<<
>>

ПРОТИВ ДУАЛИЗМА ТЕЛА И ДУШИ, ПЛОТИ И ДУХА12

"Психическое и физическое существенно разнятся для нашего познания уже тем, что учение о теле, или физиология, черпает свои наблюдения и опыты из совсем иного источника, нежели учение о духе, пли психология.
Последняя имеет дело с предметами внутреннего чувства, которые заполняют только время, наблюдает представления, чувства, волевые стремления, которые мы никогда не познаем как свойства тела, потому что в них нет и следа пространства и заполнения пространства. Напротив, физиология человеческого тела исходит из показаний внешних чувств и наблюдает только органические образования, составленные из подвижных материй, только свойства того, что образуется и движется в пространстве. Пока при исследовании, например чувственных ощущений, речь идет еще о преломлении световых лучей, об изображении на сетчатке, о колебаниях воздуха, о нервных узлах и т.д., мы находимся в области физики и физиологии; психология имеет дело только с тем, что внутри; а там мы не находим ни нервов, ни их возбуждений, а только созерцания, представления и т.д. - проявления сил, которые действуют лишь во времени"13 Конечно, психология не имеет дела ни с нервами, ни с мозговыми оболочками и мозговыми извилинами, ни с желчью, ни с желудком, ни с сердцем, короче, - ни с чем, заполняющим пространство. Но это отсутствие всякого заполнения пространства, всякого физиологического материала,-эта пустота имеет субъективное основание. При алканин нищи и наслаждении пищей я не знаю ничего о желудке; при ощущении как таковом, как оно служит предметом психологии, не знаю ничего о нервах; при мышлении как таковом не знаю ничего о мозге. Но заключать из этого субъективного отсутствия нервов и мозга об объективном, лишенном само по себе мозга и нервов, вообще бестелесном существе, - это значило бы то же самое, как если бы я из того факта, что я не знаю и не чувствую из себя самого, что я имею родителей, - ведь каждый узнает только от других, что он был рожден, - желал бы заключить, что я происхожу от ссбя самого и не обязан своим бытием никакому другому существу.
Действительно, в психологии все без исключения из нас - Каспары Гаузеры2; мы ничего не знаем и ничего не хотим знать о родословной наших чувств, представлений и волевых стремлений, уподобляясь тому австрийскому императору, который дал себе зарок не пускаться в слишком глубокие изыскания о своем происхождении, чтобы. в конце концов, не наткнуться на какого-нибудь портного или свинопаса как на родоначальника императорского дома. Мы приписываем себе благородство, потому что наше происхождение от плебейской крови лежит по ту сторону нашего сознания; вечность, потому что у пас отсутствуют хронологические данные. В психологии субъект п объект тождественны, в физиологии - различны; психологическим объектом служу я самому себе, а физиологическим - другому; ощущение, которое дает мне мой желудок при голоде или мой мозг во время мышления, служит объектом только мне самому, по пе может служить объектом физиологии и анатомии; мой мозг или желудок никогда пе бывает объектом созерцания для мепя самого, а может стать 'таковым только для другого. Итак, источник познания у психологии действительно иной, чем у физиологии, но разница касается не предмета как такового, а вида н способа познания: в одном случае оно непосредственно, тождественное с предметом, живое, в другом - опосредствованное, мертвое, историческое. Лягушка - только для себя живое, ощущающее, представляющее существо, субъект; а для меня она, даже как предмет вивисекции, - только материальное существо, только объект, потому что ее ощущение как таковое просто пе може т сделаться для мепя предметом. Жизнь, ощущение, представление воспринимаются как таковые только непосредственно, они неотделимы, неотличимы от живущего, ощущающего, представляющего существа, субъекта или органа.

"Я рассма триваю себя как нечто различающее, а свое тело со всеми его частями - как нечто такое, что отличается как от других тел, так и от его собственных других частей; именно поэтому оно отличается также от меня, который производи т это различение" Конечно, я отделяю, по крайней мере теоретически, свое тело, как предмет своих внешних чувств, не только от других тел, но н от себя самого; но от своего внутреннего организма, особенно от внутреннего органа мысли, мозга, я не могу себя отличить.

Я могу, конечно, в воображении представить себе свой мозг как объект и таким образом отличить себя от него, но это будет 'только логическое или, скорее, воображаемое, а не реальное различение; ведь я не могу думать, не могу различать без мозговой деятельности; мозг, от которого я ссбя отличаю, - только мысленный, представляемый, а пе действительный мозг; я уничтожаю только свою представляемую, сознаваемую, но не свою бессознательную связь с мозгом. С точки зрения психологии, т.е. для меня как представляющего и мыслящего, представление, мышление само по себе вовсе не мозговой акт; я могу думать, даже не зная, что у меня есть мозг; в психологии нам влетают в рот жареные голуби; в наше сознание и чувство попадают только заключения, а не посылки, только результаты, а не процессы организма; поэтому совершенно естественно, что я отличаю мышление от мозгового акта и мыслю его (мышление): самостоятельным. Но из того, что мышление для меня ие мозговой акт, а акт, отличный и независимый от мозга, не следует, что и само по себе оно не мозговой акт. Нет, напротив: ч то для меня, или субъективно, есть чисто духовный, нематериальный, нсчувствениый акт, то само по себе, или объективно, есть матери14 чьный, чувственный акт*

Тождество субъекта н объекта, которое мы только что обозначили как сущность психологии, в особенности применимо к мозговому акту и акту мысли. Мозговой акт есть высочайший акт, обосновывающий или обусловливающий нашу самость, - акт, который поэтому не может восприниматься как отличающийся от нас. В других органических процессах, например в процессе усвоения нищи, за субъективной, тождественной со мною, мне самому приписываемой деятельностью следует объективная, отличная от меня деятельность организма; я беру пищу, вкушаю, смакую, жую, проглатываю ее; ио раз она проглочена, она вне сферы моей деятельности, моего сознания и воли, принадлежит как бы некоему внутреннему миру. Напротив, в мозговом акте как высочайшем акте деятельность произвольная, субъективная, духовная и деятельность непроизвольная, объективная, материальная тождественны, неразличимы.

