<<
>>

IX СТРЕМЛЕНИИ К СЧАСТЬЮ И ОБЯЗАННОСТИ ПО ОТІ ІОІІІНІІИІО К ДРУГИМ

В действительности мораль индивидуума, мыслимого как существующего самого по себе - это пустая фикция. Там, где вне Я нет никакого Ты, ист другого человека, там пет и речи о морали; только общественный человек является человеком.
Я есмь Я только посредством тебя п с 'тобою. Я сознаю себя самого только потому, что ты противостоишь моему сознанию как очевидное и осязаемое Я, как другой человек. Знаю ли я, что я мужчина и что такое мужчина, если мне не противостоит женщина? Я сознаю себя самого - это значит, что прежде всего другого я сознаю, что я мужчина, если я действительно мужчина. Равное, безразличное, бесполое Я - это только идеалистическая химера, пустая мысль... Только тот разрез в теле, который отделил мужчину от женщины, если поверить на мгновение платоновскому мифу, и который проникает во все и самое интимное существо человека, только оп одни обосновывает пли осуществляет н делает чувственным различие между Я и Ты, на котором покоится наше самосознание. Но разве животные особи пе являются также мужскими и женскими? Да, конечно, по разве у человека не все общее с животными? Разница только та, что то, что он имеет с ними общего, в нем очеловечивается, одухотворяется, облагораживается, но, увы, часто также искажается п ухудшается.

Точно так же, как два человека, мужчина и женщина, нужны для физического возникновения человека (разумеется, уже после предшествовавшего зарождения, о котором мы не знаем ничего определенного; знаем только, что вышедший из него человек не был еще человеком, в нашем по крайней мере смысле таким был только вторичный, человеком зачатый и от человека рожденный человек), так и для духовного возникновения, для появления морали нужны по меньшей ме- ре два человека - мужчина и женщина. Больше того, половое отношение можно прямо характеризовать как основное нравственное отношение. как основу морали. Поэтому в подлинном культурном государстве, от которого наши только но видимости культурные государства, конечно, еще бесконечно далеки, такая церковь, которая вменяет безбрачие в закон для своих служителей, является морально невозможной.

Узаконенное безбрачие - это все равно что узаконенное преступление. Но там, где хоть одно такое преступление проти» природы человека признано и санкционировано, там освящено само по себе любое преступление против нее. Однако мораль, выводимая из полового отношения, лежит вне плана настоящей работы; для нашей теперешней цели мы будем держаться не скрытых, но очевидных, всеми признанных следствий соединения парами.

Как легко все же привести в согласие со стремлением к счастью так называемые обязанности в отношении к себе! Но что за дело морали до этих так называемых обязанностей? О морали речь может идти только тогда, когда ставится на обсуждение отношение человека к человеку, одного к другому, Я к Ты. Обязанности в отношении к себе только тогда имеют моральный смысл и ценность, когда они признаются косвенными обязанностями в отношении к другим; когда признается, что я имею обязанности по отношению к самому себе только потому, что у меня есть обязанности но отношен ню к другим - к моей семье, к моей общине, к моему народу, к моей родине. Хорошо и нравственно - это одно и то же. Но хорош только тот. кто хорош для других. Как же приходит человек, исходя из своего эгоистического стремления к счастью, к признанию обязанностей ио отношению к другим людям? На это следует ответить, что этот вопрос давно уже разрешен п решен самой природой, создавшей не только одностороннее и исключительное стремление к счастью, но также и двухстороннее, взаимное стремление к счастью, которое в себе самом нельзя удовлетворить, не удовлетворяя одновременно, даже непроизвольно, стремление к счастью другого индивидуума, короче - мужское и женское стремление к счастью. Вследствие этого дуалистического стремления к счастью существование эгоистического человека является связанным с существованием других людей, хотя бы только его родителей, его братьев и сестер, его семьи, так что совершенно независимо от своей доброй воли эгоистический человек, начиная от чрева матери, должен дели ть блага жизни со своими ближними, всасывает, стало быть, вместе с молоком матери и элементами жизни также и элементы морали, как, например, чувство принадлежности друг к другу, миролюбия, общности, ограничения неограниченного единодержавия собственного стремления к счастью.

