<<
>>

4.1. Философская рефлексия современной науки

Наука — это всегда взаимодействие субъекта познания (учёного, научного коллектива, научного сообщества, лабораторного коллектива) и окружающего его мира или определенной его части — то есть объекта.
Однако науку, сопутствующую ей научную рефлексию, философско-научные дисциплины, методологию в целом никогда практически не интересовала специфика субъекта науки. Начиная с Нового времени, главный предмет интереса представлял метод, с помощью которого возможно получить объективное знание, вопрос о том, что есть объективное знание и как оно возможно, как таковое. Так, Бэкон своём «Новом органоне» развивает методы познания, рассматривает виды индукции, описывает правильную практику мысли, необходимую для получения объективного знания. И, конечно же, приводит критику знаменитых «идолов». На первый взгляд может показаться, что вот это и есть проблематика субъекта. Однако «идолы» и практики избавления от них не имеют никакого отношения к антропологическому субъекту. Бэкону чужда антропологическая проблематика. Да, нас интересуют эти идолы, заблуждения, но лишь постольку, поскольку так вышло, что человек занимается наукой, «по совпадению». Цель бэконовского метода — идеальный субъект (хотя, разумеется, у него трансцендентального субъекта можно увидеть только в тенденции), который по определению не живой человек. И хотя в конкретном случае познания «носителем» идеальной универсальной субъективности выступает человек, учёный, в гносеологическом плане такого рода субъект предшествует миру, и антропологическому субъекту в частности. Это не поиск антропологического в субъекте науки, наоборот, это целенаправленное методическое изживание из субъекта всего антропологического, человеческого. В том же направлении развивается и мысль Декарта. Несовершенство человеческих органов чувств, которые могут обманывать, предлагается нивелировать с помощью абсолютных, математических способов познания, отказавшись от чувственности как критерия достоверности.
Декартовское cogito — совершенно и бесчеловечно; в нём нет места частностям и партикулярностям. В классической науке объективность сугубо антиантропологична. Эксперимент же всегда проводится конкретным человеком (группой людей), в отдельно взятой точке времени и пространства, это процесс предельно конкретизированный в своей ограниченности, и это становится очевидным только в современной науке. Двадцатый век увидел расцвет исследований, посвящённых социологической и антропологической проблематизации и тематизации науки. Проводится множество разноплановых исследований научных институтов и учёных. Причём предметом оказываются по преимуществу учёные именно как конкретные люди. Проводятся исследования гендерной специфики в научном дискурсе, лабораторных практик, полевых исследований, взаимодействия научных поколений, научной коммуникации, даже практик написания заявок на научные гранты и составления презентаций — всё то, что принято называть Science Studies, сродни популярным Social Studies, Cultural Studies и проч. При этом в большой части случаев антропологические исследования обходят стороной эпистемологическую проблематику. И хотя отношение к эпистемологии науки разнится от вполне безобидного «не является основным предметом исследования» до полного отрицания особого статуса объективного научного знания и низведения его, например, до производства консенсуса в среде учёных, объективность как таковая обычно остаётся не тематизированной. Такое положение дел является неудовлетворительным. Отказ от эпистемологической ценности, конструктивизм, крайние степени эпистемологического релятивизма представляются не слишком справедливыми по отношению к достижениям науки. Но и игнорировать антропологическую проблематику, как это свойственно классической науке, — тоже сродни «зарыванию головы в песок». Необходимо установить диалог между антропологией и эпистемологией, и этот диалог возможен, как показывает практика науковедения: “эпистемолог отнюдь не против разработок в духе культурологического и натуралистического подходов.