Даже для нашего сознания мышление постольку же произвольная, поскольку и непроизвольная деятельность. Но именно потому, что в нем исчезает противоположность между субъективной и объективной деятельностью, оно для нас абсолютно субъективно. Желудок, который у меня то полон, то пуст, сердце, биение которого я слышу и чувствую, голову как объект внешних чувств - короче, свое тело я воспринимаю только при посредстве мозгового акта, мозговой же акт-только посредством его самого, поэтому он для меня, по крайней мере непосредственно, уже не нечто объективное, от меня отличимое. Этой неощутимостью и иепредметностью мозгового акта объясняется и психологическое идолопоклонство древних народов и всех необразованных людей, которые помещают "душу", "дух" в сердцебиение пли в акт дыхания.

«Все люди... имеют естественный страх перед смертью, - говорит Кант в своей "Антроплогии", - но это не ужас перед умиранием, а, по справедливому замечанию Монтеня, ужас при мысли о том, что ты умер, т.е. мертв; таким образом, кандидат в мертвецы полагает, будто и после своей смерти он имеет эту мысль, думая о трупе, который уже не он сам, как о самом себе в темной могиле или где-то в другом месте»3. Когда человек пугается материализма или, правильнее, организма, особенно когда он пугается мыслить акт мышления как мозговой акт, дело объясняется подобным же образом* Знание человеческого мозга п тела вообще человек почерпнул из анатомии человеческих трупов; поэтому при мысли о своем мозге он непроизвольно мыслит жизнь в образе смер ти, мозг - как анатомический объект, следовательно как объект, с которым ему так же невозможно связать акт мысли, как жизнь с трупом. Введенный в заблуждение своим воображением, он не в состоянии понять, что мозг как субъект, как живое - совсем другое существо, чем как объект, что мозг, как и вообще внутренности организма, тол і,ко после смерти попадает в категорию собственно материализма, только после смерти становится внешним объектом, доступным осязанию, зрению, обонянию и вкусу, при жизни же служит объектом только внутреннего чувства, т.е.

самочувствия. Конечно, и при жизни мозг может обнажиться, как и всякая внутренность, но если обнажатся его интимнейшие или существеннейшие части или весь оп, то эта профанация тайны жизни карается смертной казнью**

Когда психолог говорит: "я различаю себя и свое тело", то этим говорится пе больше, чем когда философ в логике пли "метафизике нравов" говорит: "я отвлекаюсь от человеческой природы" Возможно ли, чтобы ты отвлекся от своего существа? Разве ты отвлекаешься не как человек? Разве ты думаешь без головы? Разве твоя голова - не человеческая голова? Мысли - это "отошедшие души" Хорошо; но отошедшая душа - ие верный ли образ человека, бывшего некогда телесным? Не изменяются ли с изменением действительного бытия и существа людей даже самые общие метафизические понятия, понятия бытия и сущности? Что же значит "я отвлекаюсь от человеческой природы"? Не больше, как: "я отвлекаюсь от человека, поскольку он является предметом моего сознания и мышления", но никак не от человека, ко- торый находится за моим сознанием, т.е. от моей натуры, с которой мое отвлечение nolens volens4 неразрывно связано. Вот и как психолог, ты отвлекаешься мысленно от своего тела15, но в то же время но существу ты теснейшим образом с ним связан, т.е. ты мыслишь себя отличным от него, но еще далеко не отличаешься от него в силу этого на деле. Различие между мышлением и бытием в психологии не уничтожено. Даже относительно мышления следует, пожалуй, различать между мышлением мышления и мышлением самим по себе. Ты мыслишь мышление как исключительно субъективную деятельность; ты говоришь: я думаю. Но разве не прав Лихтенберг, утверждая: ...собственно, должно говорить не "я думаю", но - "думается"»? Поэтому, если "я думаю" сразу же отделяет себя от тела, то следует ли отсюда, что и "думается", т.е. непроизвольное в пашем мышлении, корень и основа "я думаю", отличается от тела? Откуда же происходит то, что мы не во всякое время можем мысли ть, отчего мысли не находятся в пашем распоряжении, отчего при умственной работе мы часто не можем сдвинуться с места, несмотря на самые напряженные усилия воли, пока ка- кос-ипбудь внешнее обстоятельство, часто только перемена погоды, не сделает снова мысли вольными? Оттого, что и мыслительная деятельность есть органическая деятельность.

Почему мы целыми годами носимся с мыслями, прежде чем они становятся для нас ясными и отчетливыми? Потому, что и мысли подвержены органическому развитию, и мысли должны созреть, поспеть, как плоды на ноле или дитя в утробе матери.

Как обстоит дело с различием между "субъективным" и "объективным" духом? Вот как: пишущий Шиллер есть субъективный дух, напечатанный Шиллер - объективный дух. Во время писания мысли еще неразрывны со мной, с моим мозгом, связаны с разными патологическими состояниями, поливаются йотом и кровью. Но когда они вышли из меня, записаны, напечатаны, то исчезли все следы полных тоски и страданий условии, при которых они возникли, сброшены с них все антропоморфизмы: они кажутся божественными, от себя самих происшедшими сущностями; от них веет -теперь только блаженством, беззаботностью, совершенством. Нечто подобное разнице между сочинением как объектом творящего автора и сочинением как объектом наслаждающегося читателя имеет место и в нас самих. По отношению к нашему сознанию мысли, конечно, отрицают свое материальное, т.е. органическое происхождение, оторваны от своей связи с плотью и кровью, кажутся ipse fecit5, продуктами gcncratio spontanea6, но наше Я, па- ню сознание, представляет собой не собственно автора, а только читателя, публику, находящуюся внутри нас.

