<<
>>

1.1. Эксперимент в античной науке

Научные достижения греков безусловны — это и некоторые законы механики (например, закон Архимеда), астрономия, и, конечно, математика. При этом следует отдавать отчет в том, что мышление греков было сугубо теоретическим.
На значение противопоставления теоретического и практического мышления указывает, например, Аристотель: «владеющий искусством [считается] более мудрым, нежели имеющий опыт, наставник — более мудрым, нежели ремесленник, а науки об умозрительном (theoreticai) — выше искусств творения (poietikai). Таким образом, ясно, что мудрость есть наука об определенных причинах и началах [...] наиболее строги те науки, которые больше всего занимаются первыми началами [. ] А наиболее достойны познания первоначала и причины, ибо через них и на их основе познается все остальное, а не они через то, что им подчинено»40. Истина — это нечто умопостигаемое, частные явления могут давать лишь знание о частном; истинное знание об общем доступно только свету разума. Любой эксперимент, по определению, будет иметь дело не с причинами и началами, а с их следствиями. Научные институты как таковые в древней Греции еще отсутствовали. Зато существовали философские школы — именно на их базе и происходило развитие греческой прото-науки. Как отмечает Самбурский, «греческая философия привела к переходу от мифологического к рациональному мышлению. В самом деле, поначалу центральной проблемой философии было объяснение естественных феноменов рациональными причинами. Но эта цель быстро слилась с более широким импульсом по систематическому изучению различных форм знания, фундаментальной природы реальности и места человека в мире. Именно таким путем философские школы стали центрами научного исследования»41. Непререкаемый авторитет Платона и Аристотеля долгое время заставлял греков смотреть на знание исключительно как на продукт рациональности и диалектики. Зрение для древних греков это в первую очередь умозрение, то есть познание рациональное.
Исследование логических и математических законов, принципы диалектики, красноречия, дедукции занимали для них место более важное, нежели индукция и вывод общего из частного. Как подчеркивает В. С. Швырев, хотя греческое слово «теория» и восходит к значению «вглядывание», речь идёт скорее о вглядывании с помощью разума42. Понятие «теории» является одним из ключевых в философии науки, однако свое современное значение — как высшая форма организации научного знания, дающая целостное представление о закономерностях и существенных связях определенной области действительности — оно приняло сравнительно поздно. Для древних греков теория — это «экстатическое, мистическое созерцание», сохраняющее связь «с дотеоретическими архаическими формами сознания» и сохраняющее «свой исходный смысл мысленно-интуитивного “всматривания” в космос, восприятия идеальных сущностей “духовными очами”»43. В таком контексте гораздо большее значение придавалось познанию «истинных причин», нежели явлений: «ни одно из чувственных восприятий мы не считаем мудростью, хотя они и дают важнейшие знания о единичном, но они ни относительно чего не указывают «почему», например, почему огонь горяч, а указывают лишь, что он горяч»44. Истина может быть только всеобщей, а всеобщее невозможно постичь, исследуя частное, манипуляции с земными объектами не дают нам истинного знания о причинах. Теория в античной традиции — деятельность не только созерцательная, но и незаинтересованная. Теория как искусство для «времяпрепровождения» противостоит искусствам, направленным на «удовлетворения необходимых потребностей» и всегда считается занятием более «мудрым»45. Кроме того, в древней Греции бытовало пренебрежительное отношение к труду и материальным благам. Как следствие вышеуказанного отношения к знанию вообще, ручная работа и её практическое применение (а точные механизмы — во многих случаях необходимый элемент успешного научного эксперимента) рассматривались как занятия менее достойные, чем размышление: «мы полагаем, что знание и понимание относятся больше к искусству, чем к опыту, и считаем владеющих каким-то искусством более мудрыми, чем имеющих опыт, ибо мудрость у каждого больше зависит от знания, и это потому, что первые знают причину, а вторые нет.
В самом деле, имеющие опыт знают “что”, но не знают “почему”; владеющие же искусством знают “почему”, т. е. знают причину. Поэтому мы и наставников в каждом деле почитаем больше, полагая, что они больше знают, чем ремесленники, и мудрее их, так как они знают причины того, что создается. А ремесленники подобны некоторым неодушевленным предметам: хотя они и делают то или другое, но делают это, сами того не зная (как, например, огонь, который жжет); неодушевленные предметы в каждом таком случае действуют в силу своей природы, а ремесленники — по привычке. Таким образом, наставники более мудры не благодаря умению действовать, а потому, что они обладают отвлеченным знанием и знают причины»46. Знание ради знания, или знание причин, таким образом, становится более ценным, чем знание конкретных вещей. Прикладное мастерство в таких условиях развивалось с большим трудом, так как было по определению низшей формой деятельности. Свою роль сыграло и отношение греков к техническому прогрессу. Знания важны лишь как знания сами по себе, а не знания ради улучшения бытовых обстоятельств. Если природа и полис и так дают греку все необходимое для жизни, зачем тратить усилия на попытки достичь больших материальных благ? Ещё одна причина недостаточного технического развития греков, как отмечает Самбурский, это знаменитая греческая умеренность: человеку нужно ровно столько, чтобы поддерживать свое комфортное существование, остальное — излишества. «Древние греки фундаментально верили в то, что мир нужно понимать, но нет никакой необходимости его менять»47. Само греческое понятие природы как космоса, как упорядоченного и эстетичного целого48 обусловливало специфический подход к ее исследованию. Мир для древнего грека был единым целым, основным качеством которого была гармония, и человек был частью этого целого — пусть и частью, обладающей собственным разумом. Именно поэтому греческая наука, несмотря на заверения Архимеда о том, что ему достаточно точки опоры, чтобы перевернуть мир, не могла на самом деле посмотреть на мир «со стороны» и соответственно обеспечить систематическое знание в свете некоторого единого принципа.
Астрономия, изучающая небесную сферу и сферу неподвижных звёзд, получила наибольшее среди всех направлений науки развитие именно потому, что она наблюдает естественный ход вещей в самом незамутненном виде: человек не может вмешаться в процесс движения планет, а лишь наблюдать их. Причём, что важно, изнутри — ведь Земля находится внутри астрономических сфер. В том же, что касается процессов, происходящих «внизу», греки в большинстве случаев избегали обращения к эксперименту, даже в случае эмпириков. Г. Е. Р. Ллойд отмечает, что дошедшие до нас документы говорят, что зачастую подкрепить теоретические результаты экспериментом было грекам вполне по силам, но они не желали этого делать — сама форма античного теоретизирования не предполагала экспериментальной проверки49. И Ахутин, и Ллойд сходятся в том, что в философских исследованиях роль эксперимента в античной науке оценивается по-разному. С одной стороны, ряд исследователей50 придерживается весьма логичной позиции: если нам известны хотя бы несколько случаев успешного применения эксперимента, то разумно предположить, что таких случаев было больше, просто они не дошли до нас. Ллойд приводит цитату Дж. Бернета: «Невозможно представить, что любознательные люди могли применить экспериментальный метод в одном случае и не перенести его на другие проблемы [...] Всё, что мы знаем об этом вопросе доступно из сборников и справочников, составленных века спустя людьми, не заинтересованными в науке, для ещё менее заинтересованных в ней читателей»51. Если мы видим мало примеров экспериментирования в античности, то это, согласно такому рассуждению, вина поздних исследователей, через которых греческая учёность дошла до нас. С другой стороны, уже в «Новом органоне» Бэкона говорится, что «из всех философий греков и из частных наук, происходящих из этих философий, на протяжении стольких лет едва ли можно привести хотя бы один опыт, который облегчал бы и улучшал положение людей и который действительно можно было бы приписать умозрениям и учениям философии»52.
Что же касается экспериментов Аристотеля, то Бэкон вовсе считает, что «его решение принято заранее, и он не обратился к опыту, как должно, для установления своих мнений и аксиом; но, напротив, произвольно установив свои утверждения, он притягивает к своим мнениям искаженный опыт, как пленника. Так что в этом отношении его следует обвинить больше, чем его новых последователей (род схоластических философов), которые вовсе отказывались от опыта»53. Самбурский также утверждает, что для древних греков идея изоляции объекта эксперимента от среды — то есть то, на чем строились классические эксперименты Галилея и Ньютона — была абсурдной, и для Аристотеля «окружающая среда была неотъемлемой частью самого феномена, и он считал даже идею изоляции несостоятельной»54. Здесь необходимо уточнить, что Самбурский делает акцент на физике и физическом эксперименте, объясняя это следующим образом: «то что физический опыт человека по большей части является механическим, в значительной мере определяет характер его знания об окружающем мире, которое существует за счёт механических аналогий»55. Другие сферы науки — химия, оптика, медицина — интересуют Самбурского в меньшей степени. Именно против такого подхода (сторонником которого является далеко не только Самбурский) и выступает Ллойд. По его мнению, в попытках ответить на общий вопрос, экспериментировали ли греки, «слишком часто забывают, что эксперимент обладает различной полезностью и релевантностью в разных областях научного исследования, и даже для разных проблем в рамках одного поля; более того, можно сказать, что роль эксперимента может варьироваться на разных уровнях научного развития, в зависимости от уровня знаний, достигнутых в конкретной сфере в конкретный период»56. До нас дошли (пусть часто и через вторичные источники) сведения о проводимых в разные периоды античности опытах разной степени сложности и с разным успехом используемые для подтверждения или опровержения теорий. В таком контексте более разумным представляется не пытаться сделать единый вывод о качестве и статусе античного эксперимента, а попытаться рассмотреть конкретные примеры опытов, проводимых древними греками и разобраться, насколько они соответствуют современным представлениям об эксперименте как о «целенаправленном изучении и фиксировании данных об объекте, находящемся в специально созданных и точно фиксируемых и контролируемых условиях»57.
Современные исследователи науки приводят примеры целого ряда экспериментов, проводимых древними греками. В трактате «Оптика» Птолемей иллюстрирует эксперименты, проведенные для доказательства теории распространения света: автор закрывает на зеркалах места, в которых отражается объект, и постепенно открывает их, обнаруживая, что «зрительный луч» распространяется по прямой. В другом эксперименте, используя три типа зеркал — обычное, выгнутое и вогнутое — Птолемей доказывает свой тезис о том, что угол падения равен углу отражения. В своих наиболее сложных экспериментах, направленных на изучение преломления света в средах, Птолемей кладет на дно цилиндра с водой диск, разделенный на 90 секторов, подобно транспортиру, и, используя цветные отметки и помещенный в воду тонкий стержень, выясняет, как именно преломляется изображение в воде. Более того, Птолемей использует воду «разной плотности», оставляя прочие элементы эксперимента неизменными, и приходит к выводу, что плотность воды не влияет на преломление света — то есть, фактически, пользуется экспериментальным методом ненамного хуже современного ученого (контролируя несколько переменных — сосуд, количество воды, угол стержня и так далее — он меняет только одну — плотность воды — и отмечает, меняется ли результат)58. Сохранились сведения о экспериментах Пифагора с определением соотношений высот звуков и их источников (измерение весов молоточков, измерение силы натяжения струны, изменение высоты водяного столба и размера медных дисков).59 Наибольших успехов в плане эксперимента, и это признается многими авторами, греки достигли на почве медицины и биологии, особенно если слегка расширить временные рамки и включить в рассмотрение работы выдающегося врача II века н.э. Г алена. Но даже уже начиная с Алкмеона Кратонского (V век до н.