<<
>>

Глава шестнадцатая ТАЙНА ХРИСТИАНСКОГО ХРИСТА ИЛИ ЛИЧНОГО БОГА

Основные догматы христианства - осуществленные желания сердца; сущность христианства есть сущность чувства. Приятнее страдать, чем действовать; приятнее быть спасенным и освобожденным другим, чем самому освобождаться; приятнее обусловливать свое спасение определенным лицом, чем силой самодеятельности; приятнее любить, чем добиваться; приятнее, чтобы Бог любил нас, чем любить самого себя простой, естественной, эгоистической любовью, присущей всякому существу; приятнее смотреть в любящие глаза другого личного существа, чем в пустое зеркало собственного "Я" или в холодную глубь тихого океана природы; вообще приятнее определяться своим собственным чувством, считая его иным, но в принципе тождественным себе существом, чем подчиняться разуму.
Чувство вообще есть casus obliquus100 нашего "Я", есть "Я" в винительном падеже. Фихтевское "Я" бессердечно, потому что у него винительный падеж совпадает с именительным, потому что оно несклоняемо. Но чувство есть "Я", определенное самим собой, при этом это "Я" собой определено так, будто оно определено другим существом, это "Я" страдательное. Сердце обращает действительный залог в человеке в залог страдательный и страдательный - в действительный. Для чувства мыслящее есть мыслимое, а мыслимое есть мыслящее. Душа по своей природе мечтательница, поэтому она не знает ничего блаженнее, глубже, чем мечтавидё- ние. А что такое видёние? Обратная сторона бодрствующего сознания. Во сне действующее является страдающим, а страдающее - действующим; во сне я принимаю свои самоопределения за определения, идущие извне, душевные волнения - за внешние события, свои представления и ощущения - за нечто находящееся вне меня, я переживаю то, что сам же и делаю. В сновидении лучи света преломляются дважды - отсюда его неописуемая прелесть. Во сне, как и наяву, действует то же "Я", то же существо; разница только в том, что наяву наше "Я" определяет се- бя само, а во сне определяется самим собой как другим существом. Выражение "я мыслю себя" слишком холодно, рационалистично; выражение 44обо мне думает Бог и я мыслю себя лишь как существо, о котором мыслит Бог", - задушевно и религиозно. Чувство есть сон наяву; религия есть сон бодрствующего сознания; сон есть ключ к тайнам религии. Высший закон чувства есть непосредственное единство воли и дела, желания и действительности. Этот закон исполнил спаситель. Внешнее чудо в противоположность естественной деятельности непосредственно удовлетворяет физические потребности и желания человека; спаситель, примиритель, Богочеловек в противоположность нравственной самодеятельности естественного, или рационалистического, человека удовлетворяет внутренние, моральные потребности и желания тоже непосредственно, освобождая при этом человека от всякой помощи с его стороны. Всякое твое желание можно считать уже свершившимся. Ты желаешь получить, заслужить блаженство. Условием, средством для блаженства является нравственность. Но ты бессилен, т.е. на самом деле тебе этого и не нужно. То, что ты еще собираешься сделать, уже свершилось. Тебе остается лишь пассивно ждать, только верить, только получать. Ты хочешь расположить к себе Бога, смягчить его гнев, примириться с своей совестью. Но этот мир уже заключен; этот мир есть посредник, Богочеловек, он - твоя облегченная совесть, он - исполнение закона и вместе с тем исполнение твоего собственного желания и стремления. Поэтому теперь уже не закон, а исполнитель закона служит для тебя примером, правилом, законом твоей жизни.
