступление против высшей власти. Язычники молятся демонам: их боги суть бесы. "Язычники, принося жертвы, приносят бесам, а не Богу; но я не хочу, чтобы вы были в общении с бесами"136. Бес есть отрицание Бога, он ненавидит Бога, не хочет, чтобы Бог существовал. Поэтому вера слепа к добру и истине, лежащим в основе идолопоклонства; она видит идолопоклонство во всем, что не служит ее богу, т.е. ей самой, а в идолопоклонстве - только дело дьявола. Поэтому вера даже по своему настроению должна относиться к такому отрицанию Бога только отрицательно; она по существу нетерпима к своей противоположности и вообще ко всему, что с ней не согласно. Ее терпимость была бы нетерпимостью к Богу, имеющему право на неограниченное господство. Не признающий Бога и веры, не должен существовать. "Дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что господь Иисус Христос - в славу Бога-Отца"160. Поэтому вера требует потусторонней жизни, требует такого мира, где противоположность веры не существует вовсе или существует только для того, чтобы усилить воодушевление торжествующей веры. Ад услаждает собой радость блаженных верующих. "Избранные будут смотреть на муки безбожников, не проникаясь состраданием; напротив, эти невыразимые муки заставят их восторженно благодарить Бога за свое спасение"161. Вера есть противоположность любви. Любовь умеет находить добродетель в грехе и истину в заблуждении. Только недавно, когда сила веры уступила место естественному единству человечества, силе разума и гуманности, люди стали замечать истину в политеизме, в идолопоклонстве вообще или по крайней мере попытались объяснить человеческими, естественными причинами то, что замкнутая в себе вера приписывает исключительно дьяволу. Поэтому любовь тождественна только с разумом, а не с верой, ведь разум и любовь носят свободный, всеобщий, а вера - узкий, ограниченный характер. Где разум, там царит всеобщая любовь; разум есть не что иное, как универсальная любовь. Ад изобретен верой, а не любовью, не разумом. Для любви ад есть ужас, а для разума - бессмыслица. Ад нельзя считать только религиозным заблуждением и видеть в нем ложную веру. О нем упоминается еще в Библии. Вера всегда верна самой себе, по крайней мере вера положительной религии, вера в том смысле, в каком она рассматривается здесь и должна рассматриваться, если мы не хотим смешивать с верой элементы разума и культуры, что только затемняет истинную природу веры. Итак, если вера не противоречит христианству, то не противоречат ему и те настроения, которые вытекают из веры, и те поступки, которые обусловливаются этими настроениями. Вера осуждает; все поступки, все настроения, противоречащие любви, гуманности и разуму, не противоречат вере. Все ужасы истории христианской религии, о которых верующие говорят, что они не вытекали из христианства, возникли из веры, следовательно, из христианства. Даже это их отрицание является неизбежным следствием веры, ибо вера присваивает себе только все хорошее, а все дурное оставляет на долю неверия, ереси или на долю человека вообще. Но отрекаясь от того, что она виновница зла в христианстве, вера лишний раз убедительно доказывает нам, что она есть истинная виновница этого зла, так как этим она свидетельствует о своей ограниченности, пристрастии и нетерпимости, благодаря чему она желает добра только себе и своим приверженцам и зла - всем другим. Вера приписывает добро, сделанное христианами, не человеку, а христианину, а дурные поступки христиан не христианину, а человеку. Итак, злые деяния христианской веры соответствуют сущности веры - той веры, как она выражена в древнейшем и самом священном источнике христианства - Библии. "Кто благовествует вам не то, что вы приняли, да будет анафема"162 (Галат., I, 9). "Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою? Какое согласие между Христом и Вели- алом? Или какое соучастие верного с неверным? Какая совместность храма божия с идолами? Ибо вы - храм бога живого, как сказал Бог: "вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут моим народом. И потому выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому, и я приму вас" (2 Коринф., 6, 14-17). "... в явление господа Иисуса с неба, с ангелами силы его, в пламенеющем огне совершающего отмщение не познавшим Бога и не покоряющимся благовествованию господа нашего Иисуса Христа, которые подвергнутся наказанию, венной погибели от лица господа и от славы могущества его, когда он приидет прославиться во святых своих и явиться дивным... во всех веровавших" (2 Фессалон., 1, 7-10). "... без веры