<<
>>

ДИСКУРСЫ СОВРЕМЕННОСТИ И МОДЕРНИЗАЦИИ В КОНЦЕПЦИИ «КОГНИТИВНОГО КАРТОГРАФИРОВАНИЯ» ФРЕДРИКА ДЖЕЙМИСОНА Е.А. Иванова

Распад биполярной системы мира ознаменовался не только изменением глобальных и локальных институциональных схем, сложившихся в ходе противостояния двух антагонистических парадигм, но и радикальной трансформацией самого политического дискурса.

И если в своем поверхностном выражении последняя характеризовалась вымыванием коммунистической риторики из политических дискуссий и торжеством либеральной, то за этой поверхностью дискурсивная трансформация приобретала структурный характер. Здесь, на уровне структуры, речь шла о замещении модернистского дискурсивного модуса с его устойчивыми идеологическими метанарративами деидеологизированым постмодернистским модусом. Результатом этих тектонических дискурсивных сдвигов стала стремительная переконфигурация самого пространства политики. Его прежние внешние и внутренние границы, демаркированные традиционными для модернизма конфликтами идей и ценностей, начали стремительно распадаться. На смену идейной борьбе «всерьез» пришли языковые игры, которые, в полной мере следуя логике Витгенштейна, согласно которому словоупотребление в принципе не может быть неправильным, аккумулировали и легитимировали все дискурсы. В возникшей качественно новой культурной ситуации, когда «ничто не является неприемлемым» [1, с. 15] и когда «все становится знакомым и желанным» [1, с. 15], пространство политического оказывается в парадоксальной ситуации. Когда в условиях абсолютного плюрализма ценностей и идей последние вдруг утрачивают политический смысл, а «функциональные и процедурные признаки (такие как демократия и рынок, наоборот - Е.И.) превращаются в ценностные» [2, с. 122].

В этом культурно-политическом контексте становится понятным то положение, которое в, на первый взгляд, аструктурной, структуре постмодернистской политики приобретают дискурсы модернизации и современности.

Конститутивной особенностью этих дискурсов является то, что они выстроены не вокруг устойчивых классических идеологических матриц, в рамках которых определенным образом интерпретировались ключевые проблемы Современности / Модерна, а вокруг символически прочерченной и подвижной границы между тем, что этим символическим актом наименования обозначено как современность и тем, что ею не является.

В пространстве дискурса современности, зыбкие контуры которого улавливаются в концепциях постиндустриального и информационного общества и обширном массиве демократической риторики, как в бермудском треугольнике, теряются любые политические смыслы, продуцируемые реальной социальной практикой. Вместе с тем, при всей своей символичности и ирреальности таким образом организованному дискурсу современности удается прочно закрепиться в индивидуальном и коллективном сознании и ощущениях в виде некоторого завершенного образа уже ставшего - и не в последнюю очередь благодаря тому сложному диалектическому феномену постмодернистской культуры, который Фредрик Джеймисон назвал «обратной апо- калиптичностью» [3, p. 1], и который в академическом дискурсе второй половины ХХ века воплотился в традиции провозглашения конца того или другого, положенной в начале 1960-х годов Д. Беллом с его предвидением конца идеологии и достигшей своей абсолютной актуализации в фукуямовской идее конца истории.

Однако кажущаяся непротиворечивость и даже аполитичность доминирующих сегодня дискурсов современности и модернизации побуждает задать вопрос: действительно ли прав был Белл, и что на самом деле скрывается за символическим порядком, организуемом ими?

В действительности, при ближайшем рассмотрении, за с виду безобидным различением современных и традиционных обществ, соответственно олицетворяющих Современность и то, что пока ею не является, обнаруживается идеология, гораздо более цепкая и «тоталитарная», нежели классические модернистские идеологии. Поскольку в отличие от последних, отстаивавших альтернативные исторические проекты, эта новая идеология устанавливает свою монополию на саму историю и на право говорить от ее имени. Более того, монополизированным оказывается и сам политический язык, в результате чего, как отмечает Фредрик Джеймисон, складывается ситуация, при которой «сторонникам противоположной позиции в терминологическом смысле некуда идти» [4, p. 10]. В этих условиях, к примеру, «противники свободного рынка, такие как социалисты, могут быть отнесены только к негативной категории несовременных, традиционалистских сил или, в конечном счете, поскольку они явно противостоят прогрессу и современности, - даже к приверженцам "жесткой линии"» [4, p. 10].

Иными словами, те, кто все же пытаются оспорить господствующие дискурсы современности и модернизации, сознательно нарушая жесткие правила этой языковой игры, оказываются внеположенными истории и превращаются в политических маргиналов, в то время как другие, - старательно соблюдающие грамматику, чтобы не выпасть из политического пространства, - рискуют заблудиться в лабиринтах доминирующего дискурса и потерять свое лицо.