Всякий исполнивший закон сводит его на нет. Закон имеет авторитет, имеет значение лишь против беззакония. Но всякий, кто в совершенстве исполняет закон, как бы говорит закону: я сам хочу того же, чего ты хочешь, и утверждаю делом твои приказания; моя жизнь есть истинный, живой закон. Поэтому исполнитель закона неизбежно заступает место закона, и притом как новый закон, именно такой закон, иго которого легко и приятно. Ведь он заступает место закона лишь повелевающего как пример, как предмет любви, восхищения и подражания и через это становится избавителем от греха. Закон не дает мне силы, необходимой для исполнения закона. Нет! Он деспотичен, он только повелевает, не справляясь с тем, могу ли я исполнить его требования и как я должен их исполнять; он меня предоставляет себе самому, без совета и помощи. А тот, кто служит для меня примером, ведет меня под руки, уделяет мне частицу своей собственной силы. Закон не оказывает сопротивления греху, а пример творит чудеса. Закон мертв, а пример оживляет, вдохновляет и невольно увлекает за собой человека. Закон обращается только к рассудку и становится в прямое про- тиворечие с нашими склонностями; пример, напротив, приспосабливается к мощному чувственному импульсу, к невольному инстинкту подражания. Пример действует на чувство и фантазию. Короче, пример обладает магической, т.е. чувственной, силой; ведь магическая, т.е. невольная притягательная сила есть существенное свойство материи вообще и чувственности в особенности. Древние говорили, что если бы добродетель оказалась или могла оказаться видимой, она покорила бы и воодушевила бы всех своей красотой. Христиане были так счастливы, что дождались исполнения этого желания. У язычников был закон неписаный, у иудеев - писаный, а у христиан был пример, прообраз, видимый, личный, живой закон, ставший плотью, - человеческий закон. Отсюда бодрость первых христиан, отсюда слава христианства, что только оно имеет и дарует силу противиться греху. И этой славы - здесь во всяком случае - у него нельзя оспаривать. Следует только заметить, что сила примера добродетели есть не столько сила добродетели, сколько сила примера вообще, подобно тому как сила религиозной музыки есть не сила религии, а сила музыки82. Поэтому образец добродетели имеет следствием добродетельные поступки, а не добродетельные настроения и побуждения. На этот простой и истинный смысл спасительной и примирительной силы примера в отличие от силы закона, к которому мы свели противоположность закона и Христа, далеко не исчерпывает религиозного значения христианского спасения и примирения. В последнем все сводится к личной силе того чудесного посредника, который не был исключительно ни Богом, ни человеком, а человеком и в то же время Богом и Богом и в то же время - человеком, вследствие чего его можно понять только в связи со значением чуда. В этом смысле чудесный спаситель есть не что иное, как осуществленное желание сердца, стремящегося освободиться от законов морали, т.е. от тех условий, с которыми связана добродетель на естественном пути, - осуществленное желание спастись от нравственного зла мгновенно, непосредственно, по мановению волшебного жезла, т.е. абсолютно субъективным, задушевным способом. Так, Лютер говорит: "Слово божие исполняет все быстро, оно отпускает тебе грехи и дарует вечную жизнь только за то, что ты слушаешь слово, а услышав его, веруешь. Как только ты поверил, то достигаешь всего не- медленно, без всякого труда, усилия и напряжения"83. Но и выслуши- нание слова божия, следствием которого является вера, есть тоже "дар божий". Итак, вера есть не что иное, как психологическое чудо, чудесное дело Бога в человеке, как говорит сам Лютер, Человек ос- нобождается от греха или, вернее, сознания вины только посредст- ном веры, а очищается и облагораживается нравственно только посредством чуда. Нравственность зависит от веры: добродетели язычников - только блестящие пороки. Тождественность чудесной силы с понятием посредника подтверждается исторически уже тем, что ветхозаветные чудеса, законодательство, промысл - одним словом, все элементы, составляющие сущность религии, в позднейшем иудействе приурочивались к божественной мудрости, к логосу. Но у Филона Александрийского этот логос парит еще в воздухе между небом и землей то как нечто только мыслимое, то как нечто действительное, т.е. Филон колеблется между философией и религией, между метафизическим, абстрактным и собственно религиозным, действительным Богом. Только в христианстве этот логос укрепился и воплотился, сделавшись из мыслимого существа действительным существом, т.е. религия сосредоточилась теперь исключительно на той сущности, на том объекте, который обосновывает ее собственную природу. Этот логос есть олицетворенная сущность религии. Поэтому если Бог определяется как сущность чувства, то только в логосе это определение обращается в свою полную истину. Бог, как таковой, есть еще замкнутое, скрытое чувство, и только Христос есть открытое, объективированное чувство, или сердце. Только в Христе чувство окончательно убеждается и уверяется в самом себе, отрешается от всяких сомнений в истинности и божественности своей сущности; ведь Христос не отказывает чувству ни в чем, он исполняет все его просьбы. В Боге чувство еще молчит о том, что лежит у него в сердце; оно только вздыхает; в Христе оно высказывается совершенно, ничего не утаивая. Вздох есть еще желание робкое; он больше выражает жалобу, что нет того, чего он желает; он не говорит открыто, определенно, чего он желает; вздох выражает сомнение души в правоте ее желаний. Но в Христе пропадает уже всякая душевная робость; Христос есть вздох, перешедший в победную песнь об исполнении желания; он есть ликующая уверенность чувства в истинности и действительности своих скрытых в Бр- ге желаний, фактическая победа над смертью, над всеми силами мира и природы, не только чаемое, но уже свершившееся воскресение из мертвых. Христос есть сердце, освободившееся от всех гнетущих препятствий и страданий, блаженная душа, видимое божество84. Созерцать Бога есть высшее желание, высшее торжество сердца. Христос есть это исполненное желание, эта победа. Бог только мыслимый, взятый как исключительно мыслящее существо, т.е. Бог как Бог, есть существо далекое; отношение наше к нему всегда есть отношение абстрактное, подобное той симпатии, которую мы питаем к человеку далекому и лично нам незнакомому. Хотя олицетворением существа божия служат его деяния, доказывающие его любовь к нам, тем не менее всегда остается незаполненный пробел; это не удовлетворяет нашего сердца, и мы страстно хотим увидеть его лично. Пока мы не познакомились с кем-нибудь лично, мы всегда сомневаемся, действительно ли данное лицо существует и соответствует ли оно нашему представлению о нем; только личное знакомство служит залогом окончательной уверенности, окончательного успокоения. Христос есть лично знакомый Бог и поэтому Христос есть блаженная уверенность, что Бог есть и именно таков, каким его желает видеть и утверждает наше сердце. Бог как объект молитвы есть уже существо человеческое, сочувствующее человеческим страданиям, внемлющее человеческим желаниям, тем не менее для религиозного сознания он не представляется как человек действительный. Поэтому только в Христе осуществляется конечное желание религии, разрешается тайна религиозной души - разрешается на образном языке, свойственном религии, ведь сущность Бога стала именно в Христе явлением. В этом смысле христианскую религию по справедливости можно назвать абсолютной, совершенной религией. Цель религии заключается в том, чтобы Бог, который сам по себе есть не что иное, как сущность человека, действительно сделался человеком и был объектом сознания как человек. И христианская религия достигла этого в вочеловечении Бога, которое не есть акт преходящий, потому что Христос и после вознесения на небо остался человеком, человеком в смысле сердца и в смысле образа, с той только разницей, что те- мерь его тело уже перестало быть бренным телом, подверженным страданиям. Вочеловечение Бога у восточных народов, именно у индусов, не имело такого сильного значения, как христианское воплощение. Оно повторяется часто и потому теряет свое значение. Человечность Бога есть его личность; Бог есть существо личное, - значит, Бог есть существо человеческое, Бог есть человек. Личность есть мысль, которая истинна лишь в действительном человеке85. Поэтому