<<
>>

Добро и зло

Последнее замечание приводит меня к тому пункту, который привел в ярость многих читателей и разочаровал многих друзей, — к моему отказу осудить даже самый крайний фашизм и готовности предоставить ему возможность для выживания.

Одно должно быть ясно: фашизм мне не по вкусу (даже «несмотря на всю мою сентиментальность и почти инстинктивную склонность «действовать гуманно»: «Познание для свободных людей», с. 156). Проблема не в этом. Проблема заключается в существе моей позиции: выражает ли она некоторую склонность, которой я следую и приветствую в других людях, или же это некий «объективный стержень», позволяющий мне бороться против фашизма не потому, что он мне не нравится, а потому, что он представляет собой зло. Мой ответ таков: таковы наши склонности, и ничего более. Эта склонность, подобно многим другим, окружена пустой болтовней и на ее основе сооружены целые философские системы. Некоторые из этих систем говорят об объективных качествах и объективных обязательствах утверждать их. Однако вопрос не в том, как мы говорим, а в том, какое содержание мы вкладываем в свои слова. И когда я пытаюсь установить это содержание, то все, что я нахожу, — это разные системы, утверждающие разные множества ценностей, и наши предпочтения при выборе между ними («Наука в свободном обществе», часть 1). Если одна склонность сталкивается с другой, то в конечном итоге побеждает более сильная склонность, что сегодня на Западе означает — более крупный банк, более толстая книга, более решительный преподаватель, более тяжелая пушка. Искаженный наукой и воинственный (атомное оружие!) гуманизм сегодня (на Западе) испытывает уважение к большим размерам, и пока на этом все остановилось.

Между прочим, это один из уроков, который я усвоил, изучая жизнь Ремигия, инквизитора. Маргеритафон Брен- тано, упомянувшая мою ссылку на него, оказалась достаточно любезна для того, чтобы не приписывать мне желания возродить колдовство и его преследования.

Конечно, у меня нет такого желания. И едва ли я остался бы молчаливым свидетелем таких преследований. Но только потому, что это мне не нравится, а не потому, что я считаю это безусловным злом или проявлением отсталых взглядов. Последнее трудно было бы подтвердить какими-то аргументами. Такие аргументы придают их автору авторитет, которым он не обладает. Они ставят его на сторону ангелов, хотя он всего лишь выражает свое личное мнение. Он выступает от имени истины, хотя это всего лишь плохо обоснованное мнение. Существовало много аргументов против атомов, против вращения Земли или эфира, тем не менее все это в свое время вернулось на сцену. Существование Бога, дьявола, небесного царства, ада никогда не подвергали сомнению даже с более слабой позиции. Поэтому если я хочу отделаться от Ремигия и духа его эпохи, то могу, конечно, это сделать, но при этом я должен понимать, что единственными средствами при этом будут риторика и самоуверенность. С другой стороны, если я признаю только «объективные» основания, то ситуация вынуждает меня проявлять терпимость, ибо таких оснований не существует («Наука в свободном обществе», части 1 и 2; «Познание для свободных людей», глава 3).

Ремигий верил в Бога, верил в загробную жизнь, в ад и адские муки, он верил также, что ребенок ведьмы, который не был сожжен, оказался бы в конце концов в аду. Он не просто верил в эти вещи, но мог бы подтвердить их аргументами. Он аргументировал не так, как мы, и его свидетельства (Библия, Отцы Церкви, решения церковных Соборов и т.п.) не были свидетельствами с нашей точки зрения. Но это вовсе не означает, что его идеи были лишены содержания. Что мы можем противопоставить ему? Веру в то, что существует научный метод и что наука достигает успехов? Первая часть этой веры ложна (см. раздел 2 выше); вторая часть верна, однако ее следует дополнить указанием на то, что было и немало ошибок и что успехи относятся к узкой области, которая никак не касается затрагиваемых здесь вопросов (душа, например, никогда не была предметом исследования).

То, что оказалось за пределами этой области, например идея ада, никогда не подвергалось проверке, оно было просто забыто — точно так же, как были забыты научные достижения античности в эпоху раннего христианства.

В рамках своего мышления Ремигий действовал как разумный и ответственный человек, и по крайней мере рационалисты должны отнестись к нему с одобрением. Если нам чужды его воззрения и мы не способны воздать ему должное, то мы должны хотя бы понимать, что наше отвращение нельзя обосновать никакими «объективными» аргументами. Мы можем, конечно, исполнять какие-то моральные арии, можем даже написать целую оперу, в которой эти арии будут звучать прекрасно, однако все это не приблизит нас к Ремигию и мы не сможем перетянуть его на нашу сторону, обращаясь к его разуму. Он пользуется своим собственным разумом, но с иными целями, руководствуясь иными правилами и опираясь на иные свидетельства. Выхода нет: мы несем полную ответственность за то, что действуем не так, как действовал Ремигий, и нет никаких объективных ценностей, которые могли бы оправдать нас, приведи наши действия к беде.

