<<
>>

Глава тринадцатая СИЛА ЧУВСТВА ИЛИ ТАЙНА МОЛИТВЫ

Израиль есть историческое определение своеобразной природы религиозного сознания, причем здесь это сознание суживалось еще национальными интересами. Если отбросить национальную ограниченность, то получится христианская религия. Иудейство есть мирское христианство, а христианство - духовное иудейство. Христианская религия есть очищенная от национального эгоизма иудейская религия и во всяком случае одновременно новая, другая религия, ведь всякая реформация, всякое очищение религии влечет за собой ее существенное изменение, потому что здесь даже незначительное имеет значение.
Для еврея Израиль был посредником, связующим звеном между Богом и человеком; в его отношениях к Иегове обнаруживалось его отношение к себе как Израилю. Иегова олицетворял собой единство, самосознание Израиля, объективированное как абсолютная сущность, национальную совесть, всеобщий закон, средоточие политики67. Отбросьте ограниченность национального самосознания, и вместо Израиля у вас получится человек. Израильтянин объективировал в Иегове свою национальную сущность, а христианин объективировал в Боге освобожденную от национализма человеческую и при этом субъективно-человеческую сущность68 Как Израиль возводил потребности, необходимость своего существования в степень мирового закона и в силу этой необходимости обожествлял даже свою политическую мстительность, так и христианин обратил в могущественные мировые законы потребности человеческой души. Чудеса христианства, которые так же хорошо характеризуют христианство, как чудеса Ветхого завета иудейство, способствуют не благу одной какой-нибудь нации, а благу человека, но только человека, непременно верующего во Христа, ведь христианство, становясь в противоречие с подлинным универсальным человеческим сердцем, признает человеком только христианина. Но об этом роковом ограничении будет речь ниже. В христианстве иудейский эгоизм одухотворился в субъективность, и цель иудейской религии - желание земного благополучия - превратилась в цель христианскую, в стремление к небесному блаженству. Но христианская субъективность есть тот же эгоизм. Высшее понятие, Бог политической общины, народа, политика которого выражается в форме религии, есть закон, сознание закона как абсолютной божественной власти; высшее понятие, Бог чуждого мира и политики человеческого чувства есть любовь - любовь, приносящая в жертву своему возлюбленному все небесные и земные блага и сокровища, любовь, считающая законом желание возлюбленного, а силой - неограниченную мощь фантазии, чудодейственную силу мысли. Бог есть любовь, исполняющая наши желания, наши духовные потребности; он есть осуществленное желание сердца, желание, достигшее несомненной уверенности в своем исполнении и преодолевающее преграды рассудка, опыта и внешнего мира. Уверенность является для человека высшей силой; то, в чем он уверен, кажется ему сущим, божественным. Бог есть любовь; это изречение, высшее изречение христианства, есть только выражение самоуверенности человеческого сердца, уверенности в себе как в исключительно полномочной, т.е. божественной, силе, выражение уверенности в том, что заветные сердечные желания человека абсолютно ценны и истинны, что человеческое чувство не ограничено и не имеет противовеса, что целый мир со всем его великолепием и блеском есть ничто в сравнении с человеческой Оушой69 Бог есть любовь, значит, чувство есть Бог человека, Бог - бе- юговорочно абсолютное существо.
Бог есть объективированная сущность чувства, неограниченное, чистое чувство; он есть вожделение человеческого сердца, обращенное в определенное блаженное бытие. Бог есть безоговорочное всемогущество чувства, себе внимающая молитва, внемлющая себе душа, эхо наших стенаний. Скорбь просится наружу. Артист невольно берется за лютню, чтобы излить свое горе в ее «пуках. Его грусть рассеивается, когда он доводит ее до своего слуха и объективирует; тяжесть спадает с его сердца, когда он сообщает свое горе воздуху и делает его общей сущностью. Но природа не внемлет жалобам человека - она безучастна к его страданиям. Поэтому чело- иек отворачивается от природы и видимых предметов вообще, он обращается внутрь себя, что бы скрыться от равнодушных сил и найти сочувствие к своим страданиям. Здесь он открывает свои тяжелые тайны, чдесь облегчает он свое угнетенное сердце. Это облегчение сердца, эта высказанная тайна, это обнаруженное душевное страдание есть Бог. Ьог есть слеза любви, пролитая в глубоком уединении над человеческими страданиями. "Бог есть невыразимый вздох, скрытый в глубине души"70 - вот наиболее замечательное, глубокое, истинное выражение христианской мистики. Сокровеннейшая сущность религии открывается в простейшем религиозном акте - молитве. Этот акт имеет если не большее, то по крайней мере такое же значение, как догмат воплощения, хотя религиозное умозрение и усматривает в нем величайшую тайну. Но здесь имеется в виду не сытая молитва эгоистов, произносимая до и после еды, а скорбная молитва, молитва безутешной любви, молитва, выражающая нсесокрущающую власть чувств над человеком. В молитве человек обращается к Богу на ты, т.е. громко и открыто объявляет Бога своим вторым "Я"; он открывает Богу как ближайшему, самому доверенному существу свои сокровеннейшие помыслы, смой тайные желания, которые он обычно не решается высказать пслух. Он выражает эти желания в надежде, в уверенности, что они будут исполнены. Как мог бы он обратиться к существу, не внимающему его жалобам? Следовательно, молитва есть желание сердца, выражен- ное с уверенностью в его исполнении\ а существо, исполняющее эти желания, есть не что иное, как внемлющее себе, одобрящее себя, безусловно себя утверждающее человеческое сердце. Человек, который не может отрешиться от реального представления о мире, от представления о том, что все имеет связь и естественную причину, что всякое желание достигается только, когда оно стало целью, при помощи соответствующих средств, - такой человек не молится, он только работает, он обращает осуществимые желания в цели реальной деятельности, а остальные желания, признаваемые им за субъективные, он или отрицает совершенно, или рассматривает только как субъективные, благочестивые желания. Одним словом, он обусловливает свои желания представлением необходимости и ограничивает свое существо миром, звеном которого он себя считает. В молитве же, напротив, человек отрешается от мира и вместе с ним от всяких мыслей о посредниках, зависимости и печальной необходимости; свои желания, движения своего сердца он превращает в объекты независимого, всемогущего, абсолютного существа, т.е. утверждает их без всяких ограничений. Бог есть утверждение человеческого чувства, молитва - безусловная уверенность человеческого сердца в абсолютном тождестве субъективного и объективного, уверенность, что сила сердца преобладает над силой природы, что потребность сердца есть абсолютная необходимость, судьба мира. Молитва изменяет естественный ход вещейf она побуждает Бога совершать действия, противоречащие законам природы. Молитва есть отношение человеческого сердца к себе самому, к своей собственной сущности. В молитве человек забывает об ограниченности своих желаний, и в этом забвении заключается его блаженство. Молитва есть саморасчленение человека на два существа - беседа человека с самим собой, со своим сердцем. Действительность молитвы обусловливается ее громким, ясным, выразительным произношением. Молитва выливается из уст непроизвольно: от избытка сердца уста глаголят. Но громкая молитва открывает только сущность молитвы; молитва по существу своему есть речь, даже когда она не произносится вслух. Латинское слово oratio обозначает и то и другое. В молитве человек откровенно высказывает все, что его тяготит, что его близко касается; в молитве он объективирует свое сердце - в этом моральная сила молитвы. Говорят, что сосредоточенность является условием молитвы. Но это больше, чем условие, молитва сама по себе есть собранность, устранение всяких отвлекающих представлений и внешних влияний, исключительное обращение к своей собственной сущности. Говорят, что только уверенная, откровенная, сердечная, искренняя молитва может помочь, но эта помощь заключается в самой молитве. Религия везде - в субъективном, человеческом, подчиненном - усматривает главное, prima causa92, так и здесь субъективные свойства кажутся ей объективной сущностью молитвы71. Только чрезвычайно поверхностные люди могут усматривать в молитве одно выражение чувства зависимости. Правда, в молитве выражается зависимость, но зависимость человека от своего сердца, от своих чувств. Кто чувствует себя только зависимым, тот не может молиться; чувство зависимости отнимает у него необходимые для этого охоту и мужество, ведь чувство зависимости есть чувство необходимости. Молитва скорее коренится в безусловной, свободной от всякой принудительности сердечной уверенности в том, что его интересы служат объектом абсолютного существа, что всемогущее, неограниченное существо, отец людей, есть существо, полное участия, чувства, любви, что таким образом наиболее дорогие и святые чувства и желания человека являются божественной истиной. Ребенок не чувствует себя зависимым от отца как отца; скорее в отце он видит свою опору, сознание своей ценности, залог своего существования, уверенность в исполнении своих желаний. Отец обременен заботами; ребенок, наоборот, беспечен и счастлив в своем доверии к отцу, к своему живому хра- нйтелю, который не желает ничего, кроме блага и счастья своего ребенка. Отец делает ребенка целью, а самого себя - средством его существования. Ребенок, просящий о чем-нибудь своего отца, обращается к нему не как к отличному от него, самостоятельному существу, не как к господину и вообще лицу, а лишь поскольку сам отец зависит от своих отцовских чувств и определяется любовью к своему ребенку. Просьба есть только выражение власти ребенка над отцом, если только здесь применимо выражение власть, потому что власть ребенка есть не что иное, как власть самого отцовского сердца. Просьба и прика- заниє выражается одной и той же формой - повелительным наклонением. Просьба есть императив любви. И этот приказ гораздо сильнее всякого приказа деспота. Любовь не повелевает; любви достаточно сделать только слабый намек, чтобы желание ее было исполнено; деспот должен говорить властным тоном, чтобы заставить равнодушных к нему людей исполнить его желание. Императив любви действует с электромагнетической силой, а деспотический - механически подобно деревянному телеграфу. Звание "отец" является интимнейшим выражением Бога в молитве - интимнейшим, поскольку здесь человек относится к абсолютному существу как к своему собственному. Ведь слово "отец" выражает полное внутреннее единство и служит непосредственно ручательством моих желаний, залогом моего спасения. Всемогущество, к которому человек обращается в молитве, есть только всемогущество благости, делающей возможным невозможное ради спасения человека; на самом деле она есть не что иное, как всемогущество сердца, чувства, преодолевающего все преграды разума, все границы природы и желающего, чтобы существовало одно только чувство и погибло все противоречащее сердцу. Вера во всемогущество есть вера в ничтожество внешнего мира, объективности - вера в абсолютную истинность и ценность чувства. Сущность всемогущества выражает собой только сущность чувства. Всемогущество есть сила, перед которой не может устоять ни один закон, ни одно определение природы, ни один предел, но эта сила есть само чувство, ощущающее и уничтожающее, как преграду, всякую необходимость, всякий закон. Всемогущество только испоняет, осуществляет сокровенную волю сердца. В молитве человек обращается ко всемогуществу благости - это значит, что в молитве человек поклоняется своему собственному сердцу, рассматривает сущность своего чувства как высшую, божественную сущность.
<< | >>
Источник: Фейербах Л.. Сочинения: В 2 т. Пер. с нем. / Ин-т философии. - М.: Наука. Т2. - 425 с. (Памятники философской мысли).. 1996

Еще по теме Глава тринадцатая СИЛА ЧУВСТВА ИЛИ ТАЙНА МОЛИТВЫ:

  1. Глава десятая ТАЙНА МИСТИЦИЗМА ИЛИ ПРИРОДЫ В БОГЕ
  2. Глава шестнадцатая ТАЙНА ХРИСТИАНСКОГО ХРИСТА ИЛИ ЛИЧНОГО БОГА
  3. Глава пятая ТАЙНА ВОПЛОЩЕНИЯ, ИЛИ БОГ КАК СУЩНОСТЬ СЕРДЦА
  4. Глава четырнадцатая ТАЙНА ВЕРЫ - ТАЙНА ЧУДА
  5. Тайна троицы есть тайна общественной, совместной жизни - тайна Я и Ты.
  6. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  7. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  8. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПРОФЕССИОНАЛИЗМ В МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЯХ
  9. Молитва по Марку Аврелию, или Гармония с миром
  10. МОЛИТВА КО ГОСПОДУ О ЗАЩИТЕ МЛАДЕНЦА ИЛИ ОТРОКА В ТЕЧЕНИЕ ДНЯ.
  11. глава тринадцатая О ПИСЬМЕННОСТИ
  12. Лекция 4. Божественность и самоубийство: "тайна вулкана, тайна мятежа"
  13. Можно ли исцелиться от болезни, слушая в записи на магнитофоне или любом другом проигрывающем устройстве молитвы?
  14. Глава тринадцатая УЧРЕЖДЕНИЕ РИМСКОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА
  15. Зависимость чувств от потребностей. Чувства и разум. Болезненные особенности настроений.
  16. ГЛАВА ТРЕТЬЯ.СНОВА ТАЙНА