Но он полагает, что их результаты должны обязательно сочетаться с результатами, полученными в рамках эпистемологического анализа знания. Для него ясно, что эти направления в исследовании науки могут развиваться параллельно, независимо друг от друга; но без сочетания полученных с их помощью результатов постичь природу научного знания невозможно”123. Важно обратить внимание, что субъект науки проблематизируется именно в современной науке. Но и объект современной науки невозможно понять безотносительно субъекта, причём субъекта не трансцендентального, а эмпирического. Антропологическая и эпистемологическая проблематики науки являют собой диалектику, взаимопорождающую структуру. Научный эксперимент как необходимый элемент исследования также попадает в поле философской рефлексии науки, антропологического и эпистемологического характера в том специфическом ключе, что и наука в целом. Научный эксперимент всегда рождается при столкновении субъекта и объекта, человека и природы, но лишь современная наука начинает по-настоящему рефлексировать о субъекте, а не только об объекте. Поэтому, чтобы понять проблематику современного эксперимента, необходимо понять проблематику также и субъекта. В науке Нового времени господствует классический тип рациональности, для которого характерно дистанцирование разума от вещей, его суверенность, при этом из научного познания с целью достижения «объективного» знания исключается всё, что относится к субъекту познания и его научной деятельности. Классическая рациональность постулирует существование мира самого по себе, с присущими ему объективными законами; в таком случае цель науки — как можно точнее «раскрыть» эти законы, не привнося в них ничего субъективного. Наука производит «перекрестный допрос именем априорных принципов»124. Классическая научная рациональность создаёт некую, по выражению М. К. Мамардашвили, «онтологию ума», ума, наблюдающего физические тела. Само понятие физического тела, ключевое для классической науки, подразумевает существование его в пространстве, его пространственную развёрнутость, то есть возможность наблюдать его целиком, и на основании этого наблюдения характеризовать его.
Это приводит к отождествлению «объективного» и «пространственного», и, как следствие, восходящее ещё к Декарту отождествление материальности и пространственности. Отсюда следует исключение из материального всего, что имеет психическое измерение, поэтому материальное всегда есть поддающееся внешнему, и только внешнему наблюдению — фактически, Декартовское дихотомическое деление на res extensa и res cogitans. В классической философии внешнее наблюдение производит декартовское cogito. Оно рефлексивно, то есть сознание сознаёт, что оно сознаёт. Такой рефлексивный характер cogito предполагает, что «события в мире, наблюдаемые субъектом (любым субъектом — человеческим или каким-нибудь иным, но удовлетворяющим своей формальной тождественностью и постоянством определению сознания и не производящим никаких изменений в действиях мира), происходят в мире как бы дважды — один раз стихийно и спонтанно, наблюдаясь в своих воздействиях на человеческое или какое-либо иное чувствующее и сознающее устройство, а затем повторяясь в качестве сознательно контролируемых, воспроизводимых и конструктивных»125. Таким образом, явления мира повторяются в некоем «пространстве наблюдения». Это возможно только при условии непрерывности этого пространства, то есть непрерывности опыта, сознания. Классический рационализм требует универсального субъекта, такого субъекта, который мог бы обеспечить непрерывный перенос знания без потерь из одной точки в другую: предполагается, что есть некоторое «одно сознание», и в какой точке пространства не находился бы наблюдатель, он может воспроизвести любое знание в любом месте, получит те же результаты эксперимента, и т.д. Декартовские врожденные идеи или кантовские априорные формы чувственности и категории мышления являются структурами, позволяющими говорить об универсальном субъекте. Они не локальны, не принадлежат никакому конкретному сознанию и благодаря этому позволяют обосновывать непрерывность опыта. Другой необходимый для классической науки момент — это инстантизм126: как только нечто воздействовало на чувства (или на их расширение в виде измерительного прибора), оно считается воспринятым (здесь возможна дальнейшая нейрофизиологическая редукция, например, можно считать, что информация поступает по зрительному нерву, затем по синапсам, аксонам и нейронам в коре головного и мозга и т.п., однако, сам момент перехода данных в сознание внутри этой парадигмы невычислим и мгновенен).