С другой стороны, не следует забывать о наших собственных инквизиторах — о наших ученых, врачах, педагогах, социологах, политиках, «носителях прогресса». Взгляните хотя бы на этих врачей, которые до сих пор режут, травят и облучают, не пытаясь исследовать других методов лечения, которые хорошо известны, не имеют опасных последствий и вполне могут быть успешными. Разве не стоило бы попытаться использовать эти методы (разве не стоило попытаться сохранить жизнь детям колдуньи)? Конечно, стоило бы. Однако в ответ мы слышим одно: пусть будут прокляты\ Или попробуйте проверить деятельность наших педагогов, которые год за годом продолжают навязывать все новым поколениям свои «знания», не обращая внимания на подготовку и интересы учеников. Целые культуры были убиты, их защитные системы разрушены (см. раздел 4), их знания превращены в ничто — все это во имя прогресса (и денег, конечно).

Дух Ремигия, моя дорогая Маргерита, все еще с нами — в экономике, в энергии производства и (зло) употребления, в помощи другим странам, в образовании. Единственное отличие состоит лишь в том, что Ремигий действовал во имя человеколюбия (он хотел спасти маленьких детей от вечных мук), а его современные последователи заботятся только о своей репутации: у них нет не только перспективы, но и человечности. Мне они тоже не нравятся, хотя опять-таки не в силу каких-то объективных стандартов, а потому, что я мечтаю о лучшей жизни.

Если эту мечту (которая у меня есть) соединить с идеей объективных ценностей (которую я отвергаю) и назвать результат моральной совестью, то у меня нет моральной совести. Я бы сказал, что это очень хорошо, ибо большинство несчастий нашего мира, войны, уничтожение мыслей и тел, бесконечные убийства вызваны не злыми людьми, а теми, кто объективизирует свои личные желания и склонности и тем самым лишает их человечности.

Между прочим, это единственное, что заметил Агасси в своем странном отклике. Он утверждает, что высказывает истину. Конечно, для него это прекрасно, но мы чувствуем некоторое неудобство. Критики его научной работы уже давно указывали на то, что он очень редко знает то, о чем говорит, даже тогда, когда пытается высказать истину (например, пункт 882 в библиографии Розена, [202]). Его статья подтверждает это впечатление. Он утверждает, будто я пошел в немецкую армию добровольцем, но меня просто призвали. Он говорит, что я постарался забыть о политических и моральных аспектах Второй мировой войны, но я их просто не замечал. В восемнадцать лет я был книжным червем, а не мужчиной. Он говорит, будто я поклоняюсь Попперу. Что верно, то верно: мне нравятся люди, мне приятно, что я могу посмотреть на кого-то, восхититься им, сделать его примером для себя, но в Поппере нет материала для создания идола. Агасси называет меня учеником Поппера. Это верно в каком-то смысле, но совершенно неверно в другом. Верно, что я слушал лекции Поппера, посещал его семинар, иногда приходил к нему и разговаривал с его котом.

Но все это я делал не по собственной воле, а потому, что Поппер был моим куратором: работа с ним была условием выплаты мне содержания Британским советом. Я не выбирал Поппера для работы, я предпочитал Витгенштейна, и Витгенштейн был согласен. Но Витгенштейн умер, а Поппер был следующим в моем списке. Агасси забыл также о том, как часто он на коленях умолял меня отказаться от моего reservatio mentalis, полностью принять «философию» Поппера и, в частности, увеличить количество ссылок на Поппера во всех моих сочинениях. Последнее я сделал. Ладно, я хороший парень и вполне могу помочь тем, кто живет только тогда, когда видит свое имя напечатанным. Но я не согласился на первое: в конце 1953 года, о котором пишет Агасси, Поппер предложил мне стать его ассистентом, я отказался, хотя у меня совсем не было денег и я был вынужден кормиться за счет то одного, то другого из моих более состоятельных друзей.

Агасси распространяет также некоторые слухи, что, по- видимому, необходимо для того, чтобы сделать жизнь в поп- перианской церкви сколько-нибудь сносной: он цитирует слова Поппера о том, будто однажды я со слезами раскаивался в своем участии во Второй мировой войне. Это вполне возможно, ибо я человек эмоциональный и в своей жизни наделал много глупостей, но едва ли такое было: я никогда не обсуждал своих личныхдел с иностранцами и, кроме того, здесь не о чем было сожалеть, разве что о том, что у меня не хватило ума избежать призыва в армию. А мои слезы были скорее слезами скуки, которую наводили на меня визиты к Мастеру. Я усматриваю полное падение стандартов учености в Германии в том, что такой вздор, как сочинение Агасси, мог быть написан за счет стипендии, носящей почетное имя Александра фон Гумбольдта.

Лишь в одном Агасси обнаруживает некоторое понимание реального положения дел — это относится к нашему обсуждению моральных проблем. Я очень хорошо помню эту дискуссию. Агасси побуждал меня занять некоторую позицию, т.е. исполнять моральные арии. Я чувствовал себя очень неловко.

С одной стороны, положение казалось совершенно идиотским — я исполняю свою арию, нацисты — свою, ну и что? С другой стороны, я испытывал иррациональное давление Освенцима, которое Агасси и многие идеологические уличные певцы как до него, так и после него бесстыдно использовали для того, чтобы побудить людей к выполнению бессмысленных жестов (или чтобы настолько промыть им мозги, чтобы эти жесты получили какое-то «значение»). Что я мог бы сказать сегодня?

Я скажу, что Освенцим представляет собой крайнее проявление той позиции, которая все еще процветает в нашей среде. В индустриальных демократических странах она обнаруживает себя в отношении к меньшинствам, в образовании, которое по большей части состоит в превращении удивительных молодых людей в бесцветные и самодовольные копии их наставников; она обнаруживается в атомной угрозе, в постоянном росте количества и мощи смертоносного оружия и в готовности некоторых так называемых патриотов развязать войну, в сравнении с которой Холокост кажется чем-то незначительным. Она обнаруживается в уничтожении природы и «примитивных» культур, что лишает смысла жизнь носителей этих культур; в колоссальном самомнении наших интеллектуалов, в их твердой убежденности в том, что уж они-то точно знают, что нужно человечеству, и в их настойчивых усилиях перекроить людей на свой убогий лад; в детской мегаломании некоторых наших врачей, которые запугивают своих пациентов, калечат их, а затем вытягивают из них большие гонорары; в отсутствии чувства жалости у многих наших искателей истины, которые систематически мучают животных, изучают их страдания и получают награды за свою жестокость.

Насколько я понимаю, нет никакой разницы между охранниками Освенцима и этими «благодетелями человечества» — в обоих случаях жизнь приносится в жертву каким- то целям. Проблема заключается в растущем пренебрежении кдуховным ценностям, в подмене их грубым, но «научным» материализмом, иногда называемом даже гуманизмом: человек (т.е. человек, подготовленный их специалистами) может решить все проблемы, ему не нужно доверие или помощь кого-то другого. Как я могу серьезно относиться к человеку, который оплакивает далекие от него преступления, но восхваляет преступников в своем собственном окружении? И как могу я судить о чем-то издалека, если осознаю, что реальность гораздо богаче, чем способно вообразить даже самое богатое воображение?

Когда вы находитесь на переднем фронте борьбы с жестокостью и угнетением и можете ясно видеть своих врагов, когда не только способность к риторике, но все ваше существо устремлено к победе, — это одно. Но совсем другое — с комфортом расположившись в уютном офисе, решать

вопросы добра и зла. Я знаю, что многие из моих друзей способны решать такие вопросы, не пошевелив ни одним пальцем. По-видимому, у них очень развито моральное сознание. Я же, с другой стороны, не решаюсь судить об этом издалека и склонен рассматривать зло как часть жизни, как часть творения. Никто не может сказать, какая доля добра содержится даже в самых ужасных преступлениях. 

<< | >>
Источник: Фейерабенд П.. Прощай, разум. 2010

Еще по теме Добро и зло:

  1. 5.4. Человек по своей природе добр
  2. НЕВИДИМОЕ В ВИДИМОМ (ТАЙНА ДОБРА И ЗЛА)
  3. Г лава XVОБ ИНТЕРЕСАХ ЛЮДЕЙ, ИЛИ ОБ ИХ ИДЕЯХСЧАСТЬЯ; ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ БЫТЬСЧАСТЛИВЫМ БЕЗ ДОБРОДЕТЕЛИ
  4. § XXXIII. Об общественных добродетелях
  5. § XXXVIII. О добродетелях государей
  6. ОБЩЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ.О ВОССТАНОВЛЕНИИ В СИЛЕПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ ЗАДАТКОВ ДОБРА
  7. ПОБЕДА ДОБРОГО ПРИНЦИПА НАД ЗЛЫМ И ОСНОВАНИЕ ЦАРСТВА БОЖЬЕГО НА ЗЕМЛЕ
  8. ВТОРОЙ РАЗДЕЛ.ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕПОСТЕПЕННОГО ОСНОВАНИЯ ГОСПОДСТВАДОБРОГО ПРИНЦИПА НА ЗЕМЛЕ
  9. § 3. О поповстве как возглавляющем лжеслужениедоброму принципу
  10. XI ДОБРОДЕТЕЛЬ И СТРЕМЛЕНИЕ К СЧАСТЬЮ
  11. Благочестие и добродетели
  12. ЧЕЛОВЕК ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ ДОБР. ДОБРО И ЗЛО ОТНОСЯТСЯ ДРУГ К ДРУГУ КАК НОРМА И ПАТОЛОГИЯ