угодить Богу невозможно" (Евр., 11,6). "Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал сына своего единородного, дабы всякий, верующий в него, не погиб, но имел жизнь вечную" (Иоанн, 3, 16). "Всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста" (I Иоанна, 4,2,3). "Кто лжец, если не тот, кто отвергает, что Иисус есть Христос? Это - антихрист, отвергающий отца и сына" (I Иоанна, 2, 22). "Всякий преступающий учение Христа и не пребывающий в нем не имеет Бога; пребывающий в учении Христовом имеет и отца и сына. Кто приходит к вам и не приносит сего учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте его; ибо приветствующий его участвует в злых делах его" (2 Иоанна, 9-11). Так говорит апостол любви. Но любовь, которую он прославляет, есть только христианская, братская любовь. Бог "есть спаситель всех че- ловеков, а наипаче верных" (ІТимоф., 4, 10). Роковое слово! "...Будем делать добро всем, а наипаче своим по вереї" (Галат., 6, 10). Опять роковое слово "наипаче"! "Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся, зная, что таковой развратился и грешит, будучи самоосужден"163. (Тит., 3,10-11). "Таковы Иименей и Александр, которых я предал сатане, чтоб они научились не богохульствовать" (I Тимоф., 1, 20; I Тимоф., 2, 17, 18). Вот места, на которые католики ссылаются еще и теперь, чтобы оправдать нетерпимость церкви в отношении еретиков. "Кто не любит господа Иисуса Христа, анафема" (I Коринф., 16, 22). "Верующий в сына имеет жизнь вечную; а неверующий в сына не увидит жизни, но гнев божий пребывает на нем"* (Иоанн, 3, 36). "А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в ме- ня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море" (Марк, 9,42; Матфей, 18, 6). "Кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет" (Марк, 16, 16). Различие между верой, выраженной в Библии, и верой позднейших времен подобно различию между зародышем и растением. Зародыш представляет лишь неясное очертание того, что бросается в глаза в созревшем растении; и однако, в зародыше содержалось уже растение. Но того, что бросается в глаза, софисты не желают признавать; они держатся только различия между развившимся и неразвившимся существованием; они забывают о единстве. Вера неизбежно переходит в ненависть, а ненависть - в преследование, если сила веры не встречает противодействия, не разбивается о другую, чуждую вере силу, о силу любви, гуманности и чувства справедливости. Вера, предоставленная себе самой, неизбежно считает себя выше законов естественной морали. Учение веры есть учение об обязанностях по отношению к Богу - высший долг есть вера. Обязанности по отношению к Богу превосходят обязанности по отношению к человеку настолько же, насколько Бог превосходит человека. Обязанности по отношению к Богу неизбежно сталкиваются с общечеловеческими обязанностями. Бог не только мыслится и представляется как существо универсальное, отец людей, любовь - такая вера есть вера любви, - он еще представляется как личное существо, как существо само по себе. Следовательно, как Бог в качестве существа, себе довлеющего, обособляется от человека, так и обязанности по отношению к Богу отделяются от обязанностей по отношению к людям, и в душе вера обособляется от морали и любви164. Тщетно указывать на то, что вера в Бога есть вера в любовь, в добро, что вера есть выражение доброго чувства. Нравственные определения исчезают в понятии личности; они становятся второстепенным делом, простыми акциденциями. Сутью дела является субъект, божественное я. Любовь к Богу как к существу личному носит не нравственный, а личный характер. Множество благочестивых песен дышит любовью только к господу, но в этой любви не обнаруживается ни малейшей искры какой-либо высокой нравственной идеи или настроения. Для веры нет ничего выше ее самой, ибо ее объектом является божественная личность. Поэтому она ставит вечное блаженство в зависимость от себя, а не от исполнения общих человеческих обязанностей. Но все, что имеет своим последствием вечное блаженство, неизбежно становится в глазах человека главным делом. Поэтому мораль, которая внутренне подчиняется вере, может и должна подчиняться ей и во внешнем, практическом отношении, даже быть принесена ей в жертву. Поэтому неизбежны и такие поступки, в которых обнаруживается не только различие, но и противоречие между верой и моралью - поступки дурные в нравственном отношении, но похвальные в отношении веры, целям которой они наилучшим образом служат. Все спасение заключается в вере, поэтому все зависит от спасительности веры. При