И если все эти непроизвольные, физически-моральные влияния, не оказав действия, терпят крушение вследствие непреклонного упрямства эгоиста - не сомневайтесь! - тогда тумаки его братьев и щппкп его сестер научат его должным mores21, научат тому, что стремление и других к счастью столь же оправдано, как его собственное; больше того, приведут его, быть может, даже к убеждению, что его собственное счастье самым теснейшим образом переплетается со счастьем его близких. Но если кто даже на этом семейном пути не придет к признанию обязанностей по отношению к другим, тот принуждается к тому путем закона (чтобы из тесного круга семьи перевести нас в область человеческого общества), путем применения насильственно нормирующих правил.

Право есть та же мораль; по моралі,, область которой настолько определена и отграничена, что ее обязанности только потому могут соблюдаться, что их несоблюдение связано с уголовными или гражданскими наказаниями. Оно поэтому, как свидетельствует история, является древнейшей моралью, по в то же время действующей и пригодной еще и сегодня, если не в теории, то в жизни. Насколько тщетны и бесплодны поэтому усилия, пытающиеся из современной идеалистической, отличной от права морали дедуцировать, тем не менее, снова право! Дедукция, которая имеет, впрочем, как бы извращена она пи была, хорошее историческое основание: ибо она, подобно философскому выведению мира из Я, является законным потомком древнего и освященного объяснения мира из Бога. Уголовные средства принуждения н наказания находятся, конечно, в кричащем противоречии со стремлением к счастью; но находятся в противоречии только со стремлением к счастью того, кто терпи т наказание, а пе со стремлением к счастью того, который приводит наказания в исполнение. Но тот, кто охотно п добровольно не признает стремления других людей к счастью, но как раз наносит ущерб этому стремлению, тот должен также примириться и с тем, что они осуществят но отношению к нему право воздаяния, право Радаманта, страшного судии ада; ч то они вообще для того, чтобы обезопасить себя на будущее от пего н ему подобных-а в данном случае каждый человек подобен ему, - доверя т защи ту своего добра и жизни не безоружной доброй воле морали, а вооруженному до зубов нраву.

Хотя мораль, обособленная от права, п обещает нам очень много, бесконечно больше, чем право, но ее действия остаются по большей части бесконечно далеки, часто даже совсем позади ее обещаний. Право, напротив, обещает нам мало, по зато строжайшим образом соблюдает то, что оно обещает. Мы совершенно пе ставим тебе, неисправимый эгоист, сверхчеловеческих требований, мы даже признаем твой эгоизм; зато мы требуем от тебя только того, чтобы ты признавал п наш эгоизм. Мы не предъявляем никаких претензий к твоему великодушию п щедрости, о которых ты, конечно, ничего пе знаешь и знать пе хочешь, мы требуем от тебя только того, чтобы ты не брал у пас того, что является нашим, чтобы ты оставил пас наслаждаться в покое и позволил нам свободно расно- ряжаться нашим имением и зарабо тком; короче, мы требуем от тебя не морали, но только права, пли морали, тождественной с правом - честности, или, другими словами, требуем пе "обязанностей добродетели", а "обязанностей права"

Но что же 'таком случае морально? Что превращает наше настроение и поступки в моральные? Должны ли мы в морали быть и делать прямо противоположное тому, что является правом и по праву, по закону? Должны ли мы здесь примириться со всем? Позволить здесь без сопротивления стащить у нас рубашку с тела пли, лучше, стащить ее самим, чтобы выставить во всей наготе полное отсу тствие у нас любви к собствен пости, к своим интересам, к самому себе - в качестве истинного образца морали? Действительно ли "мораль неуловима, как дух умершего" как сказал однажды деревенский священник в надгробной речи, т.е. висит лп моралі» в воздухе? Быть может, она уже больше пе стоит па почве нрава? Быть может, здесь пе действует больше законное право самозащиты и необходимой обороны? 11е действует больше эгоистическое стремление к счастью? Перестаем лп мы в морали быть людьми? Должны лп мы уподобиться ангелам нлп каким-нибудь иным небесным фантастическим существам, лишенным тела п Я? Нет, мы хотим н в морали оставаться людьми нлп, скорее, -только здесь ими по- настоящему стать, ибо право для себя самого, конечно, является односторонним, несовершенным, ограниченным, черствым выражением человеческой сущности; мы нуждаемся для своего завершения в том, чтобы выйти за пределы нрава п подняться над его бессердечным эгоизмом, т.е.

нуждаемся именно в морали. Искореняет ли в силу этого мораль совершенно эгоизм вообще, который, быть может, лучше бы было обозначить иеопозореипым именем себялюбия, но в противовес теологическим и нравственным лицемерам с полным правом следует обозначать эгоизмом? Требует л и мораль бескорыстия, ведущего свое происхождение только с небес теологии и только в этих небесах обитающего? Совершенно верно, что добр только тот, кто добр для других, так же как и для себя. 11о исключено лп пз этого хорошего отношения к другим хорошее отношение к самому себе? Разве я не могу допустить для себя самого ничего хорошего? Должен лп я ненавидеть себя, рассматривать как врага, отрекаться от самого себя и отрицать себя, чтобы заслужить предикат морального человека, должен лп я безусловно сделать себя несчастным для того, чтобы осчастливить других? Одним словом, осуждает ли мораль собственное стремление к счастью или абстрагирует лп, по меньшей мере, от пего, как от стремления, ее порочащего? Нисколько; но мораль, конечно, не знает никакого собственного счастья без счастья чужого, ие знае т и пе хоче т никакого изолированного счастья, обособленного п независимого от счастья других людей или сознательно п намеренно основанного на пх несчастье; она знает только товарищеское, общее счастье.

Мораль не развращает и не ухудшает нашего эстетического вкуса, нашего наслаждения хорошей духовной и телесноп пищей, как это делает католическая святость, как мы уже видели на примере святой Адсльгунды. Следовательно, нет ничего безнравственного в том, чтобы хорошо есть; но безнравственно позволить себе в качестве отца семейства, - если остаться при примере самой близкой и тесной человеческой общности, безнравственно позволить себе это удовольствие путем исключения членов семейства пли даже за счет их собственных потребностей в питании. Мораль повелевает нам ограничивать себя в наших жизненных потребностях, если они могут быть удовлетворены только путем ущерба и гибели других; это и делает истинный образцовый отец семейства сам собою, из собственного побуждения, ибо кусок черствого хлеба, разделенный им с его близкими, кажется ему вкуснее н лучше, чем сочный кусок жаркого, которым он наслаждался бы только один.

Моральные сверхфизики в аристократическом высокомерии своих мыслей отказали чувственному наслаждению во всяком нраве, во всяком участии в моральном законодательстве, потому что оно будто бы вследствие недостатка во всеобщности является лишь единичным и частичным; и тем пе менее любой повседневный семейный стол, любой публичный банкет, на котором, быть может, несогласные в своих политических, моральных и религиозных мнениях люди согласны только относительно вкусной нищи и питья, - любой из них доказывает, что существует также и некоторый общий вкус.

Но относится ли это только к предметам чувства вкуса, чувств вообще? Не относится ли то же самое в такой же степени, а может быть, и в еще большей, к нечувственным и сверхчувственным предметам? Все люди различают добро и зло, право и несправедливость; но что такое право, что такое несправедливость? Насчет этих всеобщих вопросов пет никакого единодушия, если бросить взор за пределы своей страны и парода.

Впрочем, что касается разницы во вкусах, то таковая выступает- и это замечание в высшей степени важно для роли стремления к счастью - собственно в области аристократической кулинарии, гастрономии; она не относится к простым, необходимым, всеобщим - хотя бы только и относительно всеобщим, как и все человеческое, - национальным, обычным в стране кушаньям. Как единодушны в наслаждении и в похвале таких кушаний все сердца и языки! Только там, где икра или какое-нибудь иное возбуждающее аппетит экзотическое средство открывает собою обед, прекращается общий дух вкуса и вкус, а вместе с ним и человеческое счастье вообще становится "субъективным", "частичным", "единичным", каким его сделали наши спекулятивные философы, не различавшие между изысканным табльдотом и обыкновенной домашней кухней.