Точно так же это значит, что любое знание в любой другой точке мира и в любое другое время возможно передать любому другому человеку, больше того, любой другой может прийти к этому же самому знанию, повторив последовательность действий. Эти аксиомы объективности, непрерывности опыта, пространства и времени, внешней данности, моментальности являются неотъемлемыми свойствами классической научной рациональности и определяют единственно возможного субъекта классической науки — трансцендентального. Трансцендентальный субъект как основание классической науки лишается всех антропологических характеристик, кроме одной: способности познания. Можно сказать, он их никогда и не имел. Это просто совпадение, что человек занимается наукой — лишь постольку, поскольку он причастен внеантропологической сущности — божественному интеллекту в случае Декарта, априорным формам чувственности в случае Канта (который, как известно, считал, что любые мыслящие существа будут мыслить, как и люди, или, точнее, люди мыслят, как любые мыслящие существа). Классическая рациональность считает миропорядок не зависящим от субъекта познания. Описание всегда объективно лишь настолько, насколько наблюдатель исключён из него, и насколько оно «произведено из точки, лежащей de jure вне мира, т.е. с божественной точки зрения, с самого начала доступной человеческой душе, сотворенной по образу бога. Таким образом, классическая наука по-прежнему претендует на открытие единственной истины о мире, одного языка, который даст нам ключ ко всей природе»127. Для классической науки язык природы равен языку математики, он логичен, естественен, и, главное, единственен — потому позволяет допустить, что конкретный эксперимент в конкретном месте, если он соответствует правилам математики и критериям объективности, будет репрезентативен для всего мира в целом. Она прослеживает взаимосвязи уже готового бытия, воспроизводит внешнюю данность фундаментального знания. «Принятие пространства как атрибута Бога и как универсального места хранения или вместилища всего — это средство, и притом единственное, избежать бесконечности, т.е.
самодостаточности, материи и спасти саму концепцию творения»128. Знаменитый мысленный эксперимент физика и математика Лапласа — если некое существо будет знать положение и скорость каждой частицы во вселенной в данный момент времени, оно будет способно «предсказать» эволюцию вселенной и реконструировать прошедшие события. Демон, то есть вымышленное, но подобное нам существо, отличающееся от человека лишь отсутствием предела физических возможностей — трансцендентальный субъект! — был для науки настоящим «демоном», ведь его существование зависит от детерминистических законов, регулирующих поведение системы. С непрерывностью пространства эксперимента связан и другой, один из наиболее фундаментальных принципов классической науки — обратимость. В классической динамике возможно поставить перед переменной знак «минус», и обратить вспять движение системы, сохранив все данные, то есть фактически совершить обратную эволюцию во времени. Всё может быть задано изначально и всё может быть обращено вспять. Мир классической науки — вечный двигатель, он комфортабелен, полон, и внутренне непротиворечив. «Ньютоновская наука претендовала на создание картины мира, которая была бы универсальной, детерминистической и объективной, поскольку не содержала ссылки на наблюдателя, полной, поскольку достигнутый уровень описания позволял избежать “оков” времени»129. Рефлексия современной науки в её многообразии, разумеется, не ограничивается понимаем её лишь как методологии познания. В настоящий момент наука является одной из самых фундаментальных и важных сторон деятельности человечества, как по количеству человеческих и экономических ресурсов, направляемых на неё, так и по эффекту на повседневную жизнь людей. Поэтому нельзя рассматривать современную науку как нечто оторванное от реальности, понятой, как деятельность субъектов; насколько развитие науки руководствуется внутренней необходимостью, настолько же и внешними по отношению к непосредственному знанию факторами. Современная наука требует огромных денежных вложений, как очевидных, — покупки приборов, лабораторий, оплаты труда исследователей — так и косвенных — обучение будущих учёных, поддержание авторитета науки в обществе для притока новых умов, даже своего рода «реклама» науки (выставки, научно-популярные передачи, и т.