<<
>>

Век девятнадцатый

Начало XIX века ознаменовалось нормализацией отношений России и Великобритании. Вскоре после вступления на престол император Александр I предпринял шаги, которые привели к сближению России и Великобритании и возникновению достаточно выраженных англофильских настроений среди российского дворянства.

Эти настроения не только возбуждали интерес к туманному Альбиону, его культуре, науке, истории, но и приводили к определенным (часто, впрочем, лишь внешним) заимствованиям элементов английского образа жизни. Среди членов правительства в эпоху Александра I были люди, которые открыто симпатизировали Великобритании и рассматривали ее государственный строй и организацию обыденной жизни как воплощающие рациональные начала управления обществом (В.П. Кочубей, Н.С. Мордвинов, Н.Н. Новосильцев и т.д.). Интерес этот, несмотря на все перипетии русско- британских отношений, сохранялся на протяжении всего XIX века. Сразу после окончания крайне тяжелой для России крымской войны, продемонстрировавшей отсталость России и в военном, и в экономическом положении по сравнению с ее противниками — Великобританией и Францией (которые выступили на стороне Турции), А.И. Герцен в 1858 г. как бы выражая умонастроения, свойственные многим русским деятелям, искавшим направления и пути реформ страны, писал: «Англия — это единственная годная для нас школа. Великий народ с маленькой армией и огромными завоеваниями отучит нас от мундиров, парадов, полиции, произвола. Страна без централизации, без бюрократии, без префектов, без жандармов, без стеснения печати, без ограничения права собраний, без революций, без реакции: полная противоположность России и Франции. И какова роль ее! После упадка и падения материка, единственно уцелевшая, с высокоподнятой головой, спокойная, полная уверенности в себе.» По мысли А.И. Герцена, перед Россией стоит задача выбора между Англией и Францией; здесь «лежит пробный камень, великое нравственное сознание, как правительство понимает себя и Россию.
С Англией — свобода и мир! С Францией — рабство и война!» [Герцен, 1958, с. 252, 233].

Водораздел между континентальной Францией и островной Англией проходит по проблеме обеспечения свободы граждан. А.И. Герцен в связи с этой проблемой утверждал, что «в Европе есть государства реакционные, но нет консервативных. Одна лишь Англия консервативна, и понятно почему: ей есть что хранить — личную свободу... Народ, умеющий ненавидеть политическую полицию, — свободен на веки веков» [Герцен, 1958, с. 235, 245]. Англия миролюбива, считает А.И. Герцен, поскольку «мир — это приволье для работы. Соединиться с Англией — это значит признать, что Россия нисколько не боится свободы.» [Герцен, 1958, с. 243].

Понятно, что внимание в России привлекала британская духовная культура, в частности социально-философские концепции и идеи, высказывавшиеся теми или иными мыслителями, творившими в Великобритании.

Если попытаться посмотреть на развитие русской социальнофилософской (и литературной) мысли как бы с высоты птичьего полета, то довольно легко заметить, что она развивалась вовсе не герметично, а постоянно — в большей или меньшей степени — испытывая влияние западной философии. «С тех пор, как русская жизнь, отказавшись от своей средневековой исключительности, сделала свои первые шаги к сближению с Европой, европейские влияния играют несомненную и очень важную роль в ее развитии, — подчеркивал Ю.Г. Жуковский. Как правительство заимствовало у западных соседей многие внешние формы управления и организации народных сил, как более или менее образованная часть общества заимствовала внешние формы нравов и общежития, так и в умственной жизни происходило тоже заимствование и усвоение европейских форм и содержания. В этом последней отношении вос- принятие европейских влияний естественно всего позднее приняло характер несколько общего и сознательного явления» [Жуковский, 1867, с. IV].

Русская интеллигенция четко осознавала факт запоздалого развития России по сравнению со своими западными соседями.

Она во многом отставала в своем научном и культурном развитии, но имелись признаки скорого становления и Российской науки, и философии. «Философические письма» П.Я. Чаадаева можно считать признаком скорого и энергичного пробуждения и активного становления русского философского самосознания. Однако и спустя несколько десятков лет после «Философических писем» ощущалось отставание России. «Пока собственная наука и философская деятельность еще слаба, — писал И. Горонович в предисловии к изданию одной из книг Дж. Бентама, — мы по-прежнему обречены на зависимое положение, и, если только мы хотим не на песке строить новую цивилизацию, о которой мы так охотно и решительно говорим в своем глубоком самообольщении — единственным путем к нашей умственной независимости остается упорный труд.» [Горо- нович, 1876, с. III].

