<<
>>

2. БРАТЬЯ ГУМБОЛЬДТЫ

Вильгельм Гумбольдт (1767-1835) и его младший брат Александр (1769-1859) не представляли какого-либо особого идейного течения. Первый гуманитарий, в дальнейшем государственный деятель и крупнейший лингвист, второй - естествоиспытатель и путешественник, они отличались друг от друга не только кругом своих интересов, но и подходом к предмету исследования.
Вильгельм Гумбольдт поначалу, обращаясь к антропологии, теории государства, эстетике, ограничивался умозрительными построениями; Александр Гумбольдт сразу сложился как экспериментатор, сторонник эмпирического исследования. И тем не менее у обоих помимо прямого родства было нечто общее в духовном складе. Оба знаменовали собой характерное для Германии конца XVIII в. оживление интереса к природе, к естественному началу в человеке. Каждый из них проявлял живой интерес к творчеству другого; работа Александра о подземных газах вышла с предисловием Вильгельма. Оба считали своим другом и наставником Георга Форстера предреволюционной поры.

173

Первое крупное произведение Вильгельма Гумбольдта - "Идеи к опыту о границах деятельности государства" (1792) - развитие кантов-ских идей. Гумбольдт прославляет естественный ход общественного развития, критикует деспотическое государство с его вмешательством в повседневную жизнь людей. "Наилучшие приемы человеческой деятельности суть именно те, которые всего ближе подражают приемам природы; мы видим, что зародыш, тихо и незаметно прозябающий в земле, приносит больше пользы, нежели необходимое, конечно, но сопровождающееся всегда разрушением извержение клокочущего вулкана" [30]. Гумбольдт был в Париже летом 1789 г., когда там началось извержение революционного вулкана. Зрелище захватило, но одновременно и насторожило его: революции он предпочитал реформы [31].

174

Высшая и конечная цель всякого человеческого существования, по В. Гумбольдту, - наиболее полное и пропорциональное развитие сил человека.

Может ли государство споспешествовать этому? Оно может и помешать; стремясь поднять благосостояние нации, привести к обратному результату. Чрезмерное вмешательство государства в дела и образ жизни подданных вносит губительное однообразие, ослабляет силу и предприимчивость народа. Кем много и часто руководят, тот легко приходит к тому, что добровольно отказывается и от предоставляемой ему доли самостоятельности. При этом "настоящее управление государственными делами чрезмерно усложняется, так что для устранения путаницы требуются невероятные массы самых подробных постановлений и множество людей, из которых большинство имеет дело не с самыми предметами, а только с их символами и формулами. Благодаря этому отвлекается целая масса, быть может, очень дельных умов от мышления, и многие руки, которые могли бы быть полезны в настоящей, живой работе да и самые духовные силы страдают от этого бесплодного и слишком одностороннего занятия... Из-за этого занятия становятся совершенно механическими, люди - машинами. .. " [32]. Перед глазами Гумбольдта был дурной пример прусской бюрократии.

Можно подумать, что В. Гумбольдт предвидел появление фихтевского "Замкнутого торгового государства" и заранее выдвигал аргументы против государственной регламентации всех форм частной жизни. Государство, настаивал он, должно воздерживаться от всякой заботы о "положительном благе" граждан и не должно выходить за пределы, установленные необходимостью обеспечить их безопасность внутри страны и за ее пределами.

Трактат о государстве остался неопубликованным (не прошел цензуру); литературную известность В. Гумбольдту принесла работа "О различии полов и их влиянии на органическую природу", напечатанная в 1795 г. в журнале Шиллера "Оры". Работа привлекла внимание Канта; он признал способности автора, избранную тему назвал "пропастью для мысли", от оценки работы в целом воздержался. Последнее не случайно: Гумбольдт преодолевал кантианство, утверждал единство природы и человека, физического и духовного мира.

"Нельзя отрицать, что физическая природа составляет одно великое целое с нравственной, те и другие явления подчинены одним и тем же законам" [33]. В этих словах можно увидеть предвосхищение шел-лингианства.