п.). В глазах современного исследователя науки её субъект конкретен и историчен. Современный учёный как субъект науки подвержен влиянию огромного количества антропологических факторов: научной моды, финансирования, статуса текущих исследований, научного сообщества, даже географического положения. Субъекта современной науки уже невозможно рассматривать в качестве трансцендентального, ибо он проблематичен. Как будет показано далее, это не просто совпадение, а необходимость, следующая из специфики понимания современной науки. Понятие современности и модерности можно принципиально разводить. «Современное» это «со-временное», то есть происходящее в тех же временных рамках, что и бытие употребляющего это понятие, современность расположена «в календаре, где ей предшествует некая досовременность, более или менее наивная или же архаическая эпоха, а за ней следует загадочная и тревожащая постсовременностью эпоха постмодерна»130. Современность сугубо темпоральна. Современная наука — это исследования в области синергетики, клонирования, изучения стволовых клеток, эксперименты, проходящие в CERN на Большом адронном коллайдере. Современная наука — это наука сегодняшнего дня, охватывающая события, которые происходят «сейчас», при том, что временные рамки этого «сейчас» остаются неопределенными. Под наукой в смысле contemporary science обычно понимается «текущая» наука, наука со-временная, начиная примерно с 70-х годов XX века, то есть с момента упрочнения в науке идей системности и саморазвития131. Для современной науки характерны такие черты как ориентированность на комплексные исследовательские программы, сильные междисциплинарные связи, исследование сложных, открытых и саморазвивающихся систем, внедрение принципов исторической реконструкции не только в гуманитарные, но и в естественные науки (в сами науки или в исследования феномена науки?) изучение человекоразмерных объектов, использование сложнейших средств хранения и обработки информации. Современную научную картину мира также называют эволюционносинергетической. Теории самоорганизации, теории информации, теории систем принимают в последней трети XX века статус общенаучных. Эволюционносинергетическая научная картина мира заменяет классическую парадигму детерминизма Лапласа. Физика рассматривается с точки зрения принципа развития, и это развитие, во-первых, нелинейно, во-вторых, необратимо — сам момент вмешательства в систему для её измерения необратимо изменяет систему. Вселенная предстает как развивающаяся целостность. Идеи развития и системности, возрастания сложности становятся главенствующими парадигмами, признается историчность и изменчивость предметных областей большинства сфер науки. Современная наука становится человекоразмерной, и антропный принцип занимает всё более важное место — отсюда возрастающая значимость вопросов научной ответственности и границ деятельности человека, а также развитие теории устойчивого развития, согласно которой существует коэволюция человека и природы. Идеи развития проникают в естествознание так же благодаря развитию теорий самоорганизации сложных систем132. Модерностью можно — и мы будем называть — установку, критическую позицию, состояние неопределенности, нахождения на грани, неустойчивости, нехватки: «Современность, какой бы эпохой она ни датировалась, всегда идет рука об руку с потрясением основ веры и открытием присущего реальности недостатка реальности, открытием, связанным с изобретением других реальностей»133. Для модерности «высокая ценность настоящего неотделима от стремления представить его иным, чем оно есть, преобразовать его, причем не разрушая, а схватывая его таким, как оно есть ... современный человек — это не тот, кто отправляется открывать самого себя, свои тайны или свою скрытую истину; это тот, кто стремится изобрести себя»134. Модерность есть свободный, осознанный выбор, способ действовать и мыслить. «Модерн больше не может и не хочет формировать свои ориентиры и критерии по образцу какой-либо другой эпохи, он должен черпать свою нормативность из самого себя. Модерн видит себя однозначно самоотнесенным»135. Модерность подразумевает осознание дисконтинуальности времени, «чувство новизны, головокружение от происходящего»136. Это разрыв со традицией. Модерный субъект — субъект становящийся, осознающий свою протяженность, производящий сам себя. «Так как новый мир, мир модерна отличается от старого тем, что открывает себя будущему, то в каждом моменте современности, порождающей новое из себя самой, повторяется и приобретает характер непрерывности процесс зарождения новой эпохи заново»137. Модерность — это ситуация проблематичности, требующая перестройки устойчивых структур понимания. «Современное или проблематичное будет выступать тогда перед нами как нечто, что мы не можем освоить и понять, приводя в действие умения, которые у нас уже есть»138. Модерность требует усилия, но усилия не только над объектом, а над самим субъектом, над тем, как он понимает реальность и самого себя. И поэтому хотя проект модерна как таковой принято отсчитывать с XVIII века, модерной наука становится позже. До-эйнштейновская наука открывала «книгу природы», руководствуясь устоявшимися концепциями науки, как знания о том, как мир устроен на самом деле. Классическая наука требует от учёного новых идей, переосмысления предыдущего научного опыта, отказа от одной теории в пользу другой, более совершенной, но она не требует форматирования оснований мышления. Подлинно модерная наука “требует покинуть ту почву, на которой покоилась прежняя наука, и в известном смысле совершить прыжок в пустоту”139. В этом смысле подлинно модерной наукой выступает наука со времени формулировки Альбертом Эйнштейном теории относительности. Это действительно был акт создания новой физической реальности. Отказавшись от фундаментального для классической физики понятия одновременности, Эйнштейн создаёт новый мир, пространственно-временной континуум, где время является лишь ещё одной координатой (то есть изменяет саму Декартову систему координат, фактически само основание не только новоевропейской науки, новоевропейской ментальности). Отныне — время есть лишь то, что показывают часы. Создание новой физической реальности будет продолжено Вернером Г ейзенбергом, Нильсом Бором, Эрвином Шрёдингером, Максом Планком. Конечно, модерность присутствует не только в нашей современности, и текущая современность не всегда обладает характеристиками модерна. Знаменитый «коперниканский переворот» в астрономии был, в сущности, актом модерна. Важно понимать, что невозможно строго провести разграничение между современной наукой и модерной. Современная наука может находиться или не находится в ситуации модерна. Одна из ключевых идей современной науки — принцип дополнительности — в то же время является существенным свойством модерности. Современность и модерность не опровергают друг друга, они дополняют друг друга. Современность невозможна без модерна; но и модерн всегда опирается на современность. Чтобы изобрести новую реальность, необходимо произвести рефлексию существующей. В каком-то смысле в ситуации модерности можно говорить о повсеместном принципе дополнительности140 охватывающем современную науку как таковую. Экспериментальное подтверждение, как и фальсификация теории, зачастую становится чрезвычайно сложной или вообще невозможной на данном этапе развития технических возможностей науки, всё большее значение принимают математическая экстраполяция и такие универсалии как внутренняя непротиворечивость. Эта ситуация особенно видна в космологии и в фундаментальной физике (хотя столь же часта и в гуманитарных науках). Предполагается, что космология должна основываться на теории квантовой гравитации — однако её пока не существует. Космологам приходится «довольствоваться» насколько можно более непротиворечивым объединением квантовой и релятивистской теорий, однако это вызывает, разумеется, парадоксы и сложности. Общая теория относительности описывает гравитационные взаимодействия, которые происходят в макромасштабах — в масштабах искривления пространства-времени, а квантовая теория — в микромасштабах, масштабах ядерного взаимодействия. Они несовместимы; но эта несовместимость не играет роли из-за разности масштабов, это два дополнительных объяснения реальности. Однако в ситуации сингулярности — то есть в точке, где кривизна пространства- времени становится бесконечной (например, момент так называемого Большого взрыва) — эти масштабы сравниваются и необходима теория, которая могла бы сделать их совместимыми. Для этого и необходима квантовая теория гравитации. К сожалению, квантовой теории гравитации пока не существует, и проблему приходится решать другими способами. Например, сейчас в физике известно пять основных теорий суперструн и теория супергравитации. Эти теории отличаются в некоторых существенных аспектах, тем не менее, все они объединены целой сетью взаимозависимых соотношений. Предположительно, их можно будет объединить в одну теорию (условно называемую M-теорией), однако сейчас каждая из них может используется с определенной целью. «Все пять теорий суперструн описывают одну и ту же физическую реальность, и они к тому же эквивалентны супергравитации. Нельзя говорить, что суперструны фундаметальнее супергравитации и наоборот. Скорее, они являются разными представлениями одной