опасности для веры подвергаются опасности и вечное блаженство и слава божия. Поэтому вера разрешает все, что способствует ее утверждению; ведь вера в строгом смь"165п з есть единственное благо в человеке, подобно тому как сам Бог есть единственное благое существо, почему первая, высшая заповедь гласит "веруй"* Но так как между верой и нравственным настроением нет никакой естественной, внутренней связи и так как вера по существу равнодушна к нравственным обязанностям166 и приносит любовь к человеку в жертву славе божией, то именно поэтому от веры и требуется, чтобы она сопровождалась добрыми делами и проявляла себя актами любви. Вера, безразличная в отношении любви или бессердечная, противоречит разуму, естественному чувству справедливости человека, нравственному сознанию, из которого непосредственно возникает любовь как закор и истина. Поэтому вера в противоречии со своей сущностью по себе самой ограничивается моралью; вера, не творящая добра, не проявляющая себя актами лгсиви, не есть истинная, живая вера. Но это ограничение не вытекает из самой веры. Независимая от веры сила любви предписывает ей законы; ибо здесь критерием истинности веры становится нравственное качество; истина веры делается зависимой от истинности морали - отношение, противоречащее вере. Вера делает человека блаженным; но несомненно, она не внушает ему действительно нравственных настроений. Если она исправляет человека и имеет своим результатом моральные настроения, то это исходит лишь из внутреннего, не зависящего от веры убеждения в неопровержимой истинности морали. Мораль, а никоим образом не вера, взывает к совести: твоя вера ничто, если она не способна тебя исправить. Правда, нет спора, уверенность в вечном блаженстве, в прощении грехов, в благодати, спасающей от всех наказаний, может побудить человека делать добро. Человек, у которого есть эта вера, обладает всем; он блажен167; он становится равнодушным к благам этого мира; он не знает зависти, стяжания, тщеславия, чувственных желаний; все земное исчезает перед божественной благодатью и вечным неземным блаженством. Но добрые дела исходят у него не из самой добродетели. Не любовь, не объект любви, не человек, основа всякой морали, является пружиной его добрых дел. Нет! Он делает добро не ради добра, не ради человека, а ради Бога, из благодарности к Богу, который все для него сделал и для которого он в свою очередь должен сделать все, что только находится в его власти. Он перестает грешить, ибо грех оскорбляет Бога, его спасителя, его господа и благодетеля168 Понятие добродетели заменяется здесь понятием искупительной жертвы. Бог принес себя в жертву человеку, поэтому и человек должен жертвовать собой Богу. Чем крупнее жертва, тем лучше и деяние. Чем больше деяние противоречит природе человека, чем больше самоотречение, тем выше добродетель. Особенно католицизм развил и осуществил это исключительно отрицательное понятие добра. Его высшее моральное понятие есть понятие жертвы, отсюда высокое значение отрицания половой любви - девство. Целомудрие или, вернее, девство есть характерная добродетель католической веры. Оно не основано на природе и есть чрезвычайная, самая трансцендентная, фантастическая добродетель, добродетель супранатуралистической веры; оно есть высшая добродетель для веры, но не добродетель сама по себе. Следовательно, вера считает добродетелью то, что само по себе, по своему содержанию не есть добродетель; ей, стало быть, неведомо чувство добродетели; она необходимо должна снижать истинную добродетель, потому что превозносит мнимую добродетель и не руководится никаким иным понятием, как только понятием отрицания, противоречия человеческой природе. Итак, деяния истории христианской религии соответствуют хри- стианству, хотя и противоречат любви; поэтому противники догматического христианства совершенно правы, когда они винят его за жестокие поступки христиан; однако они в то же время противоречат и христианству, так как христианство есть не только религия веры, но и религия любви и обязывает нас не только верить, но и любить. Значит, бессердечные деяния, внушенные ненавистью к еретикам, одновременно соответствуют и противоречат христианству? Как же это возможно? Да, христианство санкционирует в одно и то же время как поступки, вытекающие из любви, так и поступки, вытекающие из веры без любви. Если бы христианство сделало законом только любовь, то приверженцы его были бы правы и христианство нельзя было бы обвинять во всех ужасах истории христианской религии; если бы оно сделало законом только веру, то