э.) греческие медики активно прибегают к технике препарирования, причем не только взрослых животных, но и эмбрионов, и даже вивисекции. В частности, Аристотель передает результаты вскрытия животных и рыб, благодаря которым удалось опровергнуть популярную в то время теорию о том, что пол эмбриона определяется положением, занимаемым им в утробе матери60. Разумеется, своего рода эксперименты проводил и Гиппократ (или, если быть более точным, он или кто-то из его последователей, так как точной атрибуции всем текстам Гиппократова корпуса дать невозможно). В работе «О сердце» автор приводит (пусть и мельком) несколько интересных анатомических экспериментов: «После смерти, если кто, зная древний обряд, удаляет сердце и если одну из перепонок отодвинет, другую же наклонит, то не войдет в сердце ни вода, ни воздух, который будут вдувать, особенно с левой стороны»61, верно отмечая не только принцип работы клапанов сердца, но и то, что клапаны аорты сильнее клапанов лёгочной артерии. К сожалению, объяснение этому феномену врач даёт сильно отличающееся от современного: «ибо ум человека пребывает по природе в левом желудочке и управляет остальной душой»62, но сам факт экспериментальной проверки теории (путь и неверной с современной точки зрения) примечателен. Во втором параграфе того же сочинения выдвигается следующий тезис: «надгортанник есть крышка, очень точно закупоривающая и не дающая прохода ничему, кроме питья», который проверяется экспериментальным методом: «если кто окрасит воду в голубой цвет или красный и даст ее выпить очень жаждущему животному, лучше всего свинье, ибо это животное не отличается ни разборчивостью, ни чистотою, потом перережет ей горло в то время, как она пьет, то он найдет надгортанник окрашенным питьем»63. Примечательно, что автор признаёт, что этот эксперимент «не всякому удается» — то есть уже в текстах греков мы видим отсылку к опыту «любого человека», которая будет особенно важна для Бойля и его коллег по Королевскому научному обществу. Кроме того, любопытно, что метод окрашивания жидкости для прослеживания её перемещения по организму используется в медицине до сих пор при диагностике различных заболеваний. Г. фон Штаден приводит в пример пять типичных для античности биологических экспериментов. Первый из них был проведён врачом Эрасистратом (по неслучайному совпадению — внуком Аристотеля). В то время существовала идея о том, что все тела испаряют некие невидимые эманации — именно поэтому увядшие фрукты весят меньше, чем свежие, а количество воды в сосуде со временем уменьшается. Согласно папирусу Anonymus Londinensis (один из важнейших исторических документов о греческой медицине, дошедший до наших дней и хранящийся в Британской библиотеке в Лондоне — отсюда и название), для доказательства этой теории Эрасистрат помещал в закрытый котёл «подходящее животное» (в примере — птицу) и оставлял там на какое-то время без еды и воды. В результате, разумеется, животное сильно теряло в весе, и врач объяснял это «постижимой разумом» эманацией (так как видимой эманации не происходило)64. Разумеется, Эрасистрат приходит к неверному (или, скажем, не до конца верному) выводу — его эксперимент далеко не полон и не учитывает многих факторов, в то время неизвестных ученому (например, метаболизм). Его нельзя назвать действительно успешным — он не дает никакой новой информации, только «подтверждает» теорию. Кроме того, как отмечает фон Штаден, в третьем веке до нашей эры греческие врачи проводили эксперименты в том числе и над живыми людьми (осужденными преступниками), в частности, совершали рассечение нервов и тем самым выясняли, за движения каких частей тела они отвечают. Изучая разветвления нервов и реакции «пациентов», Эрасистрат пришёл к выводу, что нервы являются и «передатчиками» движения, и относятся к ощущениям, больше того, выяснил, какие принадлежат к какому классу — более чем достойный вывод. Итак, до нас дошёл целый ряд античных экспериментов в разных областях. Это были как эксперименты со специально созданными с исследовательской целью инструментами (струны и молоточки в музыкальной теории), так и с исследованием объекта в естественных условиях (опыты по изучению преломления света), так и активным «вмешательством» в объект исследования — хирургические опыты вплоть до вивисекции и операций на живых