Но в силу этого ни в каком случае не безнравственно вкушать лако- мые кусочки, ссли имеешь к тому средства и не забываешь за этим других обязанностей и задач; но безнравственно лишать других или не позволять им того хорошего, какое позволяешь себе; безнравственно не признавать теоретически и практически стремления других людей к счастью, как правоспособную силу; безнравственно не принимать к сердцу несчастье других и не замечать, что оно наносит ущерб нашему собственному стремлению к счастью. Принимать действенное участие в счастье и в несчастье других людей, быть счастливым со счастливыми, несчастным с несчастными, но лишь для того, как, впрочем, само собой разумеется, чтобы устранять зло, где только возможно, - вот единственная мораль. Для обязанностей ио отношению к другим у нас нет другого источника, из которого мы могли бы почерпнуть, что такое добро пли зло, нет другого материала и масштаба, кроме того, которым мы пользуемся при определении наших обязанностей по отношению к себе самим. Добро - то, что соответствует человеческому стремлению к счастью; зло - то, что ему заведомо противоречит. Различие лежит только в предмете, только в том, что здесь дело идет о собственном, гам же - о другом Я. И-мораль как раз и состоит только в том, что то самое, что я без колебаний счи таю позволенным по отношению к самому себе, я подтверждаю и допускаю в применении и по отношению к другим. Собственное счастье, конечно, пе есть цель п па- значение морали, но оно есть ее фундамент, ее предпосылка. Тот, кто не оставляет ему никакого места в морали, тот, кто изгоняет его, тот открывает двери дьявольскому произволу; ибо только из опыта моего собственного стремления к счастью я знаю, что хорошо и что дурно, знаю, что является пли действует как жизнь илп как смерть, как любовь пли ненависть; только поэтому я пе даю голодному камень вместо хлеба, жаждущему не даю царской водки вместо воды. "Тот, чье сердце честно, - говорит китайский мудрец Конфуций, - кто для других сохраняет тот же образ мыслей, что и для себя, не отдаляется от морального закона долга, который предписан людям их разумной природой, тот не делает другим того, чего не хочет, чтобы делали ему" А в другом месте говорит так: "Чего ие хотите, чтобы вам сделали другие. того пе должно также делать и другим" В Новом завете это положение, как известно, выражено так: "Во всем, как хотите, чтобы с вамп поступали люди, так поступайте и вы с ними"22. Это положение отрицательно выраженным встречается, впрочем, также и в Ветхом завете, так же как и у греков, римлян и у многих других, даже некультурных, народов. Среди многих моральных положений и предписаний, выдуманных людьми, это простое и популярное положение является самым лучшим и самым истинным, а вместе с тем и наиболее очевидным и убедительным, потому что оно касается сердца, потому что оно ведет собственное стремление к счастью на стезю совести. Чего ты не желал бы, чтобы тебе делали другие, когда ты имеешь то, что жела- ешь, когда ты счастлив, т.е. чтобы не делали тебе дурного и злого, не делан того и им; а то, чего ты хотел бы, чтобы тебе делали другие, когда ты несчастлив, т.е. чтобы они помогали тебе, когда ты сам не можешь помочь себе, чтобы они делали тебе добро, то делай и им, когда они нуждаются в тебе, когда они несчастны. Чего же требовать большего? "Но это все же только эгоистическая мораль?" Конечно, но зато также и здоровая, простая, прямодушная и честная мораль, мораль человеческая, проникающая в плоть и кровь, а не фантастическая, лицемерная, ио видимости только священная мораль.

Шопенгауэр. выделяющийся среди других немецких спекулятивных философов своей откровенностью, ясностью и определенностью, выдвинул в противоположность пустым философским принципам морали сострадание как основу морали, как единственный воистину моральный импульс, вместе с тем живущий и действующий в человеке. "Безграничное сострадание, - говорит он, между прочим, - ко всем живым существам является самой крепкой и надежной порукой нравственного поведения и не нуждается нп в какой казуистике. Тот, кто полон им, ие причинит горя, каждому поможет, насколько ои в силах, и все его поступки будут носить отпечаток справедливости и любви к людям" Выделяется правдивостью и ясностью то, каким образом он на отдельных примерах показывает, что только величайшему отсутствию сострадания какое-нибудь действие обязано отпечатком глубочайшей моральной извращенности и мерзости; он, например, показывает, что в основе "первой и самой существенной главной добродетели", т.е. справедливости ncminem lacde, не вреди никому", лежит не какой-то всеобщий призрак, не "идея" или долг справедливости in abstracto23, но лишь сострадание. Но как же можно не узнать, что и в основе самого сострадания лежит стремление к счастью?76 Как можно не узнать, что эта симпатия к страдающему возникает только из антипатии к страданию, из желания не страдать, из желания быть счастливым; что сострадание - это только собственное стремление к счастью, ущербляемое и сострадающее вместе с ущербленнем другого, чужого стремления к счастью? Чем равнодушнее, чем бесчувственнее человек к своим собственным страданиям, тем бесчувственнее будет он и к страданиям других. И только потому, что страдания других причиняют боль ему самому или, но меньшей мере, мешают ему в его счастье, только потому, что ои сам себе непроизвольно, без всякого расчета делает благо, когда он делает благо другим, - только потому он и оказывает им действенную помощь.

