<<
>>

Критический рационализм

Критический рационализм, «подлинный стержень [его] мышления» (R, с. xxxv), является традицией, возникновение которой сам Поппер относит к досократикам и, в частности, к Ксенофану.

Эта традиция является рациональной, она «стремится понять мир и учиться в диалоге с другими» (R, с. 6). Она плюралистична: разные точки зрения обмениваются аргументами, а не сравниваются с фиксированным источником познания. Она симпатизирует демократии, которая, по мнению Поппера, является такой формой общества, «которая может быть изменена с помощью слов и даже, хотя и редко, с помощью рациональных аргументов» (S, с. 130). И научные достижения она считает наиболее важными событиями в истории человечества (S, с. 208 о Ньютоне; Q, с. 158 об Эйнштейне). «Я выбираю Западную цивилизацию, науку, демократию», — писал Поппер в сочинении, написанном по случаю 25-й годовщины обретения независимости Австрией (S, с. 130).

Переход от «закрытых» обществ, опирающихся на относительно устойчивые учреждения, обычаи и верования, к «открытым» обществам, подвергающим проверке каждый аспект мира, Поппер считает шагом в правильном направлении. Обогащая жизнь посредством обсуждения ее элементов, общества, сделавшие этот шаг, «способны добиться успеха благодаря собственным критическим усилиям в разрушении тех или иных окружающих их тюремных стен» (R, с. 16). Они могут добиться успеха в устранении традиционных ограничений мышления и действия.

Но традиции, устанавливающие границы, одновременно придают смысл той жизни, которую ограничивают. Следовательно, движение к открытому обществу происходит не без затруднений. Есть приобретения, но есть и потери. Сам Поппер нарисовал живую картину тех потерь, которые имели место в Древней Греции. В заключительной главе тома 1 своего «Открытого общества» он говорит о «грузе цивилизации», о «чувстве пассивности», переживаемом теми, кто в нее включается, и описывает растерянность и утрату смысла, вызываемые постепенным движением к «абстрактному обществу», которое разрывает личные контакты и увеличивает дистанцию между человеком и природой.

Однако он не испытывает симпатий к тем, кто, заметив эти трудности, пытается как-то смягчить их. Такие попытки, по его мнению, являются симптомом незрелости: эти тяготы есть та цена, которую мы должны платить за то, чтобы стать человечнее. Люди и общества, добавляет он, нежелающие платить эту цену, могут быть принуждены отказаться от своих племени ых привычек, как это было с древними греками, с помощью «некоторой формы империализма».

Это не просто академические споры или соображения относительно истории. Аналогичные изменения происходят на наших глазах. Я имею в виду, конечно, неуклонную экспансию Западной цивилизации во все уголки мира; и я специально говорю о современной форме этой экспансии, которую несколько эвфемистически называют «помощью развивающимся странам». Эта экспансия была и остается чисто империалистической, хотя многие страны, служащие ее проводниками, действуют более или менее демократическим образом. Это означает, что для таких стран размеры и качество этой «помощи», в принципе, являются предметом демократического голосования: мы сами призваны решать, как нам вмешиваться в жизнь чужестранцев. Наше правительство предлагает плоды науки и цивилизации и средства для их увеличения. Согласно Попперу, в этом состоит «наивысшая» (S, с. 129) гуманность. Можем ли мы предоставить народам выбор и возможность отказаться от этих «плодов» или мы должны, следуя Попперу, рассматривать отказ как проявление незрелости и навязать нашу зрелую волю известным и привычным образом — посредством «некоторой формы империализма»?

В сочинении, опубликованном в 1981 году, Поппер писал: «Для любых ценностей, реализуемых обществом, существуют другие ценности, отличные от первых» (S, с. 129). Таким образом, всякое изменение, включая изменение в направлении критического рационализма, сопровождается как выигрышами, так и потерями; но теперь эти приобретения и потери описываются более «объективным» образом. Они считаются соответствующими «ценностям». Но если обе стороны содержат позитивные элементы, то утверждения типа «наша Западная цивилизация для меня является наилучшей» (S, с.

129) являются субъективными мнениями, и иные точки зрения нельзя квалифицировать как признак незрелости.

Можно пойти даже дальше. «Повсюду в мире, — пишет Поппер (S, с. 128 и сл.), — люди создавали новые и порой весьма отличные друг от друга культурные миры: миры мифа, поэзии, искусства, музыки; миры средств производства, орудий труда, техники, экономики; миры морали, права, защиты и помощи детям, больным, немощным и всем другим, нуждающимся в поддержке». Согласно Попперу, такие миры возникали в результате огромного количества проб и ошибок, растягивающихся на тысячелетия. Это были формы знания, выдержавшие многочисленные проверки и получившие высокую степень подтверждения (S, с. 17 исл.). То же самое справедливо и для «теорий, включенных в наш повседневный язык, причем не только в его словарь, но и в его грамматическую структуру» (R, с. 15), и для всех племенных космологий, которые Бенжамин Ли Уорф исследовал стаким непревзойденным искусством (R, с. 17). Поппер утверждает также, что «разумно» или «рационально» «для всех практических целей» опираться на то, что было подвергнуто строгим проверкам и выдержало их (R, с. 62, подчеркнуто в оригинале, речь шла о Западной науке). Отсюда следует, что «разумно или рационально» не только признавать идеи, неявно содержащиеся в культурах, отличных от нашей культуры, — об этом шла речь в конце предыдущего абзаца, — но опираться на них «для всех практических целей» (т.е. при решении возникающих проблем). Это лучше, чем руководствоваться «мечтами, увлекающими философов» (Q, с. 177) (и далеких «прогрессистов»), или непроверенными «смелыми гипотезами», которые они производят с такой непринужденностью. Ранние греческие критики спекуляций досократиков говорили то же самое.

Так, Геродот и Софокл писали об антропоморфных греческих богах так, как если бы Ксенофан (который критиковал их с внеисторических позиций) никогда не существовал, а Геродот даже приводил аргументы в защиту их власти. Софисты, которые были наиболее передовыми политическими мыслителями своего времени, продолжали говорить о морали в свободной, полуэмпирической манере, которую они восприняли от поэтов, в частности от Гомера, и даже Платон, теоретик по преимуществу, не мог обойтись вполне без древних и более «примитивных» идей и обычаев (см.

его частые переходы от аргументации к мифу и обратно). Особенно интересна реакция ремесленников, или technai, как их тогда называли. Геродот, «отец истории» (Цицерон) и один из первых географов, высмеивал Гека- тея, который пытался включить географическую информацию в «смелую» картину мира Анаксимандра. Он писал (История IV, 36):

Мне смешно, когда я вижу, как сегодня люди рисуют карты и выдвигают объяснения, лишенные смысла; они рисуют океан, обтекающий вокруг земли, а саму землю они изображают круглой, как гончарный круг, и Азию делают столь же большой, как Европу.

Природа, говорит Геродот, является несколько более сложной, чем это представление. Мы видели (глава 1, раздел 6), что автор трактата «О древней медицине» с такой же иронией сравнивает идеи досократиков с медицинской практикой своего времени. В сохраняющихся искусствах и ремеслах содержалось громадное количество полезного эм- пирическогознания, которое не поддавалось теоретической редукции. Это был не просто «позитивизм, противостоящий спекуляциям» (Q, с. 172), но гораздо более существенная традиция, подготовившая ту почву, на которой возросли фантазии философов, а позднее — ученых-теоретиков (я говорю здесь только о западных философах, в частности о древних греках. Китайские фантазии, по-видимому, всегда стояли ближе к практическим ремеслам). Эта традиция не чуждалась ненаблюдаемых сущностей (ее мир не был «миром без загадок» — R, с. 103). Однако она почитала привычные различия и хорошо известные факты, ее «интеллектуалы» не соглашались с тем, что такие факты ничего не значат и в сравнении с «более глубокой реальностью», открываемой теоретиками, оказываются лишь «субъективными явлениями». Эта традиция была и остается сегодня в лице своих современных представителей «эмпиристской» именно в этом смысле, а не в том смысле, который привязывает ее к особому источнику. Эта традиция является консервативной, ибо предпочитает учреждения и информацию, выдержавшие проверку временем, «фантазиям» кабинетных философов (см.

Q, с. 177; фантазии не отвергаются, но они не становятся центром цивилизации). Она использует индукцию, т.е. в ней практика руководит мышлением, а не наоборот. И она рациональна: она направляет аргументацию против своих шустрых альтернатив. Некоторые из древних аргументов были процитированы выше; их продолжением в наше время является защита свободного рынка профессором фон Хайеком и его протест против вмешательства правительства, а также связанное с этим выступление против разрушения устоявшихся социальных учреждений. Чрезвычайно интересной является идея Маха («Механика», [153], с. 25 и сл.) относительно того, что широкие предположения и «принципы» высокой степени абстракции, выдвигаемые учеными с глубоким «инстинктом», оказываются успешными благодаря тому, что они прочно укоренены в той эмпирической реальности, которую призваны объяснить: «инстинкт» есть результат огромного числа (часто бессознательных) проб и ошибок, он в высшей степени подтвержден («он подсказывает нам, чего не может быть», говорит Мах). Экспериментальные результаты и эмпирические закономерности имеют гораздо меньшее подкрепление, следовательно, мы можем корректировать их «сверху», с помощью принципов (мы можем корректировать их в процессе объяснения, говорит Поппер: R, с. 144).

Та идея (играющая важную роль в сочинениях Поппера), что все виды знания являются результатом проб и ошибок, может быть согласована, по крайней мере, с двумя традициями, которые я буду называть теоретической и исторической традициями. На Западе теоретическая традиция была тесно связана с развитием философии и теоретических наук — математикой, астрономией и физикой, вто время как историческая традиция была включена в ремесла (в античном смысле teclmai) и другие формы практического знания. Поппер не критикует вторую, он критикует «позитивизм» — школьную философию, не пользующуюся влиянием. Это вызвано его стремлением свести историческое противостояние к упрощенным альтернативам. Поппер советует ученым использовать «смелые гипотезы» — такие гипотезы, которые не только выходят далеко за рамки признанных фактов, но даже противоречат им, т.е.

он очевидно предпочитает теоретическую традицию. В «Нищете ис- торицизма» он утверждает, что только она одна заслуживает внимания. Проверим это утверждение!

Историческая традиция (которая включает в себя гуманитарные науки и искусства в их древнем и современном смысле, а также так называемые «науки о духе») производит знание, которое либо явным образом, либо в своем использовании ограничено определенными областями знания и зависит от специфики этих областей. Они производят региональное или относительное знание (того, что хорошо или плохо, истинно или ложно, прекрасно или безобразно и т.д.). История Геродота о Дарии (История III, 38), которую Поппер цитирует одобрительно как свидетельство критической позиции ранних греческих мыслителей (S, с. 134), говорит именно об этом: обычаи изменяются от одного общества к другому, они «релятивны» по отношению к обществу, однако это не делает их бессмысленными и не уменьшает их влияния, как считает Поппер (S, с. 216 и сл.). Напротив, «только безумец мог бы смеяться над ними» (Геродот, тот же самый отрывок, но не цитируемый Поппером). Камбис, который разрушал храмы, сжигал почитаемые изображения, осквернял древние могилы, извлекая из них мощи усопших, и высмеивал незнакомые ему обычаи, был «совершенно безумным». Протагор (см. большую речь, характерную для Протагора, водноименном диалоге Платона, 322d4 и сл. и 325Ь6 и сл.), Платон («Теэтет» 172а, где излагается учение Протагора: «что хорошо и плохо, справедливо и несправедливо, благочестиво и неблагочестиво, есть то, что считает государство и провозглашает в качестве закона»), а также гораздо позднее Монтень и его последователи в эпоху Просвещения говорили то же самое.

Ранняя географическая, медицинская и этнографическая литература выражает эту точку зрения не только в отношении обычаев, но мира в целом: разные страны обладают разными условиями и климатом; растения и животные изменяются от одной области к другой; существуют разные расы с различными идеями о том мире, в котором они живут, и у них имеются различные способы придать правдоподобность этим идеям. Весь универсум состоит из регионов и областей, отличающихся особым «климатом» и особыми законами. Возражения Посейдона против универсалистских претензий Зевса (Илиада 15,184) указывают на это в образах эпоса, а Аристотель заменил физические области (которые были прародителями элементов)теоретическими предметами (поэзией, биологией, математикой,космологией) с их собственными понятиями и законами. Соединяя тот факт (известный уже Гомеру: Одиссея 18, 136), что человеческое мышление изменяется (физическими и социальными) условиями, с осознанием (присутствующим уже у Геродота) того, что даже самые странные обычаи и верования являются существенной частью жизни тех, кто их придерживается, мы приходим к выводу: все мнения, сколь бы относительными и узкими они ни были, заслуживают внимания. Геродот придает одинаковый вес достижениям греков и варваров. Начиная свое великое историческое сочинение, он пишет:

Это то, что разузнал Геродот из Галикарнаса, чтобы сделанное людьми не изгладилось из памяти, чтобы великие и удивительные произведения, созданные как греками, так и варварами, не остались не отмеченными.