По отношению к культуре России можно утверждать, что «господствующее положение в нашей науке и литературе всегда занимала философия германская и интерес к ней был распространен и в массе обществе. У нас она нередко всецело становилась мировоззрением людей и определяла все их жизненные взгляды и отношения (Герцен, Белинский), тогда как в других странах она если и входила в убеждения людей, и была скорее известна только, нежели влиятельна (Тэн, Ренан)», — замечает В. Розанов. Даже в случае такого, казалось бы самобытного направления, как славянофильство (не говоря уж о западничестве) достаточно очевидно влияние на него немецкой философии. Ее влияние, следуя В. Розанову, кроме всего прочего «следует объяснять нашею близостью с Германией и постоянством общения с ней, особенно через посылку наших ученых в ея университеты» [Розанов, 1890, с. 7].

Между тем тот же В. Розанов на второе место по силе влияния на русскую мысль помещает британскую философию, особенно ту, которую принято относить к позитивистскому направлению. Позитивизм был хорошо известен в России, а труды его крупнейших представителей переводились и издавались на русском языке. Правда, позитивизм часто отождествлялся с механицизмом, как это, например, делал С.С.

Гогоцкий в своем «Философском словаре», где он считал, что позитивизм всё, включая нравственную жизнь, объясняет механическими и физическими законами, которые наблюдаются в «предстоящей нашему опыту вещной среде, но или вовсе не признает, или устраняет в целостной полноте жизни и знания, необходимость, для завершения их, метафизической опоры в идее мирозиждельного и мироправящего могущества» [Гогоцкий, 1876, с. 76], но развитие индуктивного метода британскими мыслителями способствовал более глубокому пониманию сущности этого направления. В. Розанов отмечает, что более многих других даже немецких авторов в России переводился и издавался Г. Спенсер, который является ярким представителем позитивизма, — направления, которое слабо выражено «в наших университетах и академиях, но чрезвычайно сильно в литературе и обществе» [Розанов, 1890, с. 18].

Интерес к британской социально-философской мысли, впрочем, пробуждался там и тогда, где и когда появлялись товары, произведенные бурно развивающейся британской промышленности, крепли экономический интерес, политическое влияние и авторитет. «Всюду, где распространяется политическое могущество Англии, всюду, где разливается волна ее промышленности, всюду следом проникает и пытливая мысль ея философов», — писал Г. Компейр [Компейр, 1903, c. 15].

Каковы же характер влияния и особенности восприятия русской публикой и ученым миром России XIX века британской социальнофилософской мысли? Какие британские мыслители — философы и естествоиспытатели — были известны и могли оказывать то или иное воздействие на русскую философию, представителей других гуманитарных наук, вообще, русскую интеллигенцию?

Мы постараемся обосновать, что в реальности британская социально-философская (включая позитивистскую) и, конечно же, естественнонаучная мысль оказывала заметное влияние не только на литературу и общество, но и в значительной мере на «университеты и академии», т.е. на профессиональную, университетскую философию.

Так, А.

Белый вспоминал: «Я рос в обстановке профессоров, среди которых был ряд имен европейской известности; с четырех лет я разбираюсь в гуле имен вокруг меня: Дарвин, Геккель, Спенсер, Милль, Кант, Шопенгауэр, Вагнер, Вирхов, Гельмгольц, Лагранж, Пуанкаре, Коперник и т.д. Не было одного имени — Маркс. Всю юность видывал я экономиста Янжула; ребенком прислушивался к словам Ковалевского; имена Милль, Спенсер, Дарвин слетали с их уст. Что же я читал? Лейбница, Канта, Шопенгауэра, Риля, Вундта, Гефдинга, Милля, Спенсера, Владимира Соловьева, Гартмана, Ницше, Платона, «Опыты» Бэкона (Веруламского), Оствальда, Гельмгольца, Уэвелля, ряд сочинений по философии естествознания (между прочим Дарвина), истории наук, историй философий, истории культур, журнал «Вопросы философии и психологии». [Белый, 1990, с. 20-21]. Таким образом, видно, что сочинения британских мыслителей органично, вместе с представителями немецкой философии и иными именами, входили в круг чтения русской интеллигенции конца XIX века. Вторая половина XIX века в России ознаменовалась не только пристальным вниманием к немецкой философии, но и вниманием к британской философии.

Более того, как свидетельствует В. Зеньковский, «основное течение русского позитивизма лишь исходило от Конта и очень много вбирало в себя из построений Спенсера, Дж. Ст. Милля, равным образом из критицизма Канта и его последователей». И отдельные русский философы испытывали воздействие британской философии. Например, по замечанию В. Зеньковского «сначала . Грот . находился под огромным влиянием позитивизма (в той форме, которую придал ему Г. Спенсер)» [Зеньковский, 1991, ч. 2, т. 2, с. 6, 14].

В творчестве В. Берви-Флеровского можно заметить влияние английской философии, прежде всего, позитивизма, и особенно Дж. Ст. Милля и Г. Спенсера; это касается также творчества и Н. Карее- ва, М. Ковалевского, Л. Петражицкого, П. Сорокина, Г. Шершене- вича, П. Энгельмейера и др. Кроме того, многие русские мыслители полемизировали с британскими коллегами или критиковали их.