людях. Но если со времен античности до нас дошёл целый спектр экспериментов, то в чём же причина того, что экспериментальный метод уже тогда не стал основополагающим в науке? Следует признать, что далеко не все эксперименты греческих врачей были настолько успешными. Зачастую, особенно когда дело касалось более сложных проблем — например, «субстанций», из которых состоит тело человека, они прибегали к «экспериментам», которые формально и можно считать таковыми, но по современным меркам они просто абсурдным. Например, один из авторов гиппократова корпуса пытается «доказать» свою теорию о причинах женских болезней с помощью эксперимента над куском ткани: «у женщины мышцы более рыхлые и более мягкие, чем у мужчины, а раз это так, тело женщины тянет из живота жидкость быстрее и больше, чем тело мужчины. Действительно, если кто положит сверх воды или даже во влажное место на два дня и две ночи очищенную шерсть и платье чистое из плотной ткани, весящее точно столько же, как и шерсть, то, вынув их, он найдет на весах, что шерсть сделалась гораздо тяжелее, чем платье; это происходит таким образом: вода, находящаяся в сосуде с широким отверстием, беспрестанно испаряется кверху, и шерсть, будучи редкой и мягкой, получает более испарения, а платье, плотное и густое, оказывается наполненным, получив не особенно много»65. В этом примере типичные проблемы античного научного эксперимента предстают особенно ясно. Здесь он не является инструментом открытия, не является даже в подлинном смысле эпистемологическим явлением — это скорее риторический прием, нежели научный процесс. Исследователь придерживается выбранной им теории и пытается сформулировать её доказательства, прибегая порой к весьма натянутым аналогиям. В том же, что касается физических наук, наиболее очевидно — механики, греки либо не экспериментировали вовсе, либо их эксперименты были настолько несовершенны, что не несли никакого положительного содержания. Наиболее же удачные эксперименты, как видно из примеров этой главы, совершались в основном в сфере анатомии и биологии — то есть там, где это есть непосредственная возможность взаимодействия с объектом исследования, «вмешательство» в природу — будь то вскрытие эмбрионов животных или вивисекция осужденных преступников. Одной из причин такого подхода к эксперименту, по мнению Х. Гомперца66, является отношение к самой теории. Греки далеко не всегда были уверены в том, что факты могут подтверждать теорию в большей или меньшей степени, так как теория существовала для них только как единое целое — поэтому если какой-то факт хотя бы частично «подтверждал» теорию, или один из фактов, её составляющих, он признавался аргументом в пользу теории как таковой. Например, Ксенофан, согласно Ипполиту, говорил, что «земля смешивается с морем и со временем растворяется в воде, утверждая, что у него есть следующие доказательства: в глубине материка и в горах находят раковины. В Сиракузах, по его словам, был найден в каменоломнях отпечаток рыбы и тюленей, на Паросе — отпечаток лавра в толще камня, а на Мальте — плоские отпечатки всех морских существ. Эти [отпечатки], по его словам, образовались в древности, когда все обратилось в жидкую грязь, а отпечаток на грязи засох. Все люди истребляются, всякий раз как земля, погрузившись в море, становится грязью, а потом снова начинают рождаться. И такое основание бывает во всех мирах»67. То есть, Ксенофан интерпретирует в общем-то верный факт (отпечатки морских существ в глубине материка означают, что когда-то там было море), как доказательство того, что Земля регулярно обращается в грязь, давая этим начало новой жизни. Согласно Сенеке, другой греческий философ объясняет с помощью повседневного опыта свою теорию происхождения землетрясений: «в доказательство того, что именно вода повинна в землетрясениях, Фалес приводит то обстоятельство, что при всяком более или менее крупном землетрясении на поверхность вырываются новые источники, как это случается и при кораблекрушениях; когда судно накренится и ляжет на бок, оно зачерпывает воду, и если груза на борту слишком много, вода бьет вверх и заливает корабль, а если нет — все равно поднимается значительно выше обычного уровня и справа и слева»68 69. Снова повседневный эмпирический опыт становится аргументом для предельно широкого теоретического тезиса. Может показаться, что отсылка к эмпирии в данном случае предстает не столько эпистемологическим, сколько риторическим приемом. Там, где просто утверждение теории предстаёт по какой причине недостаточным, эмпирический аргумент приводится в доказательство тезиса, часто с вводными словами «и в 70 самом деле, ...». Даже весьма практически ориентированные исследователи, например, Гален, не брезгуют прибегать к риторическим приемам. Л. Тотелин в своём исследовании авторских стратегий Галена рассматривает его методы апроприации опыта предшественников с помощью риторики. Гален приводит результаты исследований других врачей в качестве аргумента в пользу эффективности своих рецептов. Тотелин отмечает, что «сам Гален не был эмпириком, но он неоднократно отмечал, что в области фармакологии, один частный тип опыта, компетентный опыт (diorismene peira), обретает приоритет над логическим рассуждением в получении фармакологического знания»70. Греческая наука всегда брала начало в умозрительной теории, и лишь затем обращалась к эмпирии. К. Поппер особо подчеркивает, что эпистемология греков никогда не начиналась с наблюдения, однако в той или иной степени была «стимулирована эмпирической аналогией» — как, например, в случае с теорией землетрясений Фалеса. Фон Штаден отмечает71 также своеобразное внутреннее противоречие, характерное для античной науки: популярность философии эмпиризма растет, а частота появления продуктивных научных экспериментов падает. На первый взгляд кажется, что это нелогично: ведь кто, если не эмпирики, с их стремлением к чувственному опыту, должны были оценить эпистемологические возможности эксперимента. Чтобы объяснить это несоответствие, фон Штаден пытается подробнее разобраться с теорией познания греческих эмпириков, местом в ней эксперимента и понятием nsipa. Эмпирики использовали следующую схему устройства «искусства медицины» (xsxyn iaxpiKq). Одним из трёх её оснований была собственно эмпирия, совокупный личный опыт видимого, без применения разума (логоса). Однако к эмпирии ведет промежуточный шаг — nsipa, совокупность ощущений во времени. «Пейра», в свою очередь, состоит из трёх элементов: непреднамеренного опыта, преднамеренного или произвольного опыта, и «имитирующего опыта». Непреднамеренный опыт делится на случайный и естественный и мало подходит для экспериментирования — в первом случае речь идёт о знании, полученном по непреднамеренному стечению обстоятельств (Гален приводит пример человека, страдающего головной болью и случайно рассекающего себе лоб об камень, в следствие чего головная боль проходит и человек приходит к выводу о пользе кровопускания), во втором — то же самое, но без участия внешних факторов (как если бы у того же самого человека просто пошла кровь из носа). Оба этих вида опыта, вполне очевидно, не подразумевают эксперимента в принципе. Преднамеренный опыт (анхоа%е5ю
<< | >>
Источник: БИРГЕР ПАВЕЛ АРКАДЬЕВИЧ. ПРОБЛЕМА НАУЧНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА В ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ. 2015

Еще по теме 1.1. Эксперимент в античной науке:

  1. 86. ФИЛОСОФИЯ НАУКИ
  2. НАУКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ. ЭТИКА НАУКИ
  3. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ РОЛЬ ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ НАУКИ В ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ А.А. Спектор
  4. § 5. Методы дошкольной олигофренопедагогики как науки
  5. Физический эксперимент и естественная наука как специфические сочетания математизированной натурфилософии и технических операций
  6. Различие «фундаментальной» и «прикладной» науки
  7. НАУКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ
  8. Вводная глава НАУКА» ЧЕЛОВЕК. ОБЩЕСТВО
  9. § 2. Феномен науки и современная цивилизация
  10. § 5. Эволюция науки как познавательной деятельности и социальной системы в истории европейской культуры
  11. § 2. Взаимосвязь искусственного и естественного в научном эксперименте и инженерной деятельности
  12. 1.4. К ВОПРОСУ О НАУЧНОЙ КАРТИНЕ МИРА И МЕТОДАХ НАУКИ
  13. Глава 15 ОТ КОЛДОВСТВА К НАУКЕ
  14. 2.1 Науковедение и наука
  15. Характерные черты постнеклассической науки (70-е годы XX - начало XXI века)