<<
>>

3.2. Манипулятивный эксперимент Нового времени

Тем не менее, несмотря на эти недостатки и критику со стороны антиэксперименталистов, идеи Бойля начинают приобретать популярность уже у его современников. В отличие от Средних веков, когда эксперимент был маргинальным инструментом, в Новое время его популярность развивает чрезвычайно быстро, что говорит об реальности описываемого парадигмального сдвига.
К. Экхолм подробно рассматривает историю ученых-соперников У. Харви, Н. Хаймора и К. Дигби, современников Бойля115. Трое английских исследователей занимались изучением не физики, но биологии, а конкретно — процессом формирования зародыша на примере куриц и голубей. Подобно Бойлю и другим своим современникам, и Харви, и Хаймор активно использовали экспериментальный метод, хотя и в самом базовом его варианте. Предмет изучения — зародыш курицы — был выбран неслучайно: куриные яйца и сами курицы были доступны исследователям в огромных количествах, формирование зародыша вне тела животного и относительно крупный размер яиц позволяли подробно наблюдать различные стадии развития птенца. Оба исследователя производили вскрытие яиц на разных стадиях, при этом имело место и нечто подобное контролируемому эксперименту. Благодаря тому, что курицы откладывают несколько яиц в одну кладку, возможно производить поочередное вскрытие яиц и тем самым строить временную шкалу развития зародыша, так как все остальные факторы — генетика родителей, питание, температура, при которой высиживаются яйца, «автоматически» поддерживаются неизменном состоянии — фактически, кладка куриных яиц представляет собой идеальный природный объект для экспериментирования. Они изучали полученные образцы с помощью лупы (Харви) и микроскопа (Хаймор), вследствие чего получили несколько отличающиеся результаты. Кроме того, они совершали вивисекцию почти сформированных зародышей, манипулировали с их органами (кололи иголкой и трогали пальцем сердце) — экспериментальные подходы обоих ученых были приблизительно одинаковы. В некоторых случаях исследователи производили даже более существенные манипуляции с объектом — в частности, Хаймор извлекал из зародыша сердце и спустя несколько часов клал его на солнце; ученый утверждал, что после этого в органе наблюдалось новое биение. Интерес их сравнение представляет потому, что различия в технологии — лупа Харви, микроскоп Хаймора и невооруженный глаз Дигби — позволили им прийти к противоречащим друг другу выводам. Харви, чья лупа была не настолько эффективна, предполагал, что сначала в яйце формируется кровь, и лишь затем сердце (так как разглядеть маленькую красную точку сердце сложнее, чем сеть сосудов). Хаймор же мог рассмотреть сердце непосредственно в микроскоп. Как обычно, проблема исследований заключалась в конечной интерпретации экспериментальных находок. Используя примерно одинаковые экспериментальные методы, получая с их помощью похожие экспериментальные данные, учёные делали из них совершенно непохожие выводы. Они находились внутри разных естественно-научных — и, что еще более важно — натурфилософских традиций. Если более молодой Хаймор увлекался идеями алхимии, атомизма, влиянием теплоты и был знаком с Бойлем и его научными трудами, то Харви был сторонником аристотелизма. Хотя, как и отмечал знакомый с обоими исследованиями Бойль, разницу в выводах можно списать на индивидуальные особенности куриц, случайные факторы в процессе высиживания яиц и прочие непредсказуемые процессы, в той или иной степени влияющие на эксперимент, реальная причина разницы в выводах заключалась в том, что миниатюрные размеры объектов исследования оставляют большое пространство для интерпретации в зависимости от мировоззрения ученого.
Однако, заслуживает особого внимания ещё одна тенденция, появляющаяся в Новое время: манипулирование экспериментальным объектом. Если Бойль помещал предметы в воздушный насос, то есть заставлял естественные природные процессы (например, капиллярный эффект) протекать в неестественных условиях (да, в природе существует разреженный воздух, как в воздушном насосе, но обычно для этого не требуется стеклянный аппарат и группа наблюдающих за ним техников и учёных), то чем далее мы продвигаемся по истории науки, тем чаще мы наблюдаем за тем, как учёный подвергает объект исследования «противоестественным манипуляциям», имея, однако, своей целью получить знание об объекте в его естественной среде. Мы наблюдаем зарождение лабораторной практики, которая в современной науке станет практически синонимом научной практики как таковой, лабораторного, контролируемого способа получения истинного знания. Далее приведём несколько примеров таких прото-лабораторных исследований, которые демонстрируют эту новую практику «принуждения» природы к открытию своих свойств. П. Уайт в статье «Экспериментальное животное в Викторианской Британии»116 рассказывает о практиках ученых-физиологов второй половины XIX века. Одним из главных экспериментальных животных были лягушки: «Это существо изучалось как обобщённое животное, и даже, вопреки классификации, как суррогатное млекопитающее». Такой завидной участи лягушки должны быть благодарны своей особенности сохранять нервную активность в удаленных из организма мышцах в течение 30 часов (то есть, говоря проще, отрезанные лягушачьи лапки могут дергаться, когда на нервные окончания подается напряжение). Уайт приводит пример классического в то время труда «Руководство ведения физиологической лаборатории», написанного британским физиологом Дж. Бурдоном-Сандерсом: «“Руководство” было исчерпывающей инструкцией по проведению экспериментов в области физиологии и гистологии и описывало сотни экспериментов с животными. Одним из свойств работы, отмеченным читателями за пределами исследовательского сообщества было то, что описания были настолько сосредоточенны на функционировании инструментов и манипуляциями ими, что практически стирали подопытных животных со сцены эксперимента. И тем не менее лягушки все-таки присутствовали в этих описаниях по крайней мере в одном аспекте: они были разложены на части и вновь собраны — как элементы научного инструмента»117. Обычным делом было поместить изолированную мышечную ткань лягушки в сложный аппарат (например, миограф Гельмгольца), закрепить в тисках и подсоединить к самописцу, чтобы при сокращении мышцы под воздействием электрического тока она «сама» чертила график движения. Полученные таким образом данные впоследствии экстраполировались на физиологию не только самих лягушек (естественно, живых, а не разрезанных), но и на других земноводных, млекопитающих, и даже человека. «В лабораториях налаживалась тождественность между животными и пациентами-людьми, особенно в сфере бактериологии, где тела животных были успешными полигонами разработки лекарств для человека. Такие связи играли важную роль в продвижении лабораторной диагностики и процедур в медицине. Но достижения в лаборатории, и более вероятно, в медицинском кабинете, требовали, чтобы ученые действовали как точные инструменты. Механизация и автоматизация научной практики и инструментальное использование животных и людей оставалось очень спорным вплоть до конца XIX века» 118. Сложно говорить о животных, как о вещах, но для физиологов они таковыми как раз и являются. Характерно, что в эпоху расцвета вивисекции животные не изображались целиком, только в виде фрагментов мышечной ткани, надрезов, язв, в зажимах экспериментального прибора — то есть исключительно экспериментально, как вещь. Такое отношение к существу как к экспериментальному объекту иногда распространялось даже на человека. Американский физиолог У. Бомонт на протяжении десятилетия изучал солдата А. Сент-Мартина, у которого в результате случайного ранения образовалось отверстие в животе, проникающее в желудок119. Бомонт оказывал Сент-Мартину первую хирургическую помощь, и в результате операции оставил солдата с аккуратной фистулой, ведущей в