Вопреки утверждениям многих, душа так же мало предмет "опыта" и "непосредственной уверенности", как и божество; скорее она обязана своим происхождением только заключению, а основой этого заключения, его посылкой служит главным образом тождество или "простота" нашего самочувствия, нашего сознания. Так, например, Бонне говорит: "Сколько я ни испытывал себя, я не мог найти для простоты моего Я никакой основы при предположении, что душа материальна. Мне думалось, я ясно вижу, что это Я во всякое время едино, во всякое время просто, во всякое время неделимо и, следовательно, не может быть пн простым видоизменением протяженной субстанции, ни непосредственным следствием какого-либо движения. Поэтому я должен был признать существование нематериальной души, чтобы объяснить явления, которые казались мне без того необъяснимыми" Однако сама эта тождественность или простота нашего сознания, или Я, в том виде, как психолог берет ее за исходный пункт своего заключения о душе или, скорее, за фактическое доказательство ее, - вовсе не непосредственный фак т, а продукт абстракции и рефлексии. Наше Я, наше сознание, в действительности так же различно, как и его содержание. В печали это Я иное, чем в радости, в состоянии страсти иное, чем в состоянии рассудительности, в пылу ощущения иное, чем в холоде мысли, при пустом желудке иное, чем при полном, па открытом воздухе иное, чем в комнате, во время путешествия иное, чем дома. Ощущение себя самого есть всегда чувство определенного Я, определенного состояния моего бытия и сущности; никогда нет у мепя обособленного, отвлеченного самочувствия, никогда пет чувства меня самого как нематериального, отличного от тела, простого существа, или Я; никогда я не думал без головы, не чувствовал без сердца; только при рефлексии над собою я отделяю мысли от головы, ощущения от сердца, даю им самостоятельное существование в отличном от тела, мыслящем, ощущающем, желающем субъекте, или существе. Я, на котором психолог обосновывает существование нематериальной души, поэтому есть всего меньше наша истинная, объективная сущность; оно - только мысленная сущность, только копия, которую психолог, однако, принимает за оригинал, только толкование нашего существа, которое он, однако, вставляет в самый текст16 Уже Тетенс, правда, еще скованный абстракциями психологии и метафизики своего времени, по в остальном весьма заслуживающий внимания основательный мыслитель и наблюдатель, верно замечает: "Что такое Я, которое ощущает, думает, желает? Это - человек, ощущающее, мыслящее и желающее целое, одушевленный мозг... воплощенная в теле душа... Большему наблюдение непосредственно не учит" "Целый действительный объект, который ощущается, есть, следовательно, качество души и качество мозга одновременно, пли это человек, ощущаемый человеком"

"Я тот же, кого родила мать, гот же, кто ребенком играл, юношей стремился, мужчиной действовал. Тело мое во всех своих элементах, соках, волокнах каждый миг умирало и снова возрождалось; с тех пор, как я себя помню, оно не раз и пе десять раз отстраивалось заново из телесных веществ; а я остаюсь все тем же, чем был"' Может быть, ты и мужчиной таков же, каким был ребенком; но я отвергаю такое тождество моего зрелого возраста с моим детством, и все мыслящие люди, наверное, будут заодно со мною. Ребенком я думал и чувствовал по- детски, но, став мужчиной, я п думаю н чувствую по-мужски, т.е. в детском теле у меня были детские ум и чувства, в мужском теле у меня ум и чувства взрослого мужчины. По духу я так же мало остался прежним, как и по телу; с изменением моего тела Стало другим и мое Я, мое сознание. Чем я прежде восторгался, над тем теперь смеюсь; что прежде манило меня к себе, то теперь вызывает во мне отвращение; что я когда-то любил, когда-то о тождествлял с самим собою, без чего пе мог и представить себя, теперь совершенно изгладилось из моего сердца. Правда, моя основная сущность не изменилась; но разве изменилась основная сущность, тип, строение, конституция, форма, короче, индивидуальность моего тела? Разве, таким образом, тождество моего существа отличается от тождества моего тела, не зависит от пего? Пет, тот же самый я только в том же самом теле.

"В то время, как все материальное обязательно мыслится сложным, душа представляется простою; она - 'только одна вещь (singularis8), а тело - множество соединенных вещей, частей, которые действительно отделены друг от друга и не переходят одна в другую, хотя часто вплотную прилегают друг к другу. Поэтому действительно можно расчленить тело па части, и они в продолжение известного времени сохранят даже признак жизни - возбудимость, а душу никак нельзя. Поэтому можно попять и наблюдать, как тело вследствие такого расчленения действительно погибает, исчезает; по чтобы нечто духовное, мысль, идея могла быть разрушена, умерщвлена посредством расчленения - этого и помыслить нельзя" Если сводить органическое тело к абстрактным материалистическим определениям, как здесь оно сведено к определению составной, делимой вещи, то для объяснения протнворе- чащпх такому определению и представлению явлении органического тела, конечно, понадобится придумать особую воображаемую сущность с противоположными свойствами. Но свойства эти органическое тело уже имеет в себе, как тело. Хоть и пз многих частей, оно - "единая вещь", индивидуальное, органическое единство. Это органическое единство является принципом представления, ощущения. Конечно, можно разложить тело, но тогда оно перестанет быть органическим, живым телом, перестанет быть тем, чем было. Лишь после смерти оно попадает в категорию составной, делимой вещи. Поэтому, если сделать труп оригиналом органического тела, то, само собою разумеется, жизнь должна будет иметь свою основу не в трупе, ио в отличной от него сущности.

"Жизнь должна иметь свою основу в отличном от тела начале, потому что тело со всеми своими членами н после смерти имеет тот же вид, что п при жизни" 11о члены уже пе члены, потому что их взаимоотношения прекратились; сердце не льет уже крови в легкие, легкие не посылают воздуха в кровь; пет больше движения; нет текучего средства сообщения, пет центра, пет связи, за исключением лишь кажущейся. В гербарии растение имеет еще те же части, тот же вид, какой оно имело в саду природы; но какая разница! Прибегнешь ли ты для ее объяснения к отличной от организма растения сущности? Можешь ли ты отличить, отделить сущность растения от его организма? Можешь, конечно; по тогда ты очутишься в области дриад и гамадриад, тогда ты будешь с полным правом воображать, что растения любят и вздыхают, живут и умирают, как люди.

