<<
>>

Практический релятивизм (оппортунