<<
>>

Патнем о несоизмеримости

  В своей книге «Разум, Истинам История» ([196], с. 114) Хиллари Патнем утверждает, что «два наиболее влиятельных направления в философии науки XX в. являются само- отрицающими». Направления, которые он имеет в виду, это логический позитивизм и исторический подход.
Я проанализирую идею, принадлежащую последнему из них, а именно идею о несоизмеримости, и покажу, что если она и может иметь необычные следствия, то самоотрицание к ним не относится. Согласно Патнему, «тезис о несоизмеримости гласит о том, что понятия, используемые в других культурах, например понятие «температура», как его употребляли ученые XVII в., не может отождествляться по смыслу и значению ни с какими понятиями, которые есть у нас сейчас» (с. 114). Определив тезис о несоизмеримости таким образом, я буду в дальнейшем называть его тезисом I.

Чтобы опровергнуть I, Патнем отмечает:

(А)              «если тезис I был бы справедливым, мы никогда не смогли бы осуществлять переводы с других языков — даже с более ранних версий нашего собственного языка»,

«если Фейерабенд... был бы прав, то представители других культур, включая ученых XVII века, считались бы нами всего лишь животными, реагирующими на стимулы», «сказать, что понятия, которые использует Галилей, несоизмеримы, и затем продолжать их описывать совершенно непоследовательно» (с. 114 и ел. — курсив Патнема). А, В и С опираются на следующие два допущения: понимание иностранных терминов (других культур) требует перевода и хороший перевод не изменяет языка, на который он осуществляется.

Эти два допущения характерны для теоретических традиций и аргументов Патнема, следовательно, представляют собой очень хорошую иллюстрацию общим наблюдениям, представленным в главе 3.

Ни первое, ни второе допущение не верны. Мы можем узнавать язык или культуру с чистого листа, как их узнает ребенок, не отталкиваясь от нашего родного языка (лингвисты, историки и антропологи, осознавшие преимущества этой процедуры, сегодня предпочитают полевые исследования сообщениям двуязычных информатов).

И мы можем изменить наш родной язык так, что он станет пригодным для выражения понятий иностранцев (хорошие переводы всегда изменяют поле, в котором они происходят: единственные языки, удовлетворяющие [И], это формальные языки и языки туристов).

Современная лексика использует обе возможности. Вместо семантической эквивалентности, являвшейся основным принципом старых словарей, они используют исследовательские статьи доступного теоретического характера, (см., например, предисловие и основные исследовательские статьи в [224].) Аналогии, метафоры, негативные характеристики, части и куски культурной истории используются для представления нового семантического поля с новыми понятиями и новыми связями между ними. Историки придерживаются той же линии, но более систематически. Объясняя, к примеру, понятие импетуса в науке XVI и XVII веков, они сначала рассказывают читателю о физике, метафизике, технологии и даже теологии того времени: другими словами, они описывают новую и совершенно незнакомую область, а затем показывают, какое место в ней занимает импетус. Примеры тому можно найти в работах Пьера Дюгема, Ан- нелиз Майер, Маршалла Клэджета, Ганса Блюменберга и, для других концепций, Людвика Флека и Томаса Куна.

Перевод с одного языка на другой во многих отношениях напоминает построение научной теории; в обоих случаях Нужно найти понятия, которые соответствуют «языку явлений». В естественных науках к этим явлениям относятся явления неживой природы. Никто не сомневается в том, что им сложно дать какую-то общую оценку, что может встать необходимость пересмотра наших первоначальных понятий и что нам придется пересматривать их в будущем, когда мы столкнемся с новыми явлениями.

В случае с переводом к явлениям относятся идеи, содержащиеся в другом языке. Эти идеи развиваются в различных и часто незнакомых географических условиях и в различных и часто незнакомых социальных обстоятельствах и претерпевают прогнозируемые и непрогнозируемые изменения (влияние других языков, дегенерацию, поэтические метаморфозы и проч.).