Противоположность между телом и душой даже логически несостоятельна. Противоположности, выражаясь логически, относятся к одному и тому же роду сущности. Доброе противоположно злому, род тут- нравственное, воля; приятное - неприятному, род тут - ощущение; сладкое - кислому, род - вкус; мужчина - женщине, род - человек; бесконечное - конечному, род - количество. Таким образом, если тело и душа - противоположности, то они относятся как виды одного и того же рода. Если, например, тело находится в пространстве, то душа находится во времени, но род тут - чувственность; если тело сложно, то душа проста, но род, в зависимости от того, как определять сложность, будет величина (тело - дискретная, душа - непрерывная*), или качество (тело - многообразно, душа - однообразна). Но ведь определения души прямо исключает категорию чувственности п телесности? Простота нс- ключаст делимость, невидимость - видимость? Не исключается ли вместе с тем и всякая общность с телом? Но все эти предикаты: бестелесность, имматериальность, простота, т.е. неделимость, бессоставность- только отрицательные, пли, скорее, субъективные, предикаты, так как они пе выражают ничего предметного, положительного, суть предикаты, выражающие мою фантазию и невежество. Если же я отвлекусь от этих ничего не говорящих, фантастических предикатов и определю душу положительно, например как нечто ощущающее, представляющее, то положительной, логической, специфической противоположностью будет не бесчувственное вообще, - ведь и вода и камені, таковы, органическое же тело сразу отличается от неорганического, - а растительное, и потому вместо пустого дуализма души и тела я получу реальную физиологическую противоположность между чувственным, или животным, и растительным, но род растительного и животного есті, жизнь, организм.

"Представление высокого тона струны определенной длины ничуть не осведомляет душу, что эта струна претерпела 5 тыс. колебаний в секунду. Вкус также не сообщает нам, что кристаллы поваренной соли четырехгранны. Верно, конечно, что движение, которое сообщает внешнее тело чувствам, переносится в мозг, однако само это движение, эти звуковые колебания, это преломление световых лучей суть пе то, что представляет себе душа, ее понятие есть нечто совершенно отличное от этого движения'' Совершенно естественно; пока ты еще задерживаешься па звуковых колебаниях, на преломлении световых лучей, ты пе дошел до конца песни, пе пришел к цели. Эта цель - нерв, пли, скорее мозг как центр нервной системы; здесь движение обрывается; здесь, где начало зрения, конец оптики или диоптрики; здесь, где начинается слух, теряется акустика, потому что нерв нечто иное, чем его орган: нервный акт, ощущение, следовательно, есть нечто отличное от его органических предпосылок, условий, опосредствовании. Орган - это искусно построенная речь, но краткий смысл длинной речи - это нерв. Орган - отношение к объекту, нерв - отношение к себе, к субъекту; орган приготовляет пищу, нерв вкушает ее; в органе я подчиняю себя законам физики, но для того лишь, чтобы в нерве распоряжаться ими для своих целей. Nature поп vincilur nisi parendo9; орган как раз и есть этот послушный слуга природы, а нерв - ее властелин и победитель. И если ты теряешься, переходя от органа к нерву, то причина этому та, что ты забываешь о границах физики и физиологии, пе понимаешь, что точку зрения познания, теории, надо восполнить и исправить точкой зрения жизни. Глаз как физический прибор ты можешь познать после его смерти, но нервный акт глаза, зрение, есть жизненный акт, и сделать его как таковой предметом физиологии ты так же не в состоянии, по крайней мере непосредственно, как вкусить чужой вкус. "Фи- зпология может познать только явления, но никоим образом не сущность жизни" Совершенно верно; потому что жизнь по сущности своей относится только к себе самой, только субъективна, следовательно ей противоречит то, чтобы она была объектом для другого. Поэтому физиолог должен применять насилие, чтобы иметь возможность подвергнуть жизнь как объект своим исследованиям и наблюдениям; но как превратно исследовать способом, абсолютно противоречащим и даже враждебным сущности жизни, ее сущность, вынуждать орудиями пыток признание в истине, стремиться ножом вскрыть загадку жизни! Каждый предмет, чтобы быть понятым, предполагает, чтобы с ним сначала подружились, вкрались к нему в доверие, и только одна жизнь должна составить из этого исключение? Только ее заклятый враг - смерть должна быть ее истолкователем и изъясиптелем! Но ие являешься лп ты ио отношению к жизни воплощенной смертью, когда подвергаешь ее пытке твоих вивисекций?

Жизнь есть "точка зрения абсолютного"; паука, теория - точка зрения конечного. Жизнь соединяет, знание разделяет. Наука отделяет нервы от крови, но жизнь есть только там, где это разделение снято, где кровь и нерв тождественны. Поэтому я как живой субъект-другое существо, чем как объект разума, подобно тому как книга, которую я создаю, совсем другое но сути явление, чем книга, которую я читаю, хотя бы и сам был се автором. Потому что в творчестве я нахожусь в тождестве субъекта и объекта, а при чтении - в разделении; творчество есть радость созидания, чтение же-скука критики; творчество - опьянение воодушевления, чтение - трезвый, недоверчивый акт рефлексии. Жизнь вовсе не "принужденное состояние" как говорит один физиолог; она - восторженное состояние, автор в процессе творчества. В восторженном состоянии человек в силах сделать то, что иначе просто невозможно. Страсти творят чудеса, т.е. действия, которые превышают силы органа в обычном, бесстрастном состоянии. Нерв же ощущает только в состоянии возбуждения: например, когда мы вкушаем пищу, нервные сосочки языка набухают, выпрямляются, ощущающий орган возбуждается, очаровывается, воспламеняется объектом, кровь приливает в изобилии к ощущаемому органу, - продукт этого восиламеиия есть ощущение. Если тебе непонятно, как глаз приходит к ощущению зрения, то ты путаешь состояние критического читателя с состоянием воодушевленного автора, рассматриваемый глаз - с рассматривающим, половой орган в состоянии безразличия - с тем же органом в состоянии возбуждения, turgor vitalis10.