и той же фундаментальной теории, и каждый подход удобен для работы со своим классом задач. Поскольку теории струн не содержат бесконечностей, они хорошо подходят для расчета того, что случается, когда несколько высокоэнергетических частиц сталкиваются и рассеиваются друг на друге. Однако они не слишком полезны для описания того, как энергия очень большого числа частиц искривляет Вселенную или образует связанное состояние, подобное чёрной дыре. В таких ситуациях требуется супергравитация, которая в основе представляет собой эйнштейновскую теорию искривленного пространства с некоторыми дополнительными типами материи»141. Таким образом, пока не решена одна из ключевых проблем современной физики — проблема сингулярности, «всё, что можно сделать, — это находить математические модели, описывающие Вселенную, в которой мы живем»142. В целом можно говорить о недостатке концептуальных средств для адекватного описания современной космологии, до тех пор, пока не появится новая фундаментальная теория, которая сможет дать язык для более адекватного описания реальности. На данный момент «критериями отбора являются уже не эксперимент и тестирование, а только логические требования, такие как непротиворечивость, а также эстетические критерии, такие как простота и 147 элегантность» . Задача научной теории — объяснять факты. Классическая корреспондентная теория истины гласит, что истинность есть соответствие действительному положению вещей. Прагматическая теория истины гласит, что истинность теории подтверждается её функционированием. Птолемеевская астрономия просуществовала много веков, потому что с её помощью возможно было эффективно предсказывать положения небесных тел, в то время как гелиоцентрическая система существовала еще со времен Древней Г реции. Однако птолемеевская система требовала слишком большого количества расчётов, система циклов и эпициклов была слишком сложной, хотя и давала верные результаты. Ньютоновская механика позволяет делать еще более точные астрономические расчёты с меньшими затратами. Она вообще позволяет с высокой степенью точностью рассчитывать движения физических тел. Однако дело не только в успешности, ведь рассчитать движения планет можно и с помощью птолемеевской системы. Здесь можно вспомнить правило Декарта: из множества вариантов объяснения следует выбрать то, что проще. Ньютоновская динамика действительно проще: она сводит движения тел к одному принципу сил гравитации, «сила равна произведению массы на ускорение». В своей теории относительности Эйнштейн делает нечто подобное. Сложную систему взаимодействий он сводит к одному принципу пространства-времени. В такой системе не существенен вопрос о том, что такое время, для кого оно существует. «Время — это то, что показывают часы» — к такой просто фразе можно свести. Такое кардинальное упрощение классического понимания времени (Кантовского) являлось своего рода отказом от привычных, работающих отношений в физике, но оно доказало свою эффективность. «Так, например, в случае астрономии Коперника дело сводилось не только к выбору между более простой и более сложной теорией движения небесных тел: речь шла о выборе между физикой 143 Аристотеля, представлявшейся более простой, и другой физикой, казавшейся более сложной; о выборе между доверием к чувственному представлению (последовательным проводником этой точки зрения был Бэкон) и отказом от такого доверия в пользу чистого теоретизирования»144. Но как в таком случае вообще современная наука соотносится с реальностью? Не может ли оказаться так, что её ценность лишь эвристическую, являясь, по большому счёту, всего лишь игрой ума? Как видно, объективность в современной науке далеко не так очевидна, как в классической. Понимание объективности как независимости от предмета познания уже невозможно. Причём это остро видно как в гуманитарных, социальных, так и в физических науках. Введение принципов саморазвития, исследования человекоразмерных систем, невозможность полностью адекватного представления объектов микромира макроскопическими средствами — лишь одни из примеров, когда объективность в традиционном понимании становится проблематичной. Однако объективность остается одной из важнейших научных универсалий и критерием научности знания. В гуманитарных науках вопрос объективности научного знания стоит весьма очевидно. Если рассматривать предмет исследования гуманитарных наук как человеческую деятельность и её результаты, то мы получаем неминуемо рекурсивное определение. Исследование человеческой деятельности является деятельностью человека, и отделить субъект от