желудок. Хотя Бомонт в своих записках отрицает злой умысел и утверждает, что сделал все возможное для закрытия раны, у историков вызывает сомнение честность этого утверждения — не исключено, что врач поступился клятвой Гиппократа и, быстро просчитав открывающиеся ему возможности, предпочёл не зашивать рану. Так или иначе, Бомонт получил уникальный образец — живого человека с фистулой, человека-пробирку, или, как его называли современники, «патентованный перевариватель». В ходе экспериментов, хоть и не нарочно, Бомонт причинял Сент-Мартину не значительные, но всё же чувствительные физические страдания (скажем, процедура откачки желудочного сока через фистулу или извлечение из желудка не переваренной пищи). Кроме того, сами взаимоотношения между врачом и пациентом зачастую принимали весьма специфический характер: свидетели замечали, что Бомонт обходился с Сент- Мартином неуважительно и требовал беспрекословного выполнения его указаний — то есть, в общем-то, использовал человека как неодушевленный инструмент. Возможность непосредственно изучать процессы переваривания пищи дала Бомонту уникальное преимущество перед всеми остальными физиологами того времени. Он мог помещать пищу непосредственно в желудок, избегая контакта со слюной; он мог получать образцы желудочного сока в разное время суток; наблюдать за выделением сока в зависимости от различных стимулов — в целом, у Бомонта была возможность контролировать эксперимент по многим параметрам, тогда как лучшее, что было доступно его коллегам — это вскрытия трупов, животных и исследования желудочного сока вне организма. Именно последнее, исследование действия желудочного сока внутри человека, делало Сент-Мартина уникальным «экспериментальным прибором» сродни воздушному насосу Бойля, ведь он позволял воспроизводить явления природы в таких условиях, в которых экспериментатор может не только наблюдать за ними, но и менять по своему желанию. И тем не менее, достижения Бомонта в области гастроэнтерологии оказались весьма ограниченными. Кроме действия желудочного сока на перевариваемую пищу и отсутствие зависимости его от присутствия в человеческом организме исследователь сделал мало существенных открытий. Скорее всего, причина этого в том, что Бомонт был слишком увлечен открывшейся ему возможностью исследования желудочного сока, что практически полностью проигнорировал важность ферментов поджелудочной железы и двенадцатиперстной кишки, несмотря на имеющиеся более ранние труды медиков на эту же самую тематику. Чуть ранее, в середине XVII века, шотландский врач Дж. Линд, как принято считать, проводит первый в мире клинический эксперимент. Будучи корабельным врачом, Линд пытается найти средство от цинги, в то время уносившей жизни большого количества моряков. Во время одного из рейсов Линд разделяет 12 моряков, страдающих цингой на шесть групп по два человека, каждой из которых дает одно из предполагаемых средств от болезни: сидр, купорос, уксус, морскую воду, электуарий из чеснока и, наконец, апельсины и лимоны, остальные же условия их жизни и питания оставались прежними. В течение двух недель испытаний группа, которой давали цитрусовые, продемонстрировала значительное улучшение, в то время как у остальных никакого прогресса не наблюдалось. Таким образом, казалось бы, было установлено, что цитрусовые, в отличие от остальных продуктов, снимают симптомы цинги120. Однако, как показывает в своем исследовании М. Бартоломью, Линд почему-то не делает таких выводов. Если внимательно изучить аргументацию Линда, то к решению о применении цитрусовых его подталкивает теория «гниения» организма, основанная на теории невидимого испарения итальянского медика Санторио. Линд предполагал, что неблагоприятные условия на корабле (духота, отсутствие света, правильного питания, тяжелая работа) приводили к проблемам с выделением из организма вредных веществ, которые, накапливаясь, и вызывали симптомы цинги. Кислоты цитрусовых (также, как и, например, раствор еловой смолы) должны были бороться с «гниением» и открывать поры, восстанавливая тем самым испарение. Следовательно, это очередной случай, когда одержимость одной теорией мешала ученому правильно интерпретировать результаты собственного