основной смысл вочеловечения Бога достигается бесконечно лучше чрез одно вочеловечение, чрез одну личность. Где Бог является последовательно в нескольких лицах, там эти личности пропадают. А между тем здесь необходима именно определенная, исключительнаая личность. Там, где много воплощений, может быть их еще бесчисленное множество; фантазия не ограничена; там даже осуществившиеся воплощения попадают в категорию только возможных или воображаемых, в категорию фантазии или простых явлений. Но если в качестве воплощения божества рассматривается только одна личность, она тотчас же приобретает авторитет исторической личности; фантазии тут делать нечего, возможность еще других воплощений отнята. Эта единая личность вынуждает меня верить в ее действительность. Характерной чертой подлинной личности является именно ее исключительность - лейбни- цевский принцип различия, согласно которому одно существующее никогда не бывает полностью тождественно другому. Тон, выражение, характеризующие одну личность, производят такое впечатление на душу, что эта личность непосредственно представляется действительной и превращается из предмета фантазии в предмет обычного исторического созерцания. Тоска есть потребность души, и душа томится по личному Богу. Но это томление по личности Бога только тогда подлинно, серьезно, глубоко, когда душа томится по одной личности и довольствуется ею одной. Множество лиц уничтожает истинность и делает личность предметом роскоши для фантазии. Но сила необходимости действует на человека как сила действительности. Существо, необходимое для души, непосредственно есть для нее и действительное существо. Тоска говорит: должен быть личный Бог, т.е. он не может не быть; а удовлетворенное чувство утверждает: он есть. Для души залог его существования лежит в необходимости его существования, а необходимость удовлетворения покоится на силе потребности. Необходимость не знает другого закона, кроме себя; нужда ломает железо. Чувство не знает другой необходимости, кроме потребности души - тоски; она отвергает необходимость природы, необходимость разума. Для чувства необходим субъективный, душевный, личный Бог, но ему необходима только одна личность, и притом эта личность непременно должна быть исторической, действительной личностью. Чувство успокаивается, сосредоточивается только на одной личности, множество дробит его. Как истина личности есть единство, истина единства - действительность, так истина действительной личности есть кровь. Последнее доказательство встречается, между прочим, в четвертом Евангелии, автор которого особо подчеркивает, что видимая личность Бога была не призраком, не иллюзией, а действительным человеком, потому что на кресте из его ребра текла кровь. Где личный Бог есть подлинная потребность сердца, там он сам должен испытать страдание. Только в его страдании кроется залог его действительности, только на нем покоится прочное впечатление воплощения. Чувство не довольствуется созерцанием Бога; глаза не служат достаточным ручательством. Истинность зрительного впечатления подтверждается только осязанием. Но чувство является последним критерием истины в субъективном смысле, а в объективном эту роль исполняют осязаемость, прикосновение, способность к страданию. Поэтому страдание Христа есть высшая уверенность, высшее самоуслаждение, высшая утеха сердцу; ведь лишь кровь Христа утоляет жажду в личном, т.е. в человечном, чувствующем, сострадающем Боге. "Поэтому мы считаем вредным заблуждением мнение, будто человечность лишает Христа этого (т.е. божественного) величия. Это заблуждение отнимает у христиан высшее утешение, которое они имеют в... обещании, что их глава, царь и первосвященник, пребудет с ними не только как божество, которое действует на грешников, как всепожирающий огонь на сухие колосья, но и как человек, говоривший с нами, испытавший на себе все скорби наши и потому питающий сострадание к нам, людям и своим братьям, что пребудет он с нами во всех наших нуждах в трм естестве, которое делает его нашим братом, а нас - плотью от его плоти"86 Весьма поверхностно мнение, будто христианство есть религия не одного личного Бога, а трех лиц. Эти три лица, правда, существуют в догматике, но