Так, Н. Михайловский обосновывал несостоятельность объективизма органической теории Г. Спенсера, М. Каринский — концепции Г. Спенсера и Дж. Ст. Милля, В. Ивановский делал попытки критически осмыслить и развить ассоцианизм А. Бэна и т.д.

Вряд ли можно найти какого-то крупного русского университетского (академического) философа, который так или иначе не интересовался идеями своих британских коллег и/или не замечал их. Некоторые, как, например, Б.Н. Чичерин, находившийся под сильным влиянием философских идей Гегеля, был склонен считать, что ни логика Милля, ни система Спенсера «ровно ничего положительного в себе не заключают» [Чичерин, 1892, с. 2].

Русская публика имела возможность оперативно и основательно знакомиться с новинками британской философской и нефилософ- ской литературы. Британские издания поставлялись в книжные магазины крупных российских городов, библиотеки получали оригинальные издания, обзоры книг регулярно публиковались в журнале «Вопросы философии и психологии», наконец, книги активно переводились и издавались в России. Часто переводы британских авторов производились с их немецких или французских изданий. Это, понятно, сказывалось на степени аутентичности оригинальных текстов их воспроизведению на русском языке. Тем не менее, о масштабах издания переводных книг в России можно судить (хотя бы отчасти), например, по библиографии, помещенной в конце настоящего материала.

Переводчики британской литературы весьма ответственно подходили к работе. «Если автор должен иногда объяснить, почему он решается печатать плод своих трудов, то переводчик всегда должен ясно отдать себе отчет в том, почему и для чего он переводит на родной язык книгу чужого автора. Чужая книга похожа на чужеземное растение. То, что цветет и зреет в Америке, гибнет в Европе, и то, что кажется очень умным немцу, совершенно непонятно французу», — размышлял один из переводчиков (Л. Гольдмерштейн) [Гольдмерштейн, 1897, с. I]. Особенно осторожно и тщательно надо, по его мнению, подходить к переводу произведений, предмет которых малоизвестен в отечестве. В этом случае приходится определенным образом учитывать различие британской и русской культуры, английского и русского языков, поскольку «для употребления русской речи многие английские правила не имеют смысла»; нужно при переводе когда-то изменять и примеры «отчасти потому, что они взяты из таких фактов английской жизни, которые русскому читателю быть может неизвестны» [Дебольская, 1879, с. 1].

Из британских ученых и философов самое, пожалуй, глубокое влияние на развитие философской и логической мысли в России оказали Дж. Ст. Милль и Г. Спенсер.

Прежде, чем мы начнем анализ рецепции британской социально-философской мысли в России, обозначим важный момент в нашем анализе для второй половины XIX века. Если принять во внимание, что лишь небольшая группа российских граждан интересовалась британской философии в той степени, что приобретала и/или читала книги, изданные в Великобритании, а основная часть русской публики приобретала и/или читала переводы этих книг, их обзоры в журналах и статьи отечественных авторов, которые излагали и осмысливали идеи своих британских коллег, то важное условие нашего анализа будет состоять в том, что он будет исходить почти исключительно из литературы, изданной в России и доступной для достаточно широких кругов читателей, — литературы XIX века (и в некоторых случаях самых первых лет XX века, поскольку в эти годы публикуются исследования, которые были начаты еще в XIX столетии). Будут использоваться только те иностранные источники, которые имелись в России (речь, точнее, идет о библиотеке А.В. и Н.А. Васильевых)[1]. Таким образом, можно претендовать на создание образа британской философии или ее отдельных представителей в том виде, в котором этот образ присутствовал (или мог присутствовать) в сознании русской аудитории.

 

<< | >>
Источник: Артемьева Т.В., Бажанов В.А., Микешин М.И.. Рецепция британской социально-философской мысли в России XVIII—XIX вв. / Учебное пособие. СПб.: СПб центр истории идей,2006. — 138 с.. 2006

Еще по теме Век девятнадцатый:

  1. 1. Организация Персидского государства (Геродот. История III, § 89—97).
  2. Эволюция философского знания.
  3. ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
  4. Глава девятнадцатая О МОДУСАХ МЫШЛЕНИЯ
  5. Глава девятнадцатая О [РЕЛИГИОЗНОМ] ИССТУПЛЕНИИ (OF ENTHUSIASM) 76
  6.    Венчание Петра Алексеевича и Евдокии Федоровны
  7. Глава девятнадцатая ХРИСТИАНСКОЕ НЕБО ИЛИ ЛИЧНОЕ БЕССМЕРТИЕ
  8. ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК1
  9. ПОНИМАНИЕ ПОВЕДЕНИЯ
  10. III МОРОЗ ЛИ ИСТРЕБИЛ ФРАНЦУЗСКУЮ АРМИЮ В 1812 ГОДУ? Посвящается графу Карлу Федоровичу Толю
  11. Век девятнадцатый
  12. ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Выступление рабочих в XIX веке [*********************]).
  13. Предисловие
  14. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК