<<
>>

Галилей и тирания истины

  Речь, записанная на кассете, для Папской академии в Кракове, Польша. Она претерпела значительные изменения, но я пытался сохранить ее оригинальный стиль. Отредактированная версия речи была опубликована в сборнике «Дело Галилея» [29] под редакцией Дж.
Койна, Л/. Геллера и др.

Уважаемые участники конференции! Прежде всего, позвольте мне принести свои извинения зато, что вместо личного присутствия я был вынужден прислать запись на электронном носителе. Эта запись, которую я сейчас для вас делаю, даст вам представление о моей позиции относительно темы конференции, но, к сожалению, она не сможет ответить на все ваши возражения и вопросы. Причиной моего отсутствия послужила серия происшествий, которые привели к тому, что мне не удалось вовремя получить визу и теперь я сижу здесь, в маленькой комнате, в верхней части огромного здания с видом на Швейцарские Альпы, зеленые холмы и озеро Цюрих. Пейзаж просто потрясающий, но, увы, не видно ни одного человеческого лица — что в об- щем-то оказывается недостатком, когда ты должен произносить речь. Несмотря на это, я надеюсь, что мне удастся

1 ] — 1 soy

сделать мое выступление живым и увлекательным, а также удастся предвидеть, какие части моей лекции вы примете не с улыбкой и не с любопытством, но с неодобрением или недоверием: к этим частям я, разумеется, отнесусь с особенным вниманием.

Второе извинение касается того способа, посредством которого я собираюсь познакомить вас с моей позицией. Что касается меня, то я полагаю, что лучший способ исследования исторического конфликта — это изучение индивидов, которые его породили, анализ их темперамента, интересов, надежд и амбиций, знаний, которые в данный момент находятся в их распоряжении, их социального положения, людей и учреждений, которые пользуются их расположением и которые, в свою очередь, оказывают поддержку им самим, и прочие подобные вещи.

Затем, следовало бы объяснить, как индивиды вступили в борьбу друг с другом и с сопутствующими институтами, как они оценивали этот конфликт и реагировали на него; нужно объяснить, к примеру, как они использовали власть, находящуюся в их распоряжении для сглаживания конфликта и обращения его в свою пользу, нужно объяснить, в каких формах протекал конфликт вследствие социальных и правовых законов того времени, противодействие между законами и темпераментами индивидов — и так далее.

Это, по моему мнению, было бы самым предпочтительным способом представления конфликта, втом числе и конфликта между Галилеем и Церковью, но, увы, осуществить это невозможно. Сам материал чересчур обширен, чтобы рассмотреть его в течение часа, и кроме того, я располагаю лишь небольшой его частью. Поэтому я буду использовать другую процедуру для представления моей позиции: я «поднимусь на более высокий уровень абстракции». Я не буду говорить об индивидах и их характерных особенностях, я буду говорить о традициях. Я представлю конфликт Галилея и Церкви как конфликт традиций и постараюсь показать, что традиция, представляемая Церковью, имеет интересных предшественников в античности и прогрессивных защитников сегодня. Разумеется, разговор о традициях (или парадигмах, или исследовательских программах, или «темах», если использовать понятия из более узких областей, чем обсуждаемая нами) является естественным подходом в истории, социологии и философии. Я использую этот подход только из-за трудностей, упомянутых выше, но не потому, что я являюсь его ревностным сторонником. Поэтому не забывайте, что мы можем претендовать лишь на определенное приближение к реальности.

Традиции, о которых идет речь, касаются положения специалистов в обществе. В более ранних работах я рассматривал две подобные традиции. Согласно одной из них, человек, являющийся экспертом в какой-либо области, обладает полным авторитетом и в том, что касается интерпретации и применения своих взглядов и методов; согласно другой позиции, высказывания экспертов должны быть подчинены суду более высокой инстанции, которая может как состоять из авторитетов высшего ранга (подобный взгляд можно найти у Платона) или из всех жителей полиса (так считал Протагор).

Я полагаю, что оппозиция Галилея и Церкви как раз основывается на противостоянии этих двух взглядов (или традиций). Галилей был экспертом в особой области, включающей в себя математику и астрономию, его считали математиком и философом. Галилей утверждал, что астрономические вопросы должны решаться астрономами. Только «те немногие, кто заслуживает быть отделенными от общей массы, могут постигнуть истинный смысл библейских текстов, касающихся вопросов астрономии», как он писал в письме к Кастелли 14 декабря 1613 года (похожие вещи говорили Коперник до него и Спиноза после него; как показывает Ханс-Дитер Фойгт- лендер [246], этот мотив появился уже в античности). В дополнение ко всему, Галилей выдвигал требование, что астрономическое знание должно становится элементом общего знания в том самом виде, как оно было открыто астрономами. Галилей не просто просил свободы обнародования своих собственных результатов, он хотел сделать это всеобщим требованием. В этом отношении он был таким же напористым и категоричным, как и многие современные пророки науки, — и таким же несведущим. Он принимал как данность, что частные и ограниченные в применении методы астрономии (как и методы физики, которая следовала по пути, намеченному астрономией) гарантировали доступ к Реальности и Истине. Он был классическим представителем первой традиции.

Позиция Церкви, с другой стороны, была очень близка ко второй традиции (в версии Платона, а не Протагора). Астрономическое знание, согласно мнению Церкви, считалось важным, к нему ревностно стремились. Тем не менее модели, которые предлагали астрономы, скажем, для планетарных движений, не могли соответствовать реальности без дополнительных оговорок. Они были плодом конкретных задач и служили лишь определенным целям, а именно предсказанию.

Эта позиция в точности выражена в первом из известнейших писем кардинала Беллармина, известного в Римской Коллегии (Collegio Romano) специалиста по спорным вопросам, адресованных Паоло Антонио Фоскарини, кармели- танскому монаху из Неаполя, который интересовался проблемой истинности коперниканской системы.

Это письмо часто цитируют, но гораздо чаще критикуют, сравнивая его положения с некими абстрактными научными принципами, которым, как считается, подчинена научная практика. На самом же деле, как мы увидим впоследствии, картина в корне меняется, если сравнить сказанное в письме с самой научной практикой. С моей точки зрения, это очень мудрый документ, который содержит разумные предложения касательно места науки в нашей культуре.

Беллармин пишет:

Я полагаю, что Ваше преподобие и господин Галилей поступают осмотрительно, довольствуясь тем, что их утверждения гипотетичны и не претендуют на абсолютную истинность. Утверждать, что выдвинутая гипотеза лучше объясняет движение Земли и неподвижность Солнца и все прочие небесные явления, чем теория эксцентриков и эпициклов, - вполне здравая позиция, позволяющая избежать любого риска. Для математика этого вполне достаточно. Но утверждать, что Солнце действительно находится в центре мироздания, вращаясь вокруг своей оси, и не подвержено круговому движению с востока на запад - очень опасная позиция, которая может не только вызвать негодование философов и богословов, но и, противореча Писанию, подорвать нашу веру.

Выражаясь современным языком, астрономы абсолютно правы, когда говорят, что одна модель имеет предсказательные преимущества относительно другой, но они глубоко заблуждаются, когда утверждают, что образ реальности, который она конструирует, соответствует действительности. Или обобщая: тот факт, что модель работает, сам по себе не означает того, что реальность устроена в соответствии сданной моделью.

Эта разумная идея является неотъемлемой составляющей научной практики. Приблизительность присутствует в науке повсеместно. Всякого рода приближения используются для того, чтобы облегчать вычисления в какой либо ограниченной области. Их свойства симметрии часто отличаются от теории, лежащей в основе. Следовательно, если предполагается, что фундаментальная теория соответствует действительности, то аппроксимации не могут соответствовать ей точно так же.

С другой стороны, теории изначально могут разрабатываться в перспективе более точных, но пока еще неизвестных взглядов. Они могут успешно применяться, но сама цель, ради которых они создавались, накладывает запрет на вынесение каких-либо суждений относительно реального мира. Примером тому могут служить ранняя квантовая теория или ньютоновская теория гравитации, по крайней мере в том смысле, как ее понимал сам Ньютон. Даже формально совершенная теория может оказаться несостоятельной в плане соответствия действительности. Это положение становится очевидным на примере волновой механики Шредингера. Эта логически последовательная, элегантная, легкая в применении теория пользовалась большим успехом. Шредингер полагал, что элементарные частицы имеют волновую природу. В это время Бор и его ученики, опираясь на более богатые данные, показали, что эта интерпретация входит в противоречие со значимыми фактами (существовало два препятствия, а именно так называемая редукция волнового пакета, и кроме того, волновая механика не была инвариантом теории Лоренца). То же самое можно сказать и о лучших теориях современной физики — последний вариант общей теории относительности и общей квантовой механики. По сей день считается, что их объединение невозможно: утверждения одной теории входят в противоречие с утверждениями другой. Можем ли мы после этого утверждать, что мы получаем правильное описание реальности хотя бы посредством одной из них? Пожалуй, нет. Мы можем только сказать, что обе эти теории являются полезными приближениями, но мы не имеем представления, какова та реальность, к описанию которой они приближаются.

Все эти примеры имеют непосредственное отношение к коперниканской теории, непротиворечивость и успешное применение которой рассматривались как свидетельства приближения теоретического описания к реальности как Коперником, так и другими авторами, такими как Ретик и Мэстлин. Но коперниканская теория не была единственно возможной и обобщающей моделью в космологии. Следовательно, ее применимость и непротиворечивость сами по себе не означали соответствия действительности.

Для того чтобы обосновать это положение, необходимо взглянуть на проблему несколько шире.

В современной науке такая «широта» взгляда традиционно считается привилегией физики элементарных частиц. Ученые, работающие в этой области, не отрицают, что химия, биология, реология и другие науки открывают некоторые значимые регулярности, но эти регулярности не являются конечными (далее — неразложимыми) свойствами реальности. Точно так же некоторые биологи с подозрением относятся к ботанике и к наблюдению птиц в естественных условиях, полагая, что только молекулярная биология может дать верное описание жизненных процессов. Здесь можно упомянуть и Эйнштейна, который в поисках пути преодоления научного кризиса первой половины XX века опирался на термодинамику. Во всех перечисленных случаях модели сопоставляются с положениями некоей фундаментальной научной теории, и уже в соответствии с этим можно говорить об их отношении к реальности. Что же играло роль такой базовой теории для Церкви?

Согласно Беллармину, этот базис включал в себя две составляющие: научную (философию и теологию) и религиозную, т.е. веру.

Первая, научная, составляющая содержательно отличалась от современных способов описания реальности (молекулярной биологии, физики элементарных частиц, космологии), но функционально была им тождественна. Под философией прежде всего понималась философия Аристотеля: общая теория изменения и движения, теория (математического и физического) континуума (эта теория рассматривается в главе 8 настоящей книги), теория элементов и рассуждения об устройстве мира. Теология имела тот же самый предмет, что и философия, но рассматривала его не как самодостаточную независимую систему, а как продукт божественного творения. Теология была и остается наукой, причем наукой строгой: теологические сочинения содержат большое количество глав, посвященных научному методу, которых вы никогда не найдете в работах по физике.

Существование второй составляющей подразумевает, что неадекватно интерпретированные результаты, полученные посредством научного метода, могут оскорбить веру человека. Эта составляющая хорошо знакома нам и по сей день. Современные адепты науки часто предупреждают нас о том, что неверное истолкование научных результатов или затруднений в науке может привести к иррационализму и подорвать нашу «священную веру» в разум. В ответ оппоненты редукционизма стараются трактовать научные результаты в ключе, который не угрожает их «священной вере» в единство природы, культур и человеческих индивидов. Разница между современной позицией и позицией Беллар- мина проявляется в двух характерных чертах. Сегодня разного рода веры (в разум, в единство человечества и т.д.) перестали соотноситься с Божественным Создателем; кроме того, в те времена институциональная поддержка этой составляющей была гораздо более сильной, чем поддержка научного разума или антиредукционизма сегодня. Последняя черта относится не только к Церкви, но и к духу той эпохи в целом. Помимо того, не стоит забывать, что многие сегодняшние рационалисты пытаются укрепить веру в разум посредством усиления институтов, которые являются его пристанищем.

Вторая составляющая, как видно из слов Беллармина, предполагает, что вопросы, связанные с фактом и реальностью, зависят от вопроса о ценностях. Эта идея будет далекой и даже отталкивающей для представителей позитивизма, но только потому, что они находятся в плену своих предрассудков. Небольшой экскурс в историю понятия реальности поможет выявить эти предрассудки.

У Гомера сны, деяния богов или иллюзии считались «одинаково реальными» (я заключаю эту фразу в кавычки, поскольку понятие реальности, с которым мы здесь имеем дело, уже предполагает, что не все вещи обладают одинаковой степенью реальности). Между внешней действительностью и искаженной внутренней реальностью человеческих чувств не проводилось никакого различия. Слегка упрощая, мы можем объяснить это не тем, что у человека того времени не было «разума», скорее не существовало особой области субъективного, которая содержала бы явления, отделенные от внешнего мира, и пропускала бы их через свою призму. Впоследствии Анаксимандр стал считать простую субстанцию, апейрон, первоначалом всех процессов, происходящих в мире. Сны, боги, предвидение не нашли пристанища в реальном мире и были из него изгнаны.

Что же случилось сними впоследствии? Их судьба была решена Парменидом, который разделил явления и процессы на два класса: реальные вещи, с одной стороны, и иллюзии — с другой. Реальное теперь конституировалось при помощи новых процедур, которые отличались как от традиционно использовавшихся, так и от естественного (ненаправленного) наблюдения. Иллюзии стали прерогативой заблуждающегося разума (таким образом, стал возникать «разум» — хранилище явлений, которым не находилось места в реальном мире).

То, что одни феномены считались реальными, а другие нереальными, означало всего лишь предпочтение одной традиции другой. Это стало тем более очевидным позднее, когда разгорелся спор между натуралистами и гностиками

о              реальности материи, отголоски которого доходят до нас и сегодня. Одни ученые считают, что им удалось открыть некие конечные, далее — неразложимые, составляющие реальности (элементарные частицы и их поля), другие ставят на первое место наиболее общие закономерности и считают физику высоких энергий лишь более замысловатым и дорогостоящим увлечением, по сути же ничем не отличающимся от коллекционирования марок. Аристотелю удалось очень просто выразить эту мысль, когда он отстаивал реальность не-парменидовых явлений (поскольку они необходимы для жизни в полисе:

Даже если и существует бог, обладающий всеми возможными благами и добродетелями, абсолютно самодостаточный, человек бы никогда не смог даже приблизиться к нему; но мы ищем лишь то, что можем достигнуть (« Н и комахова эти - ка», курсив мой. - П.Ф.).

В своей книге о душе Аристотель говорил, что материалистические, психологические и социологические взгляды на душу служили определенным целям и в своих сферах были вполне оправданными.

Таким образом, соотнося описание реальности с человеческими интересами, Церковь придерживалась вполне разумной позиции; в этом плане она была рациональнее многих современных ученых и философов, которые проводят четкое различие между фактами и ценностями и при- н и мают как дан ность то, что добраться до факта и реал ьно- сти можно, только опираясь на научные методы.

Во времена Галилея Библия была предметом многочисленных дискуссий, она сохраняет этот статус и сегодня. Церковь, будучи единственным хранителем и толкователем Библии, сделала ее граничным критерием реальности174. Даже Ньютон, будучи в оппозиции католицизму, относился к этому очень серьезно. Научное исследование, согласно Ньютону, должно опираться на несколько источников: Дивную Вселенную — Творение Божие, и Слово Божие, т.е. Библию. Библейские сюжеты (например, история Потопа) использовались учеными для подтверждения научных взглядов вплоть до XIX века (катастрофизм).

Церковь не только использовала Библию как граничное условие реальности и истинности, она, втом числе, старалась навязать этот критерий административными методами. Беллармин пишет об этом вполне определенно:

Как вам известно, Тридентский Собор запрещает толкование Евангелий, идущее вразрез с мнением Святых Отцов.

Здесь современный читатель, в особенности либеральный эпистемолог, знакомый с предметом лишь абстрактно, но никогда не видевший науку «в лицо», обязан в отчаянии всплеснуть руками. С его точки зрения, знание не должно иметь ничего общего с административными структурами, и его сердце болит за бедного Галилея, который был вынужден мириться с такой нелепостью. Тем не менее совершенно не очевидно, что современного Галилея ждала бы лучшая участь.

Предположим, к примеру, что он захотел бы проверить эффективность современной научной медицины, используя контрольные группы волонтеров, подвергающихся воздействию соответствующих методов. В этом случае во многих штатах США его бы посетила полиция, как это и случилось с Галилеем.

Предположим, что он говорил бы об Эволюции и Творении как о равнозначных понятиях, представив их как две равноправные точки зрения на происхождение человека. Здесь он нарушает другое правовое ограничение, а именно разделение государства и Церкви, которое налагает стро-

гие правовые и административные ограничения на высказывание, касающиеся знания. Эволюция должна преподноситься как факт или как теория, опирающаяся на факты, в то время как Творение должно рассматриваться как предмет веры (по сути, это разновидность позиции Беллар- мина, который считал обоснование базовых положений прерогативой философии и теологии и отводил науке по преимуществу вспомогательную роль — окончательное подтверждение точки зрения, установленной выше, и полагал, что «реальность» является ценностно нагруженным термином, а вопросы реальности тесно связаны с человеческим фактором).

Наш современный Галилей также обнаружил бы, что одни лишь аргументы редко приводят к принятию идеи и ее финансированию. Идея должна вписываться в доктрину института, который собирается ее разрабатывать, и должна согласовываться с методами исследования, которые там практикуются. И не найдется человека, которого он сможет посвятить в свои догадки и передать свой образ мыслей — найдется масса анонимных коллективов, кишащих безграмотными людьми, которые расценивают свое невежество как норму вещей175. Как может одаренный человек состояться в таких условиях? Это действительно очень сложно. Галилей попытался соединить философию, астрономию, математику и множество других наук, которые наиболее правильно было бы назвать инженерией, в целостную позицию, которая, кроме всего прочего, породила новое отношение к Священному Писанию. Ему было приказано ограничиться математикой. Современный физик или химик, пытаясь осуществить преобразования, к примеру, в медицине или в питании, сталкивается с аналогичными ограничениями. Современный ученый, который публикует свои результаты в газете или обсуждает их в публичном интервью, прежде чем они были представлены на рассмотрение редакционной коллегии специализированного журнала или достаточно авторитетных групп, обвиняется во всех смертных грехах, которые делают его изгоем в научном сообществе на достаточно длительное время.

Разумеется, контроль не является таким жестким и всеохватывающим, как во времена Галилея, но это скорее результат более лояльного отношения к преступлениям в целом (так, воров больше не калечат и не отрубают им руки) и даже не столько результат изменения отношения, сколько понимания сути преступлений как таковых. Административные ограничения, применяемые к современным ученым, несомненно, сравнимы с теми, которые существовали во времена Галилея. Однако, в то время как ограничения, исходившие от Церкви, были сформулированы в виде четких правил, таких, как правила Тридентского Собора, современные ограничения часто лишь подразумеваются и не оговариваются в деталях. Существует много намеков и недомолвок, но нет конкретного кодекса, к которому можно обратиться, критиковать его и улучшать. Вновь повторюсь, что действия Церкви были более прямолинейными, честными и, несомненно, более разумными.

А сейчас мы подошли к очень важному моменту: эта очевидная и разумная преграда для исследования не была непреодолимой. Об этом ясно говорит Беллармин в последней части своего письма:

Если бы существовали неоспоримые доказательства того, что Солнце находится в центре мироздания, а Земля является третьим небом, и что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, мы должны бы были с большой осторожностью толковать те места в Писании, которые, как казалось, говорили об обратном, и скорее были бы вынуждены признать то, что не поняли их, чем объявить ложной точку зрения, истинность которой доказана.

Доктрина Церкви, как утверждает здесь Беллармин, является граничным критерием интерпретации научных взглядов. Но этот критерий не является абсолютным. Научное исследование может сдвинуть эту границу. Однако Беллармин продолжает:

Что касается меня, я не поверю, что существуют такие доказательства, пока не увижу их своими глазами. Если мы предположим, что Солнце является центром мироздания, а Земля - третьим небом, и это [предположение] работаетточ- но так же, как и если бы все было наоборот, но это еще не является доказательством. В ситуации сомнения мы не должны отказываться от того толкования Священных текстов, которое предлагается Святыми Отцами.

Высказанного в последнем предложении мнения сегодня придерживаются все директора средних школ и даже некоторые ректоры университетов — не вводить новой основы образования, пока вы не уверены в том, что она по крайней мере так же хороша, как старая. Это тоже разумная идея. Она призывает нас сделать базовое образование независимым от модных веяний и временных заблуждений. Образование — это не только идеи. Это и учебники, навыки, аппаратура для презентаций, лаборатории, фильмы, слайды, курсы для учителей, компьютерные программы, задачи, экзамены и т.д. Когда оно построено разумно, оно может вбирать в себя модные веяния, заблуждения и альтернативные взгляды и посредством этого проливать свет на научный процесс; несмотря на это, было бы неразумно перестраивать его от начала до конца, как только на горизонте появляется новая интересная точка зрения. Возможно, кого-то бы в такой ситуации одолели сомнения — всегда существовало множество противостоящих друг другу веяний, отступлений, предположений, «дерзких идей». Церковь приняла это к сведению. Прежде чем решиться на перестройку значительной части знания, она должна была заручиться весомыми аргументами.

Возможно ли, что Беллармин просто выигрывал время? Стал бы он сопротивляться, получив ясное и четкое доказательство? Или, еще хуже, быть может, он не знал о существовании доказательства? Этот формальный вопрос, к сожалению, действительно стал вопросом для многих исследователей. Я подойду к проблеме, связанной с ним, посредством другого вопроса: какую бы позицию заняли современные ученые и философы науки, если бы они перенеслись в начало XVII века и были озадачены вопросом, с которым столкнулся Беллармин, а именно: какова ваша позиция по отношению к Копернику?

Разные люди отвечали бы по-разному. В науке, как и во всяком другом предприятии, можно встретить как очень требовательных, так и более толерантных людей. Существуют ученые, которым достаточно неясных намеков, чтобы предугадать успешность теории, но существуют и другие ученые, которые нуждаются в более существенныхдоказа- тельствах. Некоторые удовлетворяются простотой и интеллектуальной гармоничностью, другим необходимо надежное эмпирическое подкрепление. Некоторых ученых пугают противоречия в теории или расхождение теории и эксперимента, другие же считают эти противоречия неотъемлемыми спутниками прогресса. Майкельсон и Резерфорд никогда полностью не принимали теорию относительности, Пуанкаре, Лоренц и Эренфест стали сомневаться в ней после экспериментов Кауфмана, в то время как Планк и Эйнштейн, убежденные ее внутренней элегантностью, были более стойкими в своих взглядах. Зоммерфельд создал позднюю квантовую теорию, которая была очень успешной, столь же внушительную, как и классическая небесная механика, в то время как Борн, несмотря на успех Зоммер- фельда, думал, что тот идет неверным путем. Паули любил смущать своих коллег предположениями, основанными на построениях простых моделей, в то время как они предпочитали обдумывать сложности, связанные с рентгеновскими фотографиями.

Кто знает, что бы сказал каждый из них, если бы оказался на месте Беллармина? Майкельсон, перед лицом астрономических наблюдений Галилея, мог бы указать на их внутреннее несоответствие (планеты повернуты к наблюдателю, звезды отброшены в сторону; на обратной стороне луны видны горы, в то время как ее окружность абсолютно ровная) и вполне возможно, что он бы посмеялся над попыткой получить физическую информацию от такого мало понятного инструмента. И практически все философы науки сегодня согласились бы с Беллармином в том, что позиция Коперника выглядела слабой176. Самый сильный аргумент, выдвигавшийся Коперником, Ретиком и Мэстлином, тот самый аргумент, который убедил Кеплера177, касался гармонии, которую гарантировала точка зрения Коперника: впервые была создана астрономическая система, а не совокупность вычислительных средств. Но этот аргумент, как показывает Шредингер, может ввести в заблуждение: верная интерпретация простой и согласованной точки зрения может в корне отличаться от интерпретации, предложенной после первого поверхностного взгляда на нее.

Галилей понимал это: с чего бы еще понадобилось бы ему придавать такое значение своему «неоспоримому доказательству» — теории приливов и отливов? Кстати говоря, элементы механики, в изобретении которых он преуспел на протяжении своей жизни, оказались неадекватными для доказательства динамики планетарной системы, как ее описывал Коперник. Они доказывали существование круговых орбит, но вводили бессмысленные эпициклы, которые все еще были необходимы для корректных предсказаний и были несовместимы с законами Кеплера, которые Галилей отвергал. Приемлемое решение пришло позже благодаря Ньютону, и даже ему потребовалось божественное вмешательство, чтобы привести планетарную систему в порядок. Кроме того, взгляды Галилея на относительность движения были непоследовательными. Временами он говорил об относительности всех видов движения, в других случаях он вводил импетус, который предполагает устойчивую референциальную систему.

Базовые положения физики Галилея были еще хуже. Аристотель создал общую теорию изменения, движения и континуума. Теория рассматривала передвижение, качественное изменение, возникновение и уничтожение, и она объясняла падение камней так же хорошо, как и передачу информации от учителя к внимательному ученику. Теория передвижения была очень тонкой, из нее следовало, что объект не может двигаться и одновременно занимать определенную позицию. Галилей ограничился лишь передвижением и даже об этом говорил в гораздо более упрощенных понятиях, чем те, которые были уже введены Аристотелем (Аристотель сделал шаг к квантовой теории, которая рассматривает движение как неделимое целое, в то время как Галилей отказался от этого достижения)178. Вполне естественно, что биологи, физиологи (Гарвей!), основатели новой науки об электричестве и бактериологи продолжали использовать взгляды Аристотеля вплоть до конца XVIII века, а в некоторых областях вплоть до XX века (Пригожин мог бы сказать много хорошего об Аристотеле). Ньютон, безусловно рассматривал заметки Аристотеля касательно движения со всей серьезностью, как можно судить по его рукописям. Эйнштейн, с его презрением к «верификации малых эффектов» и его сверхъестественной способностью видеть будущее великолепие в сегодняшнем хаосе, мог бы встать на сторону Коперника, но многие другие физики всплеснули бы в отчаянии руками. Таким образом, точка зрения Беллармина является вполне допустимой.

* * *

Этим я завершу мой краткий обзор тех форм, которые приняли две древние традиции во времена Галилея. Эти традиции касались роли науки в обществе.

Согласно первой традиции, общество должно принимать знание в той его форме, в которой оно преподносится учеными. Эту традицию отстаивал Галилей. Совсем недавно она была использована учеными как основа для «переговоров» с Церковью после того, как венский кардинал предложил тесное сотрудничество179. Это сотрудничество, по словам представителя физиков, означает,

что [научные] понятия не должны быть истолкованы и употреблены в смысле отличном [оттого, который в него вкладывали ученые и], что принципы Церкви должны согласовываться с открытиями естествознания.

Это совпадает с позицией кардинала Роберта Беллар- мина, за исключением того, что теперь знания специалиста в специфической и достаточно узкой области заняли место гораздо более широкой и гуманистической точки зрения католицизма XVII века.

Согласно второй традиции, научное знание очень специфично и представляет собой слишком узкое видение мира, чтобы оно могло быть принято обществом без оговорок. Знание должно быть проверено, его нужно рассматривать с более широкой позиции, которая включает в себя человеческий фактор и те ценности, которые с ним связаны; содержащиеся в нем утверждения о реальности должны быть скорректированы в соответствии с этими ценностями. К примеру, боль, чувство дружбы, страха, счастья и потребность в спасении, как в обыденном смысле, так и в смысле некой трансцендентной сферы бытия, играют большую роль в жизни людей. Поэтому утверждения некоторых физиков, работающих в области элементарных частиц, о том, что им удалось найти конечные составляющие всего существующего, должны быть отвергнуты и замены более «инструменталистской» позицией: эти теории не описывают реальность, они дают предсказания о реальности, которая существует независимо от их усилий.

Во времена Галилея сторонником второй традиции являлась Церковь. Церковь придерживалась ее платонистс- кой версии: более общее знание было знанием специалистов, но в соединении с наиболее человечной книгой, Библией, оно имело и имеет огромные преимущества перед принципами отвлеченного рационализма. Справедливо, конечно, и то, что благородные чувства, присущие знанию этого рода, не всегда превалировали и что некоторые приказы Церкви были просто-напросто упражнениями в проявлении власти. Но лучшие представители Церкви думали по-другому и были в этом смысле достойными предшественниками попыток сдержать тоталитарные и лишенные человечности тенденции современного научного объективизма, посредством элементов, непосредственно взятых из жизни людей и в определенной степени «субъективных».

Также нужно признать, как я уже отмечал, что нарушение эпистемологических правил сегодня нечасто является предметом внимания полиции. Как бы то ни было, закон все равно существует, идея свободного и независимого исследования остается несбыточной мечтой, и присутствие или отсутствие вмешательства полиции не имеет никакого значения для решения главной проблемы, а именно интерпретации научных познавательных утверждений. Как мы уже видели (смотрите небольшую цитату после сноски 179 выше), даже либеральный климат нашего времени не устранил потребности ученых в таком авторитете, которым, само собой, обладал Беллармин, но применял его с большой мудростью и милосердием. Печально, что сегодняшняя Церковь, испуганная вселенским шумом научных волков, предпочитает выть с ними в один голос, вместо того чтобы попытаться привить им хорошие манеры180.

Напоследок скажу несколько слов об утверждении некоторых ученых и философов, что наука не нуждается в контроле, поскольку является в своей основе саморегулирующимся человеческим предприятием. Какие бы ошибки ни совершали ученые, они же сами их и исправляют; они сделают это лучше, чем кто бы то ни было извне, таким образом, они должны быть предоставлены сами себе (за исключением, конечно, неиссякающего потока миллионов, которые им нужны для этих исправлений). Легко показать упущения этой точки зрения.

Разумеется, верно то, что наука в своей основе является человеческим предприятием и что ученый может быть столь же прекрасным и столь же отвратительным, как и любой другой человек. Беда в том, что возрастающая конкуренция в научном сообществе и возрастающее внимание к заявлениям ученых имеют тенденцию порождать эгоизм, заносчивость и презрение к людям — к «толпе», как называл это Галилей, — к тем, кто не может следовать за тонкими измышлениями Благородных умов. Институализация тех материй, которые ранее находились в руках индивидов ил и их небольших групп, также побуждает к оппортунизму и малодушию. Раньше ученые, которые были членами религиозных сообществ, знали, что их достижения значили совсем немного с точки зрения вечности (subspecie aeternitatis). Те современные ученые, которые соединяют в себе научное любопытство с любовью к Природе и другим человеческим существам, в каком-то смысле разделяют такой взгляд на вещи со своими религиозными предшественниками, но их окружают люди с принципиально иными настроениями. Может ли наука исправить отклонения, которые могут возникнуть в таком сложном предприятии, каковым она является?

Разумеется, может: не существует предприятия, которое не было бы саморегулирующимся в определенных пределах и которое нельзя было бы изменить действиями небольшого количества определенных индивидов. Но наука является частью более мощной системы; она является частью города, региона, единой нации. Обусловленные их политической структурой, эти более крупные системы, в свою очередь, могут быть саморегулирующимися. Демократия, в особенности древнегреческая, пребывала в готовности изменять все, что оказывалось в ее сфере, в том числе и излияния экспертов. Но демократии, согласно точке зрения, о которой я сейчас говорю, нет никакого дела до функционирования науки. Почему? Одна причина заключается в том, что эта деятельность слишком сложна, чтобы в ней могли разобраться непрофессионалы. То же самое можно сказать о междисциплинарных исследованиях в науке — такие исследования все еще пользуются поддержкой и одобрением. Многие ученые, отстаивая свои взгляды, используют аргументы, от которых волосы встают дыбом у философов — и тем не менее эти аргументы принимаются, и наука продолжает развиваться на их основании. Кроме того, такие институты, как суд присяжных и гражданские инициативы181, демонстрируют, что обычные люди могут как наставлять, так и быть наставляемыми в неясных делах, и таким образом приобретать знания, которые необходимы для взвешенного суждения. Легализация иглоукалывания в Калифорнии была результатом обучающегося процесса такого рода.

Второй аргумент в защиту автономии науки заключается в том, что наука является «объективной» и поэтому ее нужно отделить от «субъективных» мнений политиков (это старый аргумент, его можно встретить еще у Платона). Но обычные люди (общество, democracy) не могут безоговорочно принять утверждения ученых и философов, в особенности когда эти утверждения затрагивают фундаментальные вопросы; даже последнее утверждение об «объективности» должно быть подвергнуто анализу. Другими словами, общество должно контролировать философский анализ научных положений точно так же, как и финансовый анализ местных и национальных бюджетов. И в этом контроле над анализом ему придется полагаться не только на объективную истину, но и на способ, посредством которого эти истины являются этим людям, т.е. ему придется опираться на субъективные суждения своих членов. Обобщая эту часть аргумента, можно сказать, что наука, в которой действуют механизмы саморегуляции, является частью более обширной системы, которой эти механизмы тоже присущи. В демократическом обществе саморегуляция крупных систем осуществляется на всех уровнях, что означает, что саморегуляция общества пересиливает временные результаты научной саморегуляции.

Саморегуляция включает в себя критику неконтролируемых изменений. Наука уже давно оставила позади качественный мир наших ежедневных впечатлений. Некоторые ученые утверждают, что этот мир не более чем иллюзия и что на самом деле реальность принципиально иная. Они воспринимают человеческие существа в соответствии с этой реальностью и относятся к ним в соответствии с этим. Но люди могут воспротивиться такому отношению. Они могут заявить о себе как о реальности, отличающейся от установленной наукой, и могут решить утвердить и зафиксировать это. Например, они могут зафиксировать качественные аспекты нашего ежедневного опыта и полагать любое отступление от этого стандарта шагом к бесчеловечности. Таким образом, качество нашей жизни определяет, что считается реальным, а что — лишь инструментом предсказания.

Критический энтузиазм, демонстрируемый философами и учеными, о взглядах которых я сейчас говорю, несмотря на то что он разделяется многими интеллектуалами, не является единственным основанием для яркой и плодотворной жизни, и очень сомнительно, может ли он вообще быть каким-либо основанием. Людям необходимы достаточно стабильные условия жизнедеятельности, которые делают их существование осмысленным. Непрекращающийся критицизм, которым якобы характеризуется жизнь ученых, может быть частью жизненной реализации человека, но не ее основанием (так, разумеется, он не может быть основой любви или дружбы). Из этого следует, что ученые могут вносить вклад в культуру, но не могут создавать ее основания — и, будучи скованными и ослепленными своими профессиональными предрассудками, они, разумеется, не могут решать, без участия других людей, какие основания должны принимать остальные. Церкви имеют большие основания для поддержки такого рода взглядов и для их использования как для критики отдельных научных достижений, так и роли науки в культуре в целом. Они должны перебороть свою осторожность (или же это страх?) и возродить гармоничную и тонкую мудрость Роберта Беллармина, подобно тому, как ученые часто черпают вдохновение из взглядов Демокрита, Платона, Аристотеля и их дерзкого святого, Галилея.

Приложение

Ниже следует письмо, которое я написал (на немецком языке) одному из участников дебатов о сегодняшних отношениях между наукой и Католической церковью.

Дорогой отец Руперт!

Я с интересом выслушал ваше выступление в прошлый вторник. Меня очень удивили два момента. Один заключается в той готовности, с которой Церковь отступает перед достижениями науки. Такой феномен не наблюдается внутри самой науки (хотя и здесь присутствует значительный оппортунизм). Часто бывает, что определенная научная позиция кажется ошибочной, но ее приверженцы не сдаются, они придерживаются ее десятилетиями, даже столетиями, и часто оказывается, что они были правы. Атомизм является тому примером. Его часто «опровергали», но он все время возрождался и побеждал своих ниспровергателей. К концу XIX века многие континентальные физики считали его «метафизическим монстром»; атомистическая теория шла вразрез с фактами и была внутренне непоследовательной. Тем не менее ее сторонники (среди них Больцман и Эйнштейн) упорно продолжали ее придерживаться и в конечном счете привели ее к победе. Почему же, если вполне приемлемо развивать и продолжать придерживаться отвергнутых взглядов в рамках самой науки, если это ведет к прогрессу в научном знании, Церковь не решается делать то же самое, но извне? Ведь эти две ситуации, несомненно, очень схожи. Одно из первых выступлений науки против Церкви основывалось на аргументах Аристотеля против первопричины Вселенной. Эти аргументы имели много общего с современными космологическими аргументами — они были основаны на известных и хорошо подтвержденных естественных законах и их экстраполяциях. Очень долгое время после Аристотеля вечность материального мира, как мы знаем, считалась фундаментальным положением науки — а затем наука изменилась. Сегодня существует огромное количество моделей мира, которые утверждают, что мир имел начало во времени, из которых следует сложная цепь «творений» в течение первых десяти минут. Таким образом, сдержанность, если не сказать ужас, Церкви не может быть оправдана ссылкой на научную практику. Эта сдержанность основана просто-напросто на идеологии. Это приводит меня ко второму моменту.

Вы сказали, что материя не столько принадлежит физике или космологии, сколько отражает отношение человеческих существ к Богу, и что это отношение имеет много общего с любовью. Но любовь за городом отличается от любви вгороде, и бывают такие ситуации, когда любовь совершенно невозможна. Например, любовь невозможна для тех, кто настаивает на «объективности», т.е. для тех, кто живет всецело в соответствии с духом науки. Наука способствует объективности, даже нуждается в ней; она, таким образом, редуцирует нашу способность к любви, делая это очень хитроумным способом, что означает, что человек, желающий любить, не может забывать о науке — он(а) должен считаться с ней и отстаивать неотъемлемо присущие науке тенденции. Когда я был студентом, я преклонялся перед наукой и смеялся над религией и поэтому считал себя выдающимся. Теперь, когда я более близко знаком с предметом, меня удивляет, насколько много сановников Церкви принимают всерьез поверхностные доводы, которые когда-то выдвигались мной и моими друзьями и, следовательно, насколько легко они готовы согласовать с ними свою веру. В этом смысле они относятся к науке, словно если бы она тоже представляла собой некоторую Церковь, но Церковь ранних времен и с более примитивной философией, которая еще верит в абсолютно точные результаты. Однако взгляд на историю науки являет нам совершенно иную картину.

С лучшими пожеланиями, П. Фейерабенд.

<< | >>
Источник: Фейерабенд П.. Прощай, разум. 2010

Еще по теме Галилей и тирания истины:

  1. 1. ПЕРВАЯ БРЕШЬ
  2. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  3. ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ.
  4. О ПОЛЬЗЕ НАУКИ5
  5. Философия истории Вольтера и идея прогресса разума
  6. Кондорсэ: метафизика, история и сциентистская утопия
  7. ВАРИАЦИЯ ПЯТАЯ («АПОФЕОЗ БЕСПОЧВЕННОСТИ») Беспочвенность н ускользани
  8. МАРГИНАЛИЙ IV (ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНЫЙ) "ПИКОВАЯ ДАМА" И ИНЦЕСТ 1.0 НЕСХОДСТВЕ СХОДНОГО
  9. Сократическое начало философии Искусство вопрошания.
  10. 14. О ДУХОВНОЙ СЛЕПОТЕ
  11. ГЛАВА 2. РАННЕХРИСТИАНСКИЙ ПЕРИОД. ПЕДАГОГИКАФЕОДАЛЬНОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ, ВОЗРОЖДЕНИЯИ ПРОСВЕЩЕНИЯ
  12. Галилей и тирания истины