Патнем [II] полагает, что в любом языке содержится все необходимое для того, чтобы справиться со всеми этими случайными обстоятельствами. К примеру, это заставляет допустить довольно маловероятное положение, что современный суахили уже приспособлен к языку эскимосов и, таким образом, к истории эскимосов. Такое предположение может реализоваться только в рамках двух позиций: априоризма или предустановленной гармонии. Будучи эмпириком, я не признаю ни одной из них. Согласно Патнему, тезис I делает невозможным объяснение иностранных (примитивных, технических, древних) понятий на нашем родном языке — в этом заключается идея С. В одном отношении он прав, в другом ошибается. Действительно невозможно, и это тривиально, сформулировать идеи в языке, который непригоден для того, чтобы их принять. Но критерии, определяющие естественный язык, не исключают возможности его изменения. Английский язык не перестает оставаться английским языком, когда в нем появляются новые слова или когда старые получают новый смысл. Каждый филолог, антрополог или социолог, который имеет дело с архаическим (примитивным, экзотическим и т.д.) взглядом на мир, каждый популяризатор, который хочет объяснить необычные научные идеи простым языком, каждый сюрреалист, дадаист, рассказчик сказок или историй о привидениях, каждый научный фантаст и каждый переводчик поэтических текстов разных периодов и наций знает, как создать, используя слова английского языка, звучащий по-английски языковой образ в рамках нужного ему типа речи, усвоить его и «говорить» на нем. Довольно тривиальный пример представляет собой объяснение Эвансом-Притчардом азандского слова «мбисимо», обозначающего способность их одурманенного оракула видеть будущее. В своей книге «Колдовство, оракулы и магия среди Азанде» (сокращенное издание 1975 года, с. 55) Эванс-Притчард «переводит» мбисимо как «душа», оговариваясь, что это не душа в нашем смысле, подразумевающая жизнь и сознание, но собрание публичных (внешних) или «объективных» явлений. Эта оговорка корректирует значения слова «душа» и делает его более приемлемым для выражения того, что в данном случае имеют в виду азанде.

Почему же именно «душа», а не другое слово? «Потому что понятие, которое выражает это слово в нашей культуре, ближе к азандской концепции личного мбисимо, чем любое другое английское слово—т.е. вследствие существования аналогии между английским «душа» иазандскимлlt;биашо. Эта аналогия важна, поскольку сглаживает переход от первоначального к новому смыслу; у нас создается ощущение, что, несмотря на изменение значения, мы говорим на том же самом языке. Если же изменение понятий, подобное только что описанному, остается на уровне самого языка, но не достигаетуровня метаязыка (в противном случае мы бы говорили о изменении свойств вещей, но не употребления слов), и если в итоге мы получаем не отдельный термин, а единую концептуальную систему, тогда мы имеем ситуацию, о которой говорится в пункте С, но безвредную, поскольку тот английский, на котором мы начинали свое объяснение, — это совсем не тот английский, на котором мы его закончили. Идеи азанде уже присутствуют в разговорном языке, и английские понятия претерпели изменения, чтобы принять их. Существуют другие случаи, когда лингвистическое изменение внедряет новую и пока еще никем не высказанную точку зрения. В истории науки можно найти множество случаев подобного рода. Я постараюсь пояснить это на примере истории идей.

В Илиаде 9,225 и сл., Одиссей пытается уговорить Ахиллеса продолжить сражаться против троянцев. Ахиллес сопротивляется. «Та же участь, — отвечает он, — ждет беспечного и отважного война; та же почесть воздается жалкому и великому» (318 и сл.). По всей видимости, он имеет в виду, что честь и внешнее признание чести (почесть) — две разные вещи.

Архаическое понимание чести не предполагало такого разделения. Честь / почесть, как она понималась в эпической поэме, представляла собой сложную структуру, частью состоящую из личных, частью из коллективных действий и отношений. Некоторыми элементами этой структуры были: положение (индивида, обладавшего или не обладавшего честью) в сражении, в ассамблее, во время внутренних разногласий; роль, исполняемая в публичных церемониях; выгода и награды, которые индивид получал после окончания сражения и, разумеется, его поведение во всех этих случаях.

Говорить о чести можно было только тогда, когда присутствовала большая часть необходимых элементов совокупности, в противном же случае она отсутствовала.

Ахиллес предлагает другую точку зрения. Он был оскорблен Агамемноном, который забрал его награды. Обида породила конфликт между личными и коллективными составляющими чести. Греки, среди которых был Одиссей, обращаясь к Ахиллесу, предлагают традиционное разрешение конфликта: Ахиллесу возвращаются его награды, ему обещают еще большие награды, целое вновь приходит к гармонии, честь восстановлена (519, 526, 602 и сл.). В данном случае мы остаемся в рамках традиции. Ахиллес же выходит за них. Обезумев от своей непроходящей злобы, он чувствует такой же непреодолимый дисбаланс между личными заслугами и общественным признанием. То, что он имеет в виду, не только отличается от традиционного понимания чести как сочетания элементов, но вообще не является сочетанием, поскольку уже не множество отдельных событий и действий гарантирует обладание честью в том смысле, в котором он ее сейчас понимает. Пользуясь терминологией Патнема, мы можем сказать, что представление Ахиллеса о чести «несоизмеримо» с традиционным. Конечно, в рамках первоначальной установки поэмы небольшая выдержка, приведенная мной из речи Ахиллеса, звучит так же бесмыс- сленно, как и утверждение о том, что «быстрому и медлительному потребуется одно и то же время для достижения цели». Ахиллес выражает свою идею в рамках того языка, который, казалось бы, как раз исключает ее. Какже это возможно?

Это возможно постольку, поскольку, как и Эванс-Притчард, Ахиллес может изменять понятия, сохраняя соответствующие слова. И он может изменять понятия не переставая говорить на греческом, потому что понятия неоднозначны, эластичны, допускают перетолкование, экстраполяцию, ограничение; если воспользоваться термином из психологии восприятия, понятия, как и восприятия, подчиняются правилам отношения фигуры и фона.

К примеру, напряженность между индивидуальными и коллективными элементами чести, которая возникла из-за поступка Агамемнона, может рассматриваться по крайней мере в двух отношениях: как напряженность, возникшая между равнозначными элементами, или же как конфликт между базовыми и второстепенными элементами.

Традиция придерживалась первого взгляда. Скорее, там даже не вставал вопрос об осознанном выборе — люди просто так действовали: «Так прими же подарки, выйди! И станут тебя почитать, словно бога, ахейцы» (602 и сл.). Ахиллес, подталкиваемый своей ненавистью, усиливает напряжение, и в конечном счете, из временного беспорядка оно перерастает в космический раскол (причиной изменения отношений фигуры и фона часто служат сильные эмоции; в этом состоит принцип теста Рофшаха).

Эта экстраполяция не делает его речь бессмысленной, потому что существуют примеры, аналогичные тому, что он пытается выразить. Божественное знание и знание человеческое, власть божественная и человеческая, человеческие намерения и человеческая речь (пример, которым пользуется сам Ахиллес: Илиада, 312 и сл.) противопоставляются друг другу, как Ахиллес противопоставляетличную честь и ее коллективное признание. Следуя аналогиям, собеседни

ки Ахиллеса приходят ко второму взгляду на создавшийся конфликт и открывают, как это сделал Ахиллес, новую сторону чести и архаической морали. Эта новая сторона не столь хорошо определена, как архаическое понятие — это скорее интуиция, чем строгое понятие, — но эта интуиция порождает новые формы речи и, таким образом, в конечном счете новые ясные понятия (некоторые понятия до- сократиков являются конечной точкой такого рода преобразований). Интуиции исключаются из теоретических традиций, которые, следовательно, либо препятствуют концептуальным изменениям, либо не могут объяснить их, если это уже произошло. Так, если мы примем неизмененные традиционные понятия в качестве эталона осмысленности, мы будем вынуждены сказать, что слова Ахиллеса бессмысленны (см. точку зрения А. Парри в [180] и мои собственные комментарии в книге «Против метода» [56], с. 274, примеч. 121[††††]). Но смысловые нормы не являются устойчивыми и четкими, и их изменения не настолько непривычны, чтобы помешать слушателям ухватить суть мысли Ахиллеса. Таким образом, использование языка или объяснение ситуации предполагает как следование правилам, так и их изменение; это сложное сплетение логических и риторических ходов.

Из сказанного также следует, что говорение на языке проходит стадии, где говорение практически равнозначно «издаванию звуков» (Патнем, с. 122). Для Патнема это положение представляется критическим по отношению к взглядам, которые он приписывает Куну и мне (см. п. 2, возражение В этой главы). Для меня это означает, что Патнем, вследствие своей симпатии теоретическим традициям, не имеет представления о многих способах употребления языка. Маленькие дети учат язык, реагируя на шумы, которые, повторяясь в подходящих ситуациях, постепенно получают значение. Милль, комментируя объяснения, которые его отец давал ему относительно вопросов логики, писал в своей автобиографии ([136], с. 21): «Эти объяснения не сделали предмет более ясным для меня в то время; но они не были из-за этого бесполезными; они стали отправной точкой, исходя из которой выстраивались мои наблюдения и размышления; значение этих общих замечаний, которые пояснялись конкретными примерами, стало впоследствии предметом моего внимания». Святой Августин советовал пасторам заучивать формулы веры наизусть, добавляя, что их смысл постигается в результате продолжительного использования в течение богатой, насыщенной и благочестивой жизни. Физики-теоретики часто играют с формулами, которые не имеют для них никакого смысла, пока счастливая комбинация не ставит все на свои места (в случае с квантовой теорией мы до сих пор находимся в ожидании этой счастливой комбинации). И Ахиллес, посредством своего способа использования речи, создал новые речевые привычки, которые в конечном счете дали начало новым, более абстрактным концепциям чести, добродетели и бытия. Таким образом, употребление слов только как звуков имеет важную функцию даже на наиболее развитых стадиях использования языка (см. мою книгу «Против метода», [56], с. 277).