объекта в данном случае невозможно. Если же таковое отделение произвести возможно, то такую науку нельзя считать в полном смысле гуманитарной. Если же отталкиваться от субъекта познания в гуманитарных науках, то гуманитарное знание рассматривается как самопознание; в таком случае субъект и объект не только сложно разделимы, но, возможно, являются одной и той же сущностью. Если рассматривать объективность лишь как независимость субъекта познания от объекта познания, то статус гуманитарных наук становится весьма проблематичен. Вопрос об объективности, однако, остро встаёт и в современных естественных науках. Если с классической точки зрения, существует единственное объективное описание системы такой, как она есть, и не важно, какой выбран способ наблюдения, то современная же наука — например, одна из важнейших естественно-научных теорий XX века, квантовая теория — понимает объективное знание как результат осознанной деятельности субъекта познания, так как «ответы природы на наши вопросы определяются не только устройством самой природы, но и способом нашей постановки вопросов»145. В квантовой системе измерительное устройство и измеряемое явление является единым целым, включая взаимодействие в процессе измерения. Соответственно и результат измерения — численные значения — зависят от того, какой вопрос «задаётся» системе. В квантовой механике невозможен трансцендентальный субъект — только конкретный субъект, так как измерение системы существенно только относительно конкретной экспериментальной ситуации. И тем не менее, несмотря на проблематичность, объективность даже в современной науке остаётся одним из ключевых понятий. И хотя в современной научной парадигме невозможно говорить о независимости объекта от наблюдателя и средств наблюдения, наука, так или иначе, стремится к объективности своих высказываний. Если объективность рассматривать именно в ключе какой бы то ни было независимости от субъекта, то она может принимать оттенок мировоззренческой позиции, характеризующейся свободой от оценочности, непредвзятостью, нейтральностью научного познания по отношению к социальным, политическим, моральным и прочим предпосылкам познающего субъекта. В парадигме постнеклассической научной рациональности такая установка на нейтральность вызывает большие сомнения. Когда речь идёт о «человекоразмерных» объектах, о науках, имеющих непосредственное отношение к человеку — социология, нейрофизиология, генетика — учёному необходимо принимать во внимание этическую специфику исследования, соотносить этос науки с общегуманистическими ценностями. «Научное познание, — как справедливо замечает В. С. Степин, — начинает рассматривать в контексте социальных условий его бытия и его социальных последствий как особая часть жизни общества, детерминируемая на каждом этапе своего развития общи состоянием культуры данной исторической эпохи, ее ценностными ориентациями и мировоззренческими установками. Осмысливается историческая изменчивость не только онтологических постулатов, но и самих идеалов и норм познания»146. Так же в современной науке проблематика объективности приобретает зачастую характер проблематики истинности — то есть объективность определяется как соответствие научной теории некой истине мира. Однако в таком случае понятие объективности в определенном смысле подменяется понятием истинности, что не вполне оправдано. Один из подходов к началу разрешения проблемы — это разведение смыслов понятия объективности. Две парадигмы объективности различает Е.А. Мамчур: «В проблеме объективности квантовой механики оказываются слитыми, не расчлененными, две, на самом деле различные, проблемы, связанные с различным пониманием самого термина «объективность». Одна из них — это проблема объектности описания, т.е. описания реальности такой, как она существует сама по себе, без отсылки к наблюдателю. Другая — проблема объективности в смысле адекватности теории действительности, ее истинности»147. Самой характерной проблемой объективности в современной физике является, безусловно, объективность в квантовой теории (и вообще вопрос об объективности описания микромира). Согласно принципу неопределенности Г ейзенберга, невозможно одновременно точно измерить и положение, и импульс частицы. Мы можем точно знать либо импульс, либо координаты частицы. «В отличие от классической физики, где предполагается, что явления существуют до любого акта измерения и открываются в процессе исследования, в квантовом мире, согласно рассматриваемой трактовке, явления создаются самим актом измерения. При этом, от экспериментатора и используемой