Истина пе есть ни материализм, ни идеализм, ни физиология, ни психология; истина - только антропология, истина только точка зрения чувственности, созерцания, потому что только эта точка зрения дает мне целостность и индивидуальность. Мыслит и ощущает не душа, - потому что душа есть только олицетворенная и гипостазированная, превращенная в некое существо функция или явление мышления, ощущения и воли, - и не мозг, потому, что мозг есть физиологическая абстракция, орган, вырванный из целостности, отделенный от черепа, от лица, от тела вообще, фиксированный как нечто самостоятельное. Но органом мысли мозг служит лишь до тех пор, пока он находится в связи с человеческой головой и телом. Внешнее предполагает внутреннее, но внутреннее осуществляется только в своем проявлении. Сущность жизни есть проявление жизни. Проявление же жизни мозга есть голова. Между мозгом человека и мозгом обезьяны нет заметной разницы, но какая разница между черепом или лицом человека и обезьяны! Обезьяне недостает собственно не внутренних условий мышления, не мозга; недостает ей только надлежащих внешних отношений его; только косой лицевой угол, только неблагоприятное расположение и позиция виновны в том, что ее мозг не развивается в орган мысли. Во дворце мыслят иначе, чем в хижине, низкий потолок как бы давит на мозг. На вольном воздухе мы иные люди, чем в комнате; тесные помещения удручают, простор освобождает сердце и голову. Где пет случая проявить талант, там пет и талан тов; где нет простора для деятельности, там нет и стремления, но крайней мере истинного стремления к деятельности. Пространство - основное условие жизни її духа. "Дай мне точку опоры, и я сдвину землю"11. Обезьяна не мыслит, потому что у ее мозга ложная позиция; позиция решает; а позиция есть нечто внешнее, пространственное. Но ведь многие люди заявили себя недюжинными делами, несмотря на самые неблагоприятные внешние условия. - Не отрицаю; но до чего бы дошли они при других условиях? Притом же здесь нельзя судить ГІО одной видимости: зачастую неблагоприятные с виду условия на деле оказываются для данной индивидуальности благоприятными: нельзя упускать из виду и тех средств, к каким прибегает природа. Например, если мы не можем телесно бежать из узкого пространства тюрьмы, то мы ищем простор в духе, в фантазии. Так дух освобождается от уз, сковывающих тело. Так мы уничтожаем внешнее действие противоположным действием изнутри. Но тем, что мы хватаемся за отчаянные средства, чтобы дать себе духовно то, чего мы в действительности не имеем, мы как раз подтверждаем необходимость и истину соответствующих внешних условий. Короче, дело обстоит по- прежнему так: где нет простора для проявления способности, там нет и самой способности. Простор же мозга есть голова. Поэтому в голове внутреннее есть внешнее, дух становится видимым. Нет ума на лице - пег его п в голове, нет души в глазах или устах - нет ее и в теле. Что внутри, просится наружу. Что не выглядит как человек - и не есть человек. Где существо отграничивает себя извне, там концепт- рируется н его дух и сущность. Самая тонкая чувствительность разлита по поверхности тела, по коже17, и смысл мозга найдешь ты только там, где он выходит чувствующим нервом изнутри черепа не поверхность головы** И как твоя собственная способность восприятия и ощущения стремится на поверхность, так и сущность вещей ты имеешь только там, где опа непосредственно открывается твоим чувствам, как в жизни. Поэтому наука, - по крайней мерс аналитическая, - прямо противоположна жизни; она идет извне внутрь, а жизнь - изнутри наружу; она ищет жизни в глубине, а жизнь существует только на поверхности; она ищет сущности позади чувств, а сущность лежит перед чувствами.

Что недоступно разумному глазу,

Сердце рукою почувствует сразу.