Более поздние греческие националисты (например, Плутарх) уже не обладали такой широтой взгляда.

С другой стороны, теоретическая традиция пытается создать информацию, которая уже не зависит от конкретных условий, не «релятивна», а «объективна», говоря современным языком. Региональная информация в этой традиции либо не рассматривается, либо отбрасывается, либо подводится под универсальную точку зрения, изменяя свою природу. Многие интеллектуалы в наше время рассматривают теоретическое или «объективное» знание как единственное знание, заслуживающее внимания. Поппер также поддерживает это убеждение, клевеща на релятивизм (S, с. 216).

Эти претензии в какой-то мере были бы оправданными, если бы ученые и философы действительно нашли универсальное и объективное знание и универсальную и объективную нравственность и убедили бы представителей других культур принять их. Но этого не произошло. Как я показал в разделе 5 главы 1 и в главе 2, местный характер знания и морали никогда не был преодолен ни наукой, ни философией. У нас имеются лишь скромные успехи в узких областях и высокопарные обещания, представляемые как уже достигнутые результаты. Действительно, Поппер не согласен с редукционистской позицией; он утверждает, что «реализм... хотя бы временно должен быть плюралистичным» («Объективное знание», [190], с. 294; ср. с. 252). Согласно его мнению, существует

...много видов реальных вещей... пищевых продуктов... или более устойчивых объектов... подобных камням, деревьям или людям. Однако существует много совершенно отличных видов реальности, например, наши интерпретации чувственного восприятия пищи, камней, деревьев или человеческих существ... Другими примерами из этого многосортного универсума будут: зубная боль, слово, язык, дорожные знаки, повести, правительственные решения; корректные и некорректные доказательства; возможно, силы, силовые поля... структуры (с. 37).

Но только что упомянутые сущности могут быть частями одного и того же реального мира только в том случае, если теории, говорящие о них (самые «современные» сущности — электроны, кварки, световые сигналы, пространственно-временные области — являются «теоретическими сущностями», и о них уже говорили племенные космологии), могут быть объединены в одно целое, а такого пока не произошло. Трудность такого объединения не является только формальной (хотя и такие трудности существуют). Она обусловлена тем фактом («несоизмеримости»), что использование одних воззрений исключает использование других (см. главу 17 моей работы «Против метода», особенно с. 275—276, а также с. 15 тома 1 моих «Философских статей», [59]), т.е. это опять связано с их «релятивным» или «региональным» характером. Квантовая механика, теория «средней области» универсума, в себе самой содержит идею относительности знания (дополнительность). Однако все это не беспокоит самих ученых: они не испытывают угрызений совести, соединяя и комбинируя кусочки и части разных теорий таким образом, который вызывает сердечный приступ у пуриста. Для них наука не является теоретической традицией, выражаемой «дедуктивными системами» (Q, с. 194), как считает Поппер. Они видят в ней историческую традицию в указанном выше смысле. И это приводит меня к моей следующей теме. 

<< | >>
Источник: Фейерабенд П.. Прощай, разум. 2010

Еще по теме Критический рационализм:

  1. 24. ВЕДУЩИЕ ФИЛОСОФСКИЕ ТЕЧЕНИЯ НАЧАЛА ХХ в.
  2. К. Поппер
  3. Поиск новой рациональности (но материалам трех всемирных конгрессов)
  4. §13 (69). Иррационализм Якоби, Шеллинг, Шопенгауэр, Фейербах.
  5. 3.4. Критический реализм Ж. Маритена
  6. Рационализм, эмпиризм, иррационализм
  7. Историко-философские, этические и эстетические исследования
  8. I. Шведский рационализм и революция вархеологии
  9. Постпозитивизм
  10. Рассмотрение некоторых критических замечаний
  11. Критический рационализм
  12. Заключение: взгляд в историю
  13. Иррациональный позитивизм Эйнштейна и диалектический рационализм Маха
  14. От верификационизма к фальсификационизму «критического рационализма» Поппера—Лакатоса
  15. Критическая проверка теорий
  16. Многообразие когнитивных практик и принципы их возможного синтеза