эксперимента. Текст трактата Линда о цинге «по- настоящему путаный и это происходит от неумения или нежелания Линда интегрировать свои экспериментальные находки со своей теорией усваивания веществ и теории того, что происходит с телом во время цинги. Он никогда, что называется, не прочищает горло и не объявляет читателю о важности 125 эксперимента»121. В приведенных примерах мы можем отчетливо наблюдать впервые выраженную Бэконом идею создания «контролируемого ограниченного эксперимента», которая требует нескольких идей: ученого, который активно ставит вопросы природе («active inquisitor») и субъектно-объектных отношений. Они опираются на «представление об ограничении Природы “действием мощных препятствий” (“violence of impediments”), т. е. о ее трансформации “искусством и человеческой рукой” (“art and the hand of man”)», и здесь зарождается «судебная» риторика науки, требующая «вырвать» секреты у природы, провести ордалию истины, узнать факты о вещах, даже если они не хотят говорить122. Начало активного использования экспериментального аппарата потребовало новых практик доказательства истинности, одной из которых стала апелляция к факту. Хотя изначально «реальные факты» (matters-of-fact) были сферой юридического знания и означали деяния людей, бэконовский акцент на естественную историю привел к логическому и лингвистическому сдвигу, и под фактами стали пониматься как природные явления, так и объекты исследования. Сама идея факта как доказательства противоречила господствующим в предновоевропейскую эпоху схоластическим понятиям достоверности. Аристотелевская традиция требовала универсальности, но экспериментальные факты были, напротив, ограниченными во времени и пространстве, и не могли быть использованы для универсальных демонстраций причинности. Для схоласта факты реальности не покидали сферу «мнения», не входя в сферу «знания», так как основывались не на универсальных умозрительных фактах, а на свидетельстве конкретного человека. В этой сфере наука многое почерпнула из юридической практики, где свидетельство всегда считалось важным аргументом в установлении истины. Поэтому, несмотря на то, что с одной стороны, эксперимент начинает апеллировать к самой природе, к «объективной» реальности (хотя в то время слово еще не приобрело своего нынешнего значения), он становится привязан к «юридическому» аппарату свидетельствования. Любой эксперимент требует проверки не только инструментальной, но и взглядом независимого наблюдателя, в противном случае он не будет являть собой истину. Эксперимент таким образом становится не только главным продуктом науки Нового времени, но и конституирующим фактором самого новоевропейского мышления. Сама логика познания радикально меняется благодаря экспериментальному методу: сущее больше не воспринимается в его идеальной форме, но наоборот, «раскладывается» на части для проникновения в сущность вещей. В то же время природа отныне предстаёт как континуум, не разделенный формальными признаками. Благодаря эксперименту в новоевропейском мышлении устанавливается связь между конкретными, конечными вещами и возможностью познания причин.
<< | >>
Источник: БИРГЕР ПАВЕЛ АРКАДЬЕВИЧ. ПРОБЛЕМА НАУЧНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА В ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ. 2015

Еще по теме 3.2. Манипулятивный эксперимент Нового времени:

  1. Историки нового времен
  2. 18. ФИЛОСОФИЯ НОВОГО ВРЕМЕНИ
  3. КУЛЬТУРА ПРОСВЕЩЕНИЯ И НОВОГО ВРЕМЕНИ
  4. Всеобщая история нового времен
  5. НОВОГО ВРЕМЕНИ НЕ БЫЛО
  6. ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА НОВОГО ВРЕМЕНИ
  7. Рыцарь нового времени
  8. НЕПОБЕДИМОСТЬ НОВОГО ВРЕМЕНИ
  9. БРУНО ЛАТУР Нового Времени не было
  10. КОНСТИТУЦИОННЫЕ ГАРАНТИИ НОВОГО ВРЕМЕНИ
  11. ЭПОХА РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ
  12. Лекция 8. Эпоха Нового времени
  13. 216. НАЧАЛО НОВОГО ВРЕМЕНИ
  14. 13.2 Украинская культура Нового времени
  15. Глава 4. ФИЛОСОФИЯ НОВОГО ВРЕМЕНИ: НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД
  16. Глава 5. ФИЛОСОФИЯ НОВОГО ВРЕМЕНИ: ОТ КАНТА ДО МАРКСА
  17. Глава 5. ЗАПАДНАЯ ІИАОСОФИЯ НОВОГО И НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