Да, ты гораздо ближе к сущности жизни, например, животного, когда ощупываешь его своими руками во всей его целостности, чем когда вырываешь у пего из тела душу посредством психологической абстракции или же посредством физиологического живодерства противоестественно вскрываешь его черен и подвергаешь его мозг своим произвольным, утонченным экспериментам. Душа или сущность животного есть не что иное, как индивидуальность животного, а к этой индивидуальности наравне с мозгом в черепе принадлежат кости, мускулы, кожа, принадлежит вообще все, что делает данное существо определенным, индивидуальным существом. Что существо открывает твоим чувствам своим видом, движениями, образом жизни, в том одном его душа и сущность. Индивидуальность, дух человека обнаруживается пе только в его видимой, но и в его слышимой походке. Мы узнаем человека по одним шагам, еще пе видя его. И человек добровольно сообщает человеку посредством органа речи своп интимнейшие мысли, чувства и желания. Что же такое душа, внутренность, сущность сама по себе, в отличие от этой чувственно выраженной сущности? Что, как не призрак фантазии или продукт абстракции? Чувственность есть ultima ratio12, summa summarum13; учение о чувствах - учение о последних вещах, где открываются все тайны. Внешнее есть удовлетворенное внутреннее. Так земля геологически пришла к покою не прежде, чем обнаружила на своей поверхности свою внутреннейшую сущность в органической и именно в человеческой жизни; а у человека нет мира в голове и в сердце, прежде чем у него из головы и сердца не вышло нечто. Почему меня мучит мысль, которую я не могу высказать, чувство, которое я не могу выразить? Почему моя душа рвется наружу? Потому, что я только тогда у цели и вообще только тогда нахожу покой, когда дошел до последней границы, до самого крайнего предела. Внутреннему предстоит внешнее; оно еще не то, чем может быть, еще не высказалось, еще не чувственно, не действительно; раз же обнаружившись, оно не может и не хочет быть ничем большим, чем оно есть; оно завершено. Сама смерть есть не что иное, как последнее обнаружение жизни. завершившаяся жизнь. В смерти человек "выдыхает свою дущу", но и в жизни также, разница только в том, что акт смерти есть последнее выдыхание. Дыхание для древних народов было духом, душой человека. Действительно, в дыхании бесконечно больше жизни и истины, чем в душе психологов, которая есть только ens ralionis14, мысленная вещь, продукт абстракции. Дыхание не только условие жизни, но и положительный, существенный, полный наслаждения жизненный акт. И орган воздуха есть орган голоса и речи, орган, которым ты выражаешь свои ощущения и мысли. А разве для твоих мыслей и ощущений выражение безразлично? Нет! Ощущение, которое ты слышишь, которое ты голосом делаешь предметом чувства, совсем не то, ч то глухонемое ощущение. Открывая уста, чтобы поведать твое бытие миру вне тебя, ты открываешь себе источник новых, неизведанных ощущений. Жить значит обнаруживать жизнь, ощущать - обнаруживать ощущения. И чем сильнее твое ощущение, тем необходимее для него выражение; вообще, чем истиннее, интенсивнее, существеннее твое ощущение и настроение, тем более высказывается оно и внешне, чувственно. Да, чем ты не будешь чувственно, тем и не будешь. Можно скрыть, затаить отдельные мысли, намерения, настроения, страсти, но не свою сущность. Без и даже против твоего ведома и воли твоя сущность сказывается чувственно. Добродетель, свобода, которая не действует благотворно па чувства, не выражается уже внешним образом в походке, в осанке, в позе, во взгляде, короче, во всем чувственном существе человека, есть только напускная, притворная, воображаемая добродетель и свобода. Чувственность есть действительность. Конечно, плоды жизни зарождаются и растут внутри, но зрелы они лини» тогда, когда вышли наружу, в чувства. Существо, ко торое не есть предмет чувств - дитя в утробе матери; только осязаемое, видимое существо есть завершенное существо. Чувственность есть совершенство. Поэтому, когда ты выходишь за точку зрения чувственности, созерцания жизни, ты обращаешь совершенное существо в несовершенное; ты увечишь и расчленяешь его, разлагаешь его на его элементы, на составные части; по элементы существа, как их ни называй: атомами ли, если ты материалист, или монадами, если ты идеалист, пли душой н телом, если ты эмпирический психолог, - еще не само существо. Разум, по крайней мере отвлеченный, есть смерть, чувство - жизнь вещей; разум как смерть разлагает их на их элементы; но они остаются самими собой лишь до тех пор, пока их элементы входят в союз чувств.

Деление человека на тело и душу, на чувственное и нечувственное существо, есть только теоретическое разделение; на практике, в жизни мы его отрицаем. Если, например, произведение духа возбуждает в нас уважение к его автору, то мы хотим личного знакомства с ним; мы считаем, что лишь тогда знаем его самого, когда видели и слышали его. Обнимая любимое существо, мы убеждены, что обнимаем пе его орган или видимость, но само существо, убеждены, следовательно, что руки имеют трансцендентальное значение, простираются дальше в области практики, чем в области теории и абстракции, где мы отводим сущность, вещь в себе только религиозной вере или метафизическому понятию. От женщины, которая отдает свое тело без души, т.е. без склонности, или даже предлагает его за деньги, мы с презрением отворачиваемся и тем фактически объявляем дуализм тела и души ненормальным, отвратительным, омерзительным явлением; напротив, когда целомудренная женщина простирает свое чувство стыдливости даже на свой труп, даже в момент самоубийства прилагает величайшую заботливость, чтобы после смерти половые части ее тела не были видны нечестивым глазам, это служит нам разительным примером того, что чувство стыдливости отвергает как бесстыдное утверждение положение психологов: "я различаю себя от своего тела" Не вопиющее ли противоречие - отрицать в теории то, что в жизни, на практике мы утверждаем? Провозглашать в теории лишь явлением то, что на практике для нас составляет сущность, разлагать на две разнородные сущности то, что в жизни для нас единое существо? Возможно ли, чтобы сущность принадлежала к совсем иному роду, чем явление? К лицу ли чувственное явление, чувственное существование иечувственному существу? Различие тела и души есть не что иное, как метафизическое различие существования и сущности, перенесенное в психологию. Тело есть существование человека; отнять тело - значит отнять существование; кто уже ие чувствен, тот уже не существует. Можешь ли ты отделить сущность от существования? Конечно, в мыслях можешь, но не в действительности. Уничтожение моего существования есть уничтожение меня самого, иотому-то оно и болезненно. Боль, "ощущение" вообще есть ие что иное, как громкий, очень понятный протест против различения и разделения тела и души, существования и сущности, которое производит абстрактная мысль. Vox populi vox Dei15, но populus16 в человеке есть именно ощущение. "Какая разница между чувством доброго пли прекрасного н рождающимся на языке чувством сладкого или кислого!" Большая разница, конечно, но должен ли я из-за этого одно чувство приписывать чувственному, а другое иечувственному существу? Разве совмещается эстетический вкус со вкусом к желудям и сырому мясу? Разве и желудок у образованного человека ие иной, чем у дикаря? Разве там, где процве- тает изобразительное искусство, не процветает и поваренное искусство? Разве вино дифирамбов льется там, где пыот одну воду?* Разве красота ощущается, почитается и изображается как божество там, где не благоговеют и пред красотой Фрины? Разве зарождается и осуществляется идея Олимпийского Зевса там, где человек не имеет, как Перикл, вида олимпийца? Не принадлежит ли к греческому духу и греческое тело? к восточному пылу и восточная кровь? к женскому праву и женское тело? Разве женщина, чувствующая нежнее и тоньше мужчины, пе обладает п более нежной, более чувствительной кожей, более тонкими костями, более развитыми, относительно мозга, нервами? Не совсем ли иные чувства, желания и мысли у девы, чем у ребенка, у которого половое различие еще не стало илотыо н кровью? Можешь ли ты отделить девственную душу, т.е. качество, вид п образ девственного чувствования, желания п мышления, от качества девственного тела?