Таким образом, мнимый «демократический» плюрализм дискурсов, приписываемый постмодернистской политике в качестве конституирующего ее свойства, на деле оборачивается новой ситуацией господства, в которой «подчиненные не могут говорить» [5], а значит, лишаются способности повествовать собственную историю, монопольным правом рассказывать которую обладают другие. В результате, в сложившемся символическом порядке возникновение реального политического субъекта, способного дискурсивно и практически оспорить установившийся статус-кво, становится все более проблематичным. Так в пространстве политики проявляет себя один из знаковых феноменов культуры Постмодерна, который современной философией обобщен в идее смерти субъекта.

Вопрос о том, есть ли пути выхода из этого герметичного символического порядка, в теории оценивается крайне пессимистично. Проблематичность подобной задачи признает и американский политический теоретик Фредрик Джеймисон. Однако, придя к выводу, что доминирующая постмодернистская идеология, продуцируемая капиталистической системой на поздней - мультинациональной - стадии ее развития, вместе с последней окончательно проникла во все уголки географического и социального пространства и тем самым установила непроницаемую для сознания человека эпохи Постмодерна завесу между порядком символического и реального, Джеймисон верит, что прорыв к последнему, т.е. к истории, все же возможен. В качестве средства реализации этой задачи он разрабатывает собственную стратегию, которую называет «когнитивным картографированием» [6]. В этом наименовании отражено то необходимое условие или первый шаг, без которого невозможны сами практические политические действия.

В формулировании своей политической стратегии Джеймисон исходит из анализа структурной специфики позднего капитализма и детерминированной им организации жизненного мира «постмодернистского» человека. Сопоставляя капиталистическую систему эпохи глобализации с ее классической версией и докапиталистическими обществами, он приходит к выводу, что, если в последних «непосредственный и ограниченный опыт индивидов все еще мог налагаться и совпадать с той реальной экономической и социальной формой, которая этот опыт определяла» [6, p. 349], то впоследствии эти два уровня - структура и индивидуальный опыт, - все больше отдаляясь друг от друга, в итоге фактически оказались в оппозиционных отношениях.

Предложенная Джеймисоном метафора картографирования становится особенно оправданной в контексте глобализации, когда разлад между структурой и индивидуальным опытом обнаруживает себя географически. Так, что подлинные истоки своего ограниченного повседневного опыта мы уже не можем рассмотреть в непосредственно окружающей нас локальности. Наоборот, отныне их поиски мы скорее должны вести в плотно стянутом поле глобальной структуры. В этих условиях определение своего местоположения в пространственно-временном континууме истории и тех антагонизмов, которые имеют в ней место, превращается в чрезвычайно сложную, но принципиальную политическую задачу, поскольку в условиях Постмодерна именно от ее разрешения зависят перспективы реконструкции самого политического субъекта.

Литература

  1. Джохадзе, И.Д. Демократия после Модерна. - М., 2006.
  2. Мартьянов, В.С. Метаязык политической науки. - Екатеринбург, 2003.
  3. Jameson, F. Postmodernism, or the Cultural Logic of Late Capitalism. - Duke University Press, 1991.
  4. Jameson, F. A Singular Modernity: Essay on the Ontology of the Present. - New York, 2002.
  5. Spivak, G. Can the Subaltern speak? // The Post-colonial Studies Reader. - New York, 1995. P. 28-37.
  6. Jameson, F. Cognitive Mapping // Marxism and the Interpretation of Culture / ed. by C. Nelson, L. Grossberg. - University of Illinois Press, 1990. - P. 347-360.

<< | >>
Источник: Авторский коллектив. ФИЛОСОФИЯ В БЕЛАРУСИ И ПЕРСПЕКТИВЫ МИРОВОЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ Минск «Право и экономика» 2011. 2011

Еще по теме ДИСКУРСЫ СОВРЕМЕННОСТИ И МОДЕРНИЗАЦИИ В КОНЦЕПЦИИ «КОГНИТИВНОГО КАРТОГРАФИРОВАНИЯ» ФРЕДРИКА ДЖЕЙМИСОНА Е.А. Иванова:

  1. ОГЛАВЛЕНИЕ
  2. ДИСКУРСЫ СОВРЕМЕННОСТИ И МОДЕРНИЗАЦИИ В КОНЦЕПЦИИ «КОГНИТИВНОГО КАРТОГРАФИРОВАНИЯ» ФРЕДРИКА ДЖЕЙМИСОНА Е.А. Иванова