и упреки людей неверующих были бы справедливы безусловно, без всяких ограничений. Но христианство не отдалось всецело любви; оно не поднялось до той высоты, чтобы понимать любовь абсолютно. Но оно не могло достичь этой свободы, раз оно есть религия, и поэтому любовь осталась в подчинении у веры. Любовь есть экзотерическое, а вера - эзотерическое учение христианства', любовь есть только мораль, а вера - религия христианской религии. Бог есть любовь. Это положение есть высший принцип христианства. Но противоречие между верой и любовью заключено уже и в этом положении. Любовь есть только предикат, а Бог - субъект. Чем же является этот субъект в отличие от любви? Я должен по необходимости ставить вопрос так и делать это различие. Необходимость различия отпала бы лишь в том случае, если бы имело силу обратное положение, любовь есть Бог, любовь есть абсолютное существо. В положении "Бог есть любовь" субъект является тьмой, в которой прячется вера, а предикат - светом, которым впервые освещается сам по себе темный субъект. В предикате я проявляю любовь, а в субъекте - веру. Любовь не наполняет всего моего духа; я оставляю еще место и для нелюбви, когда я мыслю Бога как субъект в отличие от предиката. Поэтому я не могу не терять из виду или мысль о любви, или мысль о субъекте и должен жертвовать то любовью ради личности Бога, то личностью Бога ради божественности любви. История христианства достаточно подтверждает это противоречие. Католицизм с особенным воодушевлением превозносил любовь как божественную сущность, так что у него в этой любви совершенно исчезла личность Бога. Но в то же время в одной и той же душе он жертвовал любовью ради величия веры. Вера зиждется на самостоятельности Бога, а любовь уничтожает ее. "Бог есть любовь", это значит: Бог есть ничто сам по себе; кто любит, тот поступается своей эгоистичной самостоятельностью; он обращает то, что любит, в неотъемлемую сущность своего бытия. Но когда я погружаюсь в глубину любви, во мне опять всплывает мысль о субъекте и нарушает гармонию божественной человеческой сущности, которую установила любовь. Выступает вера со своими притязаниями и оставляет на долю любви только то, что принадлежит вообще предикату в обыкновенном смысле. Она не позволяет любви свободно и самостоятельно развиваться; она делает себя сущностью, делом, фундаментом. Любовь веры есть только риторическая фигура, поэтическая фикция веры - вера в экстазе. Когда же вера начинает приходить в себя, тогда и от любви ничего не остается. Это теоретическое противоречие должно было неизбежно проявиться и практически. Неибежно, ведь любовь в христианстве замарана верой, она не берется свободно и в чистом виде. Любовь, ограниченная верой, не подлинная любовь169. Любовь не знает закона кроме себя самой; она божественна сама по себе; она не нуждается в благословении веры; она может быть обоснована только самой собой. Любовь, скованная верой, есть любовь узкая, ложная, противоречащая понятию любви, т.е. себе самой, любовь лицемерная, поскольку она в себе прячет зародыш религиозной ненависти; она добра только до тех пор, пока не задевается вера. В этом противоречии с собой она, чтобы сохранить видимость любви, оказывается во власти дьявольских софизмов, к каким прибегал, например, Августин в своей апологии гонения на еретиков. Любовь, ограниченная верой, не находит для себя противоречия в тех деяниях, в которых нет любви и которые разрешает себе вера; она толкует акты ненависти, совершающиеся из-за веры, как акты любви. И она по необходимости подпадает под действие этих противоречий, так как противоречием представляется уже сама любовь, ограниченная верой. Мирясь с этим ограничением, она утрачивает свой собственный критерий и свою самостоятельность суждения; она в бессилии поддается внушениям веры. Здесь мы опять находим пример тому, что многое, о чем буквально в Библии не говорится, тем не менее по духу содержится в ней. Мы находим те же самые противоречия, какие видим у Августина и вообще в католицизме, но только здесь они более определенно высказаны и получили очевидное и поэтому возмутительное выражение. Библия осуждает из-за веры, милует из-за любви. Но она знает только одну, основанную на вере любовь. Следовательно, и здесь мы имеем любовь проклинающую, ненадежную любовь, которая не дает мне никакой гарантии, что она не превратится в ненависть, ведь если я не признаю символа веры, то я выпадаю из сферы и царства любви, делаюсь пред- метом проклятия и гнева божия, так как существование неверных оскорбляет Бога и является как бы бельмом