Одним из ученых, понимавшим сложную природу объясняющих бесед и применявшим их элементы с великолепным мастерством, был Галилей. Как и Ахиллес, Галилей придавал новые значения старым знакомым словам; как и Ахиллес он представлял свои результаты как часть системы взглядов, разделяемой и понимаемой всеми (в данном случае я имею в виду изменение им базовых понятий кинематики и динамики); но в отличие от Ахиллеса, он понимал, что делает, и старался скрыть концептуальные изменения, чтобы гарантировать обоснованность своей аргументации. В главах 6 и 7 моей книги «Против метода» приводятся примеры его мастерства. Вместе с тем, что уже было здесь сказано, эти примеры демонстрируют, как возможно утверждать, не будучи непоследовательным, что понятия Галилея «несоизмеримы» с нашими, «и продолжать впоследствии их описывать». Кроме того, они разрешают головоломку Патнема, касающуюся отношения между относительностью и классической механикой. Если I является верным, утверждает Патнем, тогда смысл утверждений, который присутствует при использовании как релятивистской, так и классической механики не может быть «независимым от выбора между теорией Ньютона и Эйнштейна». Более того, тогда невозможно найти соответствие значения «любого термина в... теории Ньютона терминам в общей теории относительности» (с. 116). Он заключает, что не существует способов сравнения двух теорий.

Этот вывод вновь ошибочен. Как я говорил в п. 3, лингвисты уже очень давно перестали использовать одинаковые значения для объяснения новых и незнакомых идей, в то время как ученые всегда подчеркивали новизну своих открытий и понятий, используемых в их формулировке. Однако это не мешает им сравнивать теории. Так, релятивист может сказать, что классические законы, интерпретированные должным образом (т.е. интерпретированные в релятивистском ключе), вполне эффективны, но не столь эффективны, как релятивистский аппарат в целом. Он может действовать подобно психиатру, беседующему с пациентом, который верит в демонов (или в Ньютона), и принимающему его, пациента, манеру общения, не принимая егоде- монистские (или ньютоновские) выводы (это не исключает возможности, что пациент в один прекрасный день полностью преобразится и убедит психиатра в существовании демонов). Или он может преподать классику релятивизм как иностранный язык и предложить ему оценить его преимущества изнутри («изучив в совершенстве испанский и прочитав Борхеса и Варгаса, разве вы бы писали рассказы на немецком, а не испанском?»). Существует много других способов, посредством которых релятивист и ньютонианец могут разговаривать и разговаривают. Я изложил их в записках от 1965 года, некоторые из них представляют собой прямой ответ на критицизм Патнема этого периода: см. мои «Философские статьи», [59—60], т. 1, глава 6, раздел 5 и сл. и т. 2, глава 8, раздел 9 и сл., и Приложение. Этим я завершу свой ответ на А, В и С. Аргументы предшествующих секций были основаны на I, который представляет собой патнемовскую версию несозмеримости. Но версия Патнема отличается от той версии, о которой я говорил, когда исследовал отношение между общими теориями, такими как механика Ньютона и релятивистская физика или аристотелевская физика и новая механика Галилея и Ньютона (см. «Против метода», [56], с. 275 и сл. и «Философские статьи», [59], т. 1, глава 4, раздел 5). Есть два отличия. Во-первых, несоизмеримость, как я ее понимаю, явление достаточно редкое. Она возникает только тогда, когда критерии осмысленности для дескриптивных терминов одного языка (теорий, точек зрения) налагают запрет на использование дескриптивных терминов другого языка (теорий, точек зрения); обычные различия в значении не ведут к несоизмеримости в моем смысле этого слова. Во-вторых, несоизмеримые языки (теории, точки зрения) не являются полностью обособленными друг от друга — существует тонкое и интересное отношение между их критериями осмысленности. В книге «Против метода» я объяснял это отношение на примере здравого смысла Гомера в сравнении с языком, к которому стремились ранние греческие философы. В моих «Философских статьях» ([59], т. 1, глава 4) я пояснял это на примере Аристотеля и Ньютона. Я должен добавить, что несоизмеримость представляет собой трудность для философов, но не для ученых. Философы настаивают на неизменности значения на протяжении всей аргументации, в то время как ученые, зная, что «говорить на языке или объяснять ситуацию означает как следование правилам, так и их изменение» (см. п. 5 настоящей главы), оказываются специалистами в искусстве аргументирования, выходящего за пределы, которые философы считают непреодолимыми границами дискурса.

<< | >>
Источник: Фейерабенд П.. Прощай, разум. 2010

Еще по теме Патнем о несоизмеримости:

  1. Системный смысл понятия "научная рациональность"
  2. Рассмотрение некоторых критических замечаний
  3. Патнем о несоизмеримости