им аппаратуры зависит, какие именно свойства микрообъекта (волновые или корпускулярные) вызвать к жизни»148. В этом смысле квантово-механическое описание не абсолютно объектно. Оно обладает определенной степенью объектности — в той мере, в какой возможно определение либо импульса, либо положения частицы. Тем не менее, некоторые свойства микрообъектов не зависят от макроприборов, например, спин или заряд — они вполне объектны. Но если рассматривать объективность как идеал знания, соответствующего истинному положению дел, то «можно смело утверждать, что квантовая теория объективна в той же мере, как и классическая физика. В данном отношении при переходе от классической парадигмы к неклассической ничего не изменилось. Идеал объективности знания, в смысле адекватности его положению дел в мире, так же важен и значим в неклассической физике, как и в классической. И там, и здесь (если сделать скидку на историческую ограниченность и относительную истинность теории, обусловленных уровнем существующей системы знаний, экспериментальными возможностями данного периода развития науки и техники т. д.) можно утверждать, что хотя бы относительная истинность теорий достигается»149. Квантовая теория непротиворечива, она согласуется с получаемыми экспериментальными данными, хотя способ проведения эксперимента в квантовой физике и несколько отличается от эксперимента в классической, так как для получения экспериментальных данных об одном объекте необходимо два типа экспериментальных установок и два эксперимента: один для исследования волновой, другой для исследования корпускулярной специфики объекта. Возникает резонный вопрос о статусе физических объектов, в частности объектов микромира, изучаемых квантовой механикой. Существуют ли они «сами по себе»? Квантовая механика должна быть применима, и теоретически это действительно так, и к уровню макромира (хотя в случае макрообъектов ею можно пренебречь и пользоваться уравнениями теории относительности). «Боровский принцип дополнительности является своеобразным проявлением так называемой негативной диалектики, т. е., другими словами, есть своеобразный сигнал или симптом того, что мы выходим при познании микромира за границы применимости макропонятий»150. Таким образом, можно считать, что в современной науке и в современной рациональности изменились каноны объектности описания, но не изменилось стремление к поиску объективного знания в рамках квантовой теории. Постоянно ведутся эксперименты, направленные на подтверждение адекватности описания микромира квантовой теорией. Идеал объективности пока не ставится под сомнение — по крайней мере самими учёными.
<< | >>
Источник: БИРГЕР ПАВЕЛ АРКАДЬЕВИЧ. ПРОБЛЕМА НАУЧНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА В ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ. 2015

Еще по теме 4.1. Философская рефлексия современной науки:

  1. Общая характеристика современной науки
  2. Мир политического как объект политико-философской рефлексии
  3. 9. Шесть «входов» в мир философской рефлексии
  4. Социально-экономические проблемы современной науки
  5. 2. ДИСКУССИОННЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ В СОВРЕМЕННОЙ НАУКЕ О ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ
  6. ФИЛОСОФСКОЕ ЗНАНИЕ КАК ОСНОВА ИННОВАЦИОННЫХ СТРАТЕГИЙ НАУЧНОЙ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИННОВАЦИОННЫЕ СТРАТЕГИИ В СОВРЕМЕННОЙ НАУКЕ И СИСТЕМЕ ОБРАЗОВАНИЯ: МЕХАНИЗМЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ Яскевич Я. С.
  7. ФИЛОСОФСКО-МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЭВОЛЮЦИИ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ И ОБРАЗОВАНИЯ ЦЕННОСТНО-СМЫСЛОВЫЕ РАЗМЕРНОСТИ ОПЫТА И ОБЪЕКТИВНОСТЬ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ Тузова Т.М.
  8. ОБОСНОВАНИЕ ОБЪЕКТИВНОСТИ СОЦИОГУМАНИТАРНОГО ПОЗНАНИЯ КАК ЗАДАЧА ФИЛОСОФСКОЙ РЕФЛЕКСИИ Т.М. Тузова
  9. HI-TECH И ТРАНСФОРМАЦИИ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ: ПРОБЛЕМА ВЗАИМОСВЯЗИ Е.А. Жукова
  10. Этика, духовность и система ценностей современного общества КАК ПРЕДМЕТ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКОЙ РЕФЛЕКСИИ
  11. Терминологические проблемы современной науки о психике В. С. Ивашкин, В. В. Онуфриева (Владимир)
  12. Проблема власти в современной науке
  13. Природа науки и критерии научности
  14. Глобальный эволюционизм - феномен современной науки
  15. Ноосферное знание и новая философия науки
  16. Ноосферные идеи в космизме и в современной науке
  17. § 1. Коммуникация в современной науке
  18. Философские принципы современного познания