на его глазу. Христианская любовь не преодолела ада, так как она не преодолела веры. Любовь сама по себе находится вне сферы веры, а вера - вне сферы любви. Но любовь является неверующей потому, что она не знает ничего более божественного, чем она сама, потому что она верит только в саму себя как абсолютную истину. Христианская любовь уже потому есть любовь своеобразная, что она есть любовь христианская и называется христианской. Но в сущности любви заключена универсальность. Пока христианская любовь не отрешится от христианства и не признает высшим законом любовь вообще, до тех пор она будет оскорблять чувство правды, ведь любовь именно и уничтожает всякое различие между христианством и так называемым язычеством, до тех пор пока будет любовью ненормальной, противоречащей вследствие своего своеобразия сущности любви, будет любовью, лишенной любви, которая давно уже по справедливости сделалась предметом иронии. Истинная любовь себе довлеет; она не нуждается ни в особом титуле, ни в авторитете. Любовь есть универсальный закон разума и природы, она есть не что иное, как осуществление единства рода через чувство, отношение. Любовь, основанная на имени какого-нибудь лица, возможна только под условием, что с этой личностью связаны суеверные представления, все равно, будут ли они религиозного или умозрительного порядка. Но с суеверием всегда бывает связан дух сектантства и сепаратизма, а с сепаратизмом - фанатизм. Любовь может корениться только в единстве рода, в единстве интеллекта и в природе человечества; только тогда она есть основательная, принципально выдержанная, свободная и надежная любовь, ведь тогда она опирается на источник любви, из которого исходила и любовь Христа. Любовь Христа была сама любовью производной. Он любил нас не по собственному произволу и побуждению, а в силу природы человеческой. Если любовь опирается на личность Христа, то эта любовь есть особая, обусловленная признанием его личности, а не та, которая покоится на своем собственном основании. Потому ли мы должны любить друг друга, что Христос нас любил? Но такая любовь была бы аффектацией и подражанием. Тогда ли любовь наша искренна, когда мы любим Христа? Но Христос ли причина любви? Или он скорее апостол любви? Не есть ли основа его любви единство человеческой природы? Должен ли я любить Христа больше, чем человечество? Но не будет ли такая любовь призрачной? Могу ли я преодолеть сущность рода: любить нечто более высокое, чём человечество? Любовь облагородила Христа; чем он был, тем его сделала только любовь; он не был собственником любви, каким он является во всех суеверных представлениях. Понятие любви есть понятие самостоятель- ное, которое я не заимствую из жизни Христа; напротив, я признаю эту жизнь только потому и в той мере, в какой он совпадает с законом, с понятием любви. Исторически это доказывается уже тем, что идея любви вовсе не возникла впервые с христианством и не вошла вместе с ним в сознание человечества и потому не есть исключительно христианская идея. Царство политики, объединявшее человечество несвойственным ему способом, должно было распасться. Политическое единство есть единство насильственное. Деспотизм Рима должен был обратиться на самого себя и разрушиться. Но именно благодаря этому гнету политики человек совершенно освободился от тисков политики. На место Рима стало понятие человечества, и вместе с тем понятие любви заняло место понятия господства. Даже иудеи смягчили свой полный ненависти религиозный фанатизм под влиянием гуманного начала греческой культуры. Филон восхваляет любовь как наивысшую добродетель. В понятии человечества лежало начало разрешения национальных разногласий. Мыслящий дух еще раньше преодолел проблему гражданской и политической дифференциации человечества. Аристотель, правда, отличает человека от раба, но раба как человека уже ставит на одну ступень с господином, допуская между ними даже дружбу. Среди рабов были даже философы. Эпиктет, раб, был стоиком; Марк Аврелий, император, также был стоиком. Так сближала людей философия. Стоики учили, что человек рожден не ради себя, а ради других, т.