Как уже заметил Бэкон, мы постоянно возводим частное в общее, модус в субстанцию, вид в род. Сталкиваясь затем с явлениями, которые пе согласуются с этим видом, возведенным в род, мы для объяснения их прибегаем к новым, воображаемым сущностям, сущностям совсем иного рода. Так обстоит дело и с телесностью, или чувственностью. Определенные ее явления или виды мы сделали ее цельной, абсолютной сущностью18, не удивительно поэтому, что мы производим от сущности, которая абсолютно противоположна чувственности, то, что имеет свою основу только в противоположной чувственной сущности или в чувственности противоположного рода и действия. Так, противопоставление духа плоти есть пе что иное, как противопоставление головы - телу, туловищу, животу. Даже в обыденной жизни мы говорим многозначительно: голова - вместо человек, душа; тело - вместо туловище, живот. Одухотворенные люди суть голово-чувствеппые, головные люди, чувственные - живото-чувствсииыс, люди, угождающие животу. У одухотворенного человека живот служит голове, у чувственного - голова животу. Я ем, чтобы жить, говорит головной человек; я живу, чтобы есть, говорит человек, угождающий животу. Я люблю, чтобы жить, говорит мужчина; я живу, чтобы любить, говорит женщина, но центр тяжести любви лежит в животе. Женщина представляет плоть, мужчина - дух, т.е. мужчина есть голова, женщина - живот че- ловечества. У мужчины живот отступает назад, у женщины выступает вперед; женский живот анатомически развитее, совершеннее мужского: у мужчины живот имеет подчиненное, только телеологическое значение, а у женщины вместе с тем и самостоятельное, эстетическое значение; у мужчины он только ресторан, у женщины же возвышается до храма любви. Осязание, обоняние, вкус - материалисты, плоть; зрение и слух - идеалисты, дух. Но глаза и уши представляют голову, прочие чувства - живот. Вкус имеет даже свое местопребывание непосредственно у входа в желудок. Когда я спорю с собою, сорвать ли мне плод, потому что он так аппетитен, пли оставить висеть, потому что он выглядит таким красивым, во мне спорит дух с плотыо, т.е. мой незаинтересованный глаз спорит с моим заинтересованным корыстным вкусом. Человек - "наполовину животное, наполовину ангел"; по это животное - как раз подчиненная чреву чувственность; ангелы же, духи-храинтс- лн человека, существа, обитающие только в воздухе и свете, суть глаза и уши*

"Ощущение обще человеку со скотом" Но если человек не отличается от скота в ощущении, то он не отличается и в мышлении. К скотскому телу идет только скотская голова. Но действительно ли у человека обще с животными только ощущение? Не общи ли ему с ними также и память, п воображение, и способность различения, а следовательно, п рассудок? Чем же отличается человек от животного? Тем ли, что он имеет нечто, чего нет у животного? Нет, только тем, что он имеет как человек то, что животное имеет как животное. Ощущение у животного животное, у человека - человеческое.

Человек отличается от животного только тем, что он - живая превосходная степень сенсуализма, вссчувствениейшее и всечувствитель- нейшее существо в мире. Чувства общи ему с животным, ио только в нем чувственное ощущение из относительной, подчиненной низшим жизненным целям сущности становится абсолютной сущностью, самоцелью, самонаслаждением. Лишь ему бесцельное созерцание звезд дает небесную отраду, лишь он при виде блеска благородных камней, зеркала вод, красок цветов и бабочек упивается одной негой зрения; лишь его ухо восторгается голосами птиц, звоном металлов, журчанием ручейков, шелестом ветра; лишь он воскуряет фимиам "лишнему" чувству обоняния, как божественной сущности; лишь ои черпает бесконечное наслаждение в простом прикосновении руки - этой "чарующей спутницы сладких ласк" Чрез то только человек и есть человек,

* Это противопоставление чувств сделано только для того, чтобы дать популярный, наглядный пример того, как дуализм духа п плоти находит свое разрешение уже в 11 редел а х чу вствеп і юсти.

6. Фейербах Л., т. 1

что он - нс ограниченный19, как животное, а абсолютный сенсуалист, что его чувства, его ощущения обращены не на это или то чувственное, а на все чувственное, на мир, на бесконечное, и притом ради него самого, т.е. ради эстетического наслаждения.

Если сущность человека чувственность, а не призрачный абстракт, "дух", то все философские, все религиозные учения, все учреждения, которые противоречат этому принципу, не только ошибочны, но и чрезвычайно пагубны. Если вы хотите улучшить людей, то сделайте их счастливыми; если же вы хотите сделать их счастливыми, то ступайте к источникам всякого счастья, всех радостей - к чувствам. Отрицание чувств есть источник всякой испорченности, злобы, всего болезненного в человеческой жизни, утверждение чувств - источник физического, нравственного п теоретического здоровья. Аскетизм, самоотречение, "самоотрицание", отвлечение делают человека мрачным, угрюмым, грязным, похотливым, трусливым, скупым, завистливым, коварным, злобным, а удовлетворенность чувств - веселым, отважным, благородным, открытым, отзывчивым, сострадательным, свободным, добрым. Все люди добры в радости, злы в горе; но источник горя есть именно отвлечение от чувств, вольное или невольное.