Делайте, что хотите, - вы никогда окончательно не вытравите весь и всяческий эгоизм из человека; но различайте - я не могу достаточно часто напоминать об этом, - различайте злой, бесчеловечный п бессердечный эгоизм и эгоизм добрый, участливый, человечный; различайте незлобивое, невольное себялюбие, находящее удовлетворение в любви к другим, и себялюбие произвольное, намеренное, находящее удовлетворение в равнодушии или даже в прямой злости но отношению к другим. Тог, кто отрицает всякое своеволие, отрицает также тем самым и сострадание. Для кого счастье является только себялюбием, пли только видимостью и вздором, для того также и несчастье, достойное сострадания, не является истиной; ибо крик боли в несчастье не менее себялюбив и суетен, чем возглас удовольствия и радости. Тот, кто увлекается нирваной или какой-нибудь иной метафизической сверхчувственной реальностью или ничтожеством как высшей для человека истиной, для того человеческое. земное счастье является ничем, но ничем также является и человеческое страдание и несчастье, но меньшей мере, если он хочет быть последовательным. Только тот, кто признает истинность индивидуального существа, истинность стремления к счастью, только тот питает хорошо обоснованное сострадание, согласованное со своим принципом, со своей сущностью. Поэтому если буддизм восхваляет сострадание как высшую добродетель, то он доказывает этим, хотя и косвенным н отрицательным образом, что он не хочет и ие добивается ничего иного, как только счастья.

<< | >>
Источник: Фейербах Л.. Сочинения: В 2 т. Пер. с нем. / Ин-т философии. - М.: Наука. Т 1. - 502 с. (Памятники философской мысли).. 1995

Еще по теме IX СТРЕМЛЕНИИ К СЧАСТЬЮ И ОБЯЗАННОСТИ ПО ОТІ ІОІІІНІІИІО К ДРУГИМ:

  1. Классическая немецкая философия.
  2. Глава третья НЕТ ВРОЖДЕННЫХ ПРАКТИЧЕСКИХ ПРИНЦИПОВ
  3. Глава двадцать первая О СИЛАХ [И СПОСОБНОСТЯХ] (OF POWER)
  4. § 1. ФИЛОСОФСКО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ
  5. ПРОЦЕСС ОБРАЗОВАНИЯ ГОСУДАРСТВ В ДРУГИХ ЕВРОПЕЙСКИХ СТРАНАХ
  6. Глава IXО РАЗНООБРАЗИИ УМСТВЕННЫХ СПОСОБНОСТЕЙ — ЭТИ СПОСОБНОСТИ ПОДОБНО НРАВСТВЕННЫМ КАЧЕСТВАМ ЗАВИСЯТ ОТ ФИЗИЧЕСКИХ ПРИЧИН; ЕСТЕСТВЕННЫЕ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ, НРАВСТВЕННОСТИ II ПОЛИТИКИ
  7. Г лава XVОБ ИНТЕРЕСАХ ЛЮДЕЙ, ИЛИ ОБ ИХ ИДЕЯХСЧАСТЬЯ; ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ БЫТЬСЧАСТЛИВЫМ БЕЗ ДОБРОДЕТЕЛИ
  8. Глава XVIНЕПОНИМАНИЕ ЛЮДЬМИ ОСНОВСВОЕГО СЧАСТЬЯ — ПОДЛИННЫЙ ИСТОЧНИКИХ БЕДСТВИЙ; ТЩЕТНЫЕ ПОПЫТКИ ПОМОЧЬ ИМ
  9. КАТЕХИЗИС ПРИРОДЫ, ИЛИ БЕСЕДА ОБ ОСНОВАХ МОРАЛИ2
  10. IV ПРИНЦИП УЧЕНИЯ О НРАВСТВЕННОСТИ
  11. VI НЕОБХОДИМОСТЬ И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