е. рожден для любви170, - изречение бесконечно более содержательное, чем знаменитые слова Марка Аврелия, предписывающие любить врагов. Практическим принципом стоиков является начало любви. Мир представлялся им как единый город, а люди - как сограждане. Например, Сенека в самых возвышенных изречениях восхваляет любовь, милосердие, гуманность, особенно по отношению к рабам. Так исчезли политический ригоризм, равно патриотическая узость и ограниченность. Своеобразным проявлением этих гуманных стремлений - простонародным, популярным и потому религиозным, и притом наиболее напряженным, проявлением этого нового начала - было христианство. Что в других местах определялось на пути культуры, то здесь получило выражение в религиозном чувстве как деле веры. Этим христианство опять превратило всеобщее единство в частное, любовь - в дело веры, и тем самым поставило себя в противоречие со всеобщей любовью. Единство не было сведено к своему первоисточнику. Национальные различия исчезли; но вместо них появилось теперь различие веры, противоположность христианского и нехристианского, и эта противо- положность раскрылась в истории резче и с большей ненавистью, чем национальная рознь. Всякая любовь, основанная на сепаратизме, противоречит, как сказано, сущности любви, которая не терпит никаких ограничений и преодолевает всякую обособленность. Мы должны любить человека ради человека. Человек является предметом любви, потому что он есть самоцель, разумное и способное к любви существо. Таков закон рода, закон разума. Любовь должна быть непосредственной любовью, и только непосредственная любовь есть любовь. Но если я между другим и мной, осуществляющим род в своей любви, вклиниваю представление личности, в которой уже осуществлен род, то этим я уничтожаю сущность любви и нарушаю единство представлением третьего существа, находящегося вне нас; ведь это другое существо является объектом моей любви не ради себя, т.е. не ради своей сущности, а потому только, что имеет сходство или нечто общее с этим прообразом. Здесь снова выступают на первый план все противоречия, какие мы находим в личности Бога, где понятие личности устанавливается в сознании и чувстве само по себе, вне того качества, которое обращает ее в личность, достойную любви и почитания. Любовь есть субъективное существование рода, подобно тому как разум является его объективным существованием. В любви, в разуме исчезает потребность иметь посредника. 'Сам Христос есть не что иное, как только символ, под которым народному сознанию представлялось единство рода. Христос любил людей, он хотел всех их осчастливить и объединить без различия пола, возраста, состояния и национальности. Христос есть любовь человечества.к самому.себе, как образ, согласно развитой природе религии, или как лицо, но такое лицо, которое понимается как религиозный объект и имеет лишь значение образа, лицо только идеальное. Поэтому отличительным признаком его учеников служит любовь. Но любовь, как сказано, есть не что иное, как проявление, осуществление единства рода в единодушии. Род не есть только мысль; он существует в чувстве, в настроении, в энергии любви. Род возбуждает во мне любовь. Исполненное любви -сердце есть сердце рода. Итак, Христос есть сознание любви, сознание рода. Все мы должны быть едины во Христе. Христос есть сознание нашего единства. Таким образом, кто любит человека ради человека, кто возвышается до любви рода, до всеобщей любви, соответствующей сущности рода171, тот - христианин, даже сам Христос. Он делает, что делал Христос, что делало Христа Христом. Следовательно, где сознание рода возникает как род, там уже нет Христа, но остается его истинная сущность, ибо он был лишь заместителем, образом сознания рода.
<< | >>
Источник: Фейербах Л.. Сочинения: В 2 т. Пер. с нем. / Ин-т философии. - М.: Наука. Т2. - 425 с. (Памятники философской мысли).. 1996

Еще по теме Глава двадцать седьмая ПРОТИВОРЕЧИЕ ВЕРЫ И ЛЮБВИ:

  1. Глава двадцать шестая ПРОТИВОРЕЧИЕ В ТАИНСТВАХ
  2. Глава двадцать пятая ПРОТИВОРЕЧИЕ В ТРОИЦЕ
  3. Глава двадцать вторая ПРОТИВОРЕЧИЕ В ОТКРОВЕНИИ БОЖИЕМ
  4. Глава двадцать первая ПРОТИВОРЕЧИЕ В СУЩЕСТВОВАНИИ БОГА
  5. Глава двадцать третья ПРОТИВОРЕЧИЕ В СУЩЕСТВЕ БОЖИЕМ ВООБЩЕ
  6. Глава двадцать четвертая ПРОТИВОРЕЧИЕ В УМОЗРИТЕЛЬНОМ УЧЕНИИ О БОГЕ
  7.              МЕЛОДИЯ              ЛЮБВИ              И              ВЕРЫ
  8. ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  9. ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  10. Глава седьмая
  11. ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  12. Глава седьмая
  13. Глава седьмая
  14. Глава 7. Безмолвный язык любви
  15. Глава 2. Двадцать примеров революционного повышения продуктивности использования материалов
  16. Глава двадцать восьмая ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  17. ГЛАВА СЕДЬМАЯ ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕКА
  18. Глава седьмая Философия и литература
  19. Глава седьмая Оппортунистический идеализм