и здесь личность Св. духа есть только произвольное притязание, опровергаемое безличными определениями вроде того, что Св. дух есть donum101 Отца и Сына87. Уже одно исхождение Св. духа де- лает его личность весьма сомнительной, так как личное существо производится только через рождение, а не через неопределенное исхожде- ние или выдыхание (spiratio). И даже Отец как представитель строгого понятия божества является личным существом более в воображении верующих и согласно заявлениям, чем по своим определениям; в действительности Отец есть отвлеченное понятие, только мыслимое существо. Пластическая личность есть только Христос. Личность нераздельна с образом; образ есть реальность личности. Только Христос есть личный Бог, он есть подлинный, действительный Бог христиан, и это необходимо чаще повторять*. В нем одном сосредоточена христианская религия, сущность религии вообще. Только он отвечает стремлению к личному Богу; только он есть существо, соответствующее сущности чувства; только он является средоточием всех радостей фантазии и всех страданий чувства; только им исчерпывается чувст- но, и исчерпывается фантазия. Христос есть единство чувства и фантазии. Христианство тем и отличается от других религий, что в них сердце и фантазия идут врозь, а в христианстве совпадают. Здесь фантазия не предоставляется самой себе, а следует влечению сердца; она описы- иает круг, центром которого служит чувство. Здесь фантазия ограничивается потребностями сердца, исполняет только желания души, относится только к тому, что необходимо, - одним словом, она по крайней мере в делом преследует практические, сосредоточенные, а не разбросанные лишь поэтические цели. Чудеса христианства, зачатые в глубине страждущей, томящейся души, не являются продуктами одной только свободной, произвольной самодеятельности, а переносят нас непосредственно на почву обыденной, действительной жизни; они действуют на чувства человека с непреодолимой силой, потому что они опираются на потребность души. Одним словом, здесь сила фантазии есть вместе с тем сила сердца, фантазия есть только победоносное, торжествующее сердце. У народов восточных, у греков фантазия, не заботясь о потребностях сердца, наслаждалась земным великолепием и блеском; в христианстве она снизошла из божественных дворцов в жилища бедняков, где царила только необходимость и нужда, и подчинилась господству сердца. Но чем больше ограничивала она себя внешне, тем больше выигрывала она в силе. Веселье олимпийских богов разбилось о потребность сердца; сердце заключило могущественный союз с фантазией. И этим союзом свободы фантазии с потребностью сердца является Христос. Все подчиняется Христу; он - владыка мира и делает с ним что только хочет. Но эта неограниченно повелевающая природой сила в свою очередь подчиняется власти сердца. Христос повелевает бушующей природе утихнуть, только чтобы лучше расслышать вопли страдальцев.
<< | >>
Источник: Фейербах Л.. Сочинения: В 2 т. Пер. с нем. / Ин-т философии. - М.: Наука. Т2. - 425 с. (Памятники философской мысли).. 1996

Еще по теме Глава шестнадцатая ТАЙНА ХРИСТИАНСКОГО ХРИСТА ИЛИ ЛИЧНОГО БОГА:

  1. Глава шестая ТАЙНА СТРАДАЮЩЕГО БОГА
  2. Глава тринадцатая СИЛА ЧУВСТВА ИЛИ ТАЙНА МОЛИТВЫ
  3. Глава десятая ТАЙНА МИСТИЦИЗМА ИЛИ ПРИРОДЫ В БОГЕ
  4. Глава пятая ТАЙНА ВОПЛОЩЕНИЯ, ИЛИ БОГ КАК СУЩНОСТЬ СЕРДЦА
  5. Глава девятнадцатая ХРИСТИАНСКОЕ НЕБО ИЛИ ЛИЧНОЕ БЕССМЕРТИЕ
  6. Тайна троицы есть тайна общественной, совместной жизни - тайна Я и Ты.
  7. Глава четырнадцатая ТАЙНА ВЕРЫ - ТАЙНА ЧУДА
  8. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  9. Человек есть Бог христианства, а антропология есть тайна христианской теологии.
  10. Глава шестнадцатая О ЧИСЛЕ 1.
  11. Глава шестнадцатая О СТЕПЕНЯХ СОГЛАСИЯ 1.
  12. Глава 2 СОЗДАНИЕ ПРОДУКТИВНОГО ЛИЧНОГО состояния
  13. Лекция 4. Божественность и самоубийство: "тайна вулкана, тайна мятежа"
  14. Глава двадцать первая ПРОТИВОРЕЧИЕ В СУЩЕСТВОВАНИИ БОГА
  15. Глава десятая О НЛИІЕМ ПОЗНАНИИ БЫТИЯ БОГА
  16. ГЛАВА ТРЕТЬЯ.СНОВА ТАЙНА
  17. Глава пятнадцатая ТАЙНА ВОСКРЕСЕНИЯ И СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОГО РОЖДЕНИЯ
  18. Христианская любовь против христианской ненависти