Человек обязан своим существованием только чувственности. Разум, дух творит книги, но не людей. Будь разум, дух владыкой мира, существовала бы, самое большое, одна человеческая пара, потому что разум может удовлетворить свое стремление к познанию парой индивидуумов, или, скорее, так как пара служит только для спаривания, для размножения, существовал бы только человек in abstraclo17, бесполое понятие человека, но не существовало бы людей во множественном числе. Множественность есть чувственность. Где множественность, там - это говорили уже аристотелнки - матерня, абстрактный базис или, скорее, представление чувственности. Поэтому счастье для всех нас, что человек кроме стремления к единству имеет еще и стремление к размножению, кроме стремления к познанию-еще и половое влечение. Но подобно тому как люди и по сей день обязаны не разуму, а чувственности тем, что продолжают существовать, так и своим первоначальным появлением на свет люди обязаны не Богу, -т.е. не абстрактному существу, нс рассудочной или духовной сущности, а только чувственной природе. Вы заключаете от себя о Боге, от вашей головы о су- ществе, аналогичном, подобном сущности нашей головы. Хорошо; но головой вы не производите детей, будьте же последовательны и заключите, что измышленное по аналогии с вашей головой существо, - существо, которое не выражает ничего иного, кроме сущности этой вашей головы, так же ие может производить людей, не может производить существ из плоти и крови, что, как теперь вы обязаны своим существованием чувственности человека, так и своим первоначальным происхождением обязаны чувственности природы. Если же происхождение человека - чувственность, то и не отрицайте в ваших касающихся человека учениях, законах и учреждениях этого происхождения, помните, что яблоко падает недалеко от яблони, что голова, хотя и высшая сущность, etrc supreme18 природы и чувственности, все же узами крови и нервов неразрывно связана со своим базисом.

Человек не может и не должен отрицать чувства; если же он отрицает их, противореча своей природе, то обязательно снова утверждает их, но теперь уже он не может утверждать их иначе, как отрицательным, противоречащим самому себе, уродливым, фантастическим образом. Бесконечная сущность, которой человек приносит в религии в жертву свои чувства, есть ие что иное, как сущность мира - как немирская, сущность чувственности - как нечувствснная сущность, как объект фантазии или же и рассудка. Бог есть совокупность всех благ, всех сущностей, т.е. всех чувственных реальностей. Так, например, Ан- сельм, один из величайших мыслителей христианства, говорит: "...ты, Господи, пока еще скрыт от души моей, в твоем свете и блаженстве, и потому она пребывает еще во мраке и убожестве. Она смотрит вокруг себя и не видит твоей красоты. Она вслушивается - и не слышит твоей гармонии. Она обоняет и не чувствует твоего благовония. Она вкушает и не ощущает сладости твоей. Она осязает и не чувствует твоей нежности. Ибо ты, Господи, Боже, все это заключаешь неизъяснимым образом в себе, ты, который придал это созданным тобою вещам их чувственным образом19" «Божественная сущность, - говорится в "Естественной теологии" одного знаменитого мудреца и метафизика прошлого века20, - подобна самому полному алфавиту всех возможных реальностей, и сущности всех прочих возможных вещей суть все возможные слова, которые берут от него свое происхождение». "В Боге бесконечное множество различных реальностей, которые реальным образом отличны одна от другой" "В Боге самый разнообразнейший и сложнейший порядок" "Поэтому всякий червяк, всякая травинка, всякая пылинка суть математическое доказательство истинного Бога" Естественно: потому что этот Бог, это существо, в котором есть все, что есть в этом чувственном мире, в котором все реальности и истины чувств содержатся в прекраснейшем порядке и полноте, есть не что иное, как чувственное существо, сущность мира, - но как абстрактная

Г)*

сущность, мыслимая как сущность, которая отделяется и различается от действительных чувственных существ. Но оставим метафизику! Блаженство есть последнее слово религии и теологии. Но что такое блаженство? Чувственность как объект фантазии и сердца. Утверждение, будто христианство хочет только духовного блаженства, есть бесстыдная ложі» современных лицемеров или невежд. Христианство именно тем и отличалось от философского язычества, которое знало только бессмертие духа и разума, следовательно, только абстрактное, безличное бессмертие, что выставило телесное, т.е. чувственное, блаженство и бессмертие, последней целью и сущностью человека. Так, например, тот же Ансельм говорит: "О, кто вкусит это благо (именно Бога или блаженство, что одно и то же)!... Воистину, чего он ни ложе- ласт, то сбудется, чего не пожелает - не сбудется. Там ведь будут блага тела и дупаї, каких глаз не видал... Возлюби единое благо, в котором суть все блага, и этого довольно... Что ты любишь, мол плоть, чего ты жаждешь, моя душа? Там, там есть все, что вы любите, все, чего жаждете. Если радует красота, праведники воссияют, как солнце. Если быстрота или сила, или свобода тела, которому ничего не может противостоять, будут они подобны ангелам господним"21 и т.д. Но как с религией и теологией, так и с философией. Как бы ни удалялась она от чувств, как бы ни кичилась своими сверхчувствеиностями, ее сверх- чувствеиностн - только абстрактные чувственности. Что такое, например, бытие, качество, количество, основные категории первой части гегелевской "Логики", как не определения чувственности? Что такое формы рефлексии, как пе отношения, в которые мы ставим чувственные вещи друг к другу? И разве в эмпиреях "Логики" не взят организм, жизнь в лоно абсолютной идеи, точь-в-точь, как на небе теологии тело Христа взято в лоно божества? Не есть ли тайна жизни чувственность? И пе разумнее ли, ие здоровее ли признать чувственное прямым, собственно чувственным образом, вместо того, чтобы признавать его непрямым, извращенным образом, будь то мистический, фантастический, как в религии, или логический, абстрактный, как в философии? Вкусить вместо чувственности божества божественность чувственности? Познать вместо организма логики организм действительности и чувственности?

<< | >>
Источник: Фейербах Л.. Сочинения: В 2 т. Пер. с нем. / Ин-т философии. - М.: Наука. Т 1. - 502 с. (Памятники философской мысли).. 1995

Еще по теме ПРОТИВ ДУАЛИЗМА ТЕЛА И ДУШИ, ПЛОТИ И ДУХА12:

  1. ПРОТИВ ДУАЛИЗМА ТЕЛА И ДУШИ, ПЛОТИ И ДУХА12