175

Оригинальные идеи Гумбольдт развивает в своем оставшемся незавершенным произведении "Эстетические опыты. Первая часть. О поэме Гёте "Герман и Доротея"" (1797). Из обширного круга поднятых там проблем мы остановимся на той, которая важна для нашего рассмотрения -специфика искусства и его метода. Искусство, по Гумбольдту, есть способность приводить воображение в состояние закономерной продуктивности. Гумбольдт подхватывает известную кантов-скую мысль о продуктивном воображении, обосновывая ее применительно к искусству. Продуктивность состоит в том, что художник создает идеальный мир, закономерность - в том, что этот мир всегда связан с миром реальным. Задача художника - в создаваемый им идеальный мир "внести всю природу, верно и полностью наблюдаемую". Но есть и более высокое понятие идеального создание того, что превосходит действительность. Это, конечно, не означает, что художник создает нечто более прекрасное, чем природа, здесь нет единого масштаба измерения. Про-

сто художник и помимо воли, выполняя лишь свое призвание поэта и полагаясь на фантазию в осуществлении этого призвания, изымает природу из рамок реального бытия и возносит ее в царство идей, превращая своих индивидов в идеал" [34].

Эти два понятия идеального в искусстве - воспроизведения художественной фантазией реального мира и построения идеала - в конечном итоге приводят Гумбольдта к шиллеровской дихотомии поэзии - к разделению ее на "наивную" и "сентименталическую" (последнюю Гумбольдт называет "сентиментальной"). Гумбольдт сравнивает двух поэтов - Гомера и Ариосто. "У Гомера на первый план выступает предмет, а сам певец исчезает. Ахилл и Агамемнон, Патрокл и Гектор стоят перед нами, мы видим, как они живут и действуют, и забываем, какая сила вызвала их из мира теней в эту живую действительность.

У Ариосто действующие лица не менее реальны, но мы не теряем из виду и поэта, он все время присутствует на сцене... У Гомера представлены только природа и дело, у Ариосто - мастерство и

личность как поэта, так и читателя. 176

Ибо, если читатель забывает себя, он не вспомнит и о поэте. Оба владеют высокой степенью объективности" [35]. Вместе с тем у Гумбольдта возникает опасение, не означает ли прямое обращение к идеалу в искусстве отрыв его от реальности. В письме к Шиллеру он так и сформулировал свою мысль: "Сентименталиче-ский поэт отличается тем, что отрывает идеал от действительности" [36]. В другом письме он настаивает: всякий художник идеализирует, но хороший при этом все же индивидуализирует.

Один из самых интересных разделов в "Эстетических опытах" - 12-й. Здесь мысль автора как бы движется между позициями, занятыми в эстетике Гёте и Шиллером. Имена не названы, взят только гётевский термин "стиль". Есть две возможности, говорит Гумбольдт, утратить высокий, подлинный стиль. Поэзия теряет свое высокое призвание, вырождается, "стремясь то понравиться живописными картинами, то удивить и потрясти блестящими и трогательными сентенциями" [37]. В обоих этих случаях творение гения превращается в продукт таланта, сила воображения здесь не свободна и не способна перенести нас из круга повседневности в царство идеала, а без этого нет подлинно художественного воздействия. Весь раздел представляется осторожно сформулированной, рассчитанной на знатока попыткой определить свою точку зрения в споре Гёте - Шиллер, который также шел неявно и не содержал открытых полемических выпадов. Взгляд Гёте на "стиль" мы знаем, как и шиллеровское понимание "сентименталической" поэзии. Гумбольдт предупреждает, что оба этих метода содержат одинаковую возможность забвения главной задачи искусства - утверждения идеала художественными средствами. В одном случае ("живописные картины") может пропасть идеал, в другом ("блестящие и трогательные сентенции") - исчезнуть поэзия. Это только предостережение, напоминание о главной обязанности художника.

Здесь мы прервем знакомство с философскими идеями Вильгельма Гумбольдта: мы не выходим пока за пределы XVIII столетия.

Обратимся к тому, что совершил в эти годы его брат. Заслуги Александра Гумбольдта перед философией еще не оценены в достаточной степени, между тем он, бесспорно, выдающийся теоретик. А. Гумбольдт

177

отвергал механистическое миропонимание, считая его недостаточным для объяснения тайн природы. Большой интерес в этом отношении представляет его отзыв о современной ему французской науке: "... у французов... решительная склонность и отличные способности к математике. Здесь проявляют упорство даже молодые люди; у них больше математических умов и работ, чем у немцев. Но они слишком долго задерживаются на математике, даже к химии они подходят математически, и только в этом направлении делают открытия... Всем естественным наукам они дают механическое и атомистическое истолкование. Даже химическое сродство объясняют они механистически. Благодаря этому они свободны от спиритуалистических заблуждений, но они не могут проникнуть вглубь, у них нигде нет

цельного естественного взгляда на веши" [38]. 178

Стремясь разгадать тайну органической природы, молодой Гумбольдт начал с увлечения модной тогда теорией "жизненной силы". В духе этой теории он пишет статью "Афоризмы из химической физиологии растений" (1794). Рассматривая различие между органическими и неорганическими телами, Гумбольдт утверждает, что существует якобы особая "внутренняя" сила, которая действует сильнее химического сродства. Смерть означает, что жизненная сила покинула организм. Понимая, что это общие слова, он с сожалением констатирует: "Нет ничего труднее, чем дать подходящее определение жизненной силы" [39].

Гумбольдт ставит опыты, и они убеждают его, что никакой "жизненной силы" нет и быть не может. В заключении к работе "Опыты о раздраженных мускульных и нервных тканях наряду с предположениями о химическом процессе жизни в животном и растительном мире" (1797) он пишет: "Я не осмеливаюсь называть особыми силами то, что, может быть, происходит вследствие взаимодействия материальных сил, ранее уже известных в отдельности" [40]. Органическая жизнь - это особый тип связей. Таков был найденный экспериментально материалистический ответ естествоиспытателя на вопрос, поставленный еще Кантом в работе по космогонии. "Равновесие элементов в живой материи сохраняется благодаря тому, что они являются частью целого. Один орган определяет другой и дает ему температуру, при которой возникает именно эта, а не другая связь" [41]. Нарушение связей между частями организма ведет к гибели не только целого, но и самих частей. Если раздробить камень или металл, то части сохранятся в прежнем составе. Иначе дело обстоит с живой материей. Но распад тканей умершего организма, где нарушена связь между частями целого, неизбежен. С работами А. Гумбольдта был знаком Шеллинг. Он опирался на них в своей натурфилософии.

<< | >>
Источник: Арсений Гулыга. Немецкая классическая философия. 1996

Еще по теме 2. БРАТЬЯ ГУМБОЛЬДТЫ:

  1. 2. БРАТЬЯ ГУМБОЛЬДТЫ
  2. 1. КРИТИКА ИДЕАЛИЗМА
  3. ПРИМЕЧАНИЯ
  4. 3. АНТИНОМИЯ ЯЗЫКА
  5. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
  6. ПИСЬМА
  7. § 2. Права человека как критерий нравственного измерения политики и государственной власти
  8. Гераклит (фр. 95)
  9. СИМВОЛ В СВЕТЕ УЧЕНИЯ ГЁТЕ О ПРОТО-ФЕНОМЕНЕ
  10. Указатель имен
  11. «ОСТРОВА БЛАЖЕННЫХ»
  12. 13. БОГОСЛОВИЕ
  13. ТИПОЛОГИЧЕСКАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ
  14. Типологический метод и его методики
  15. ВИЛЬГЕЛЬМ ГУМБОЛЬДТ (1767—1835)
  16. Реализация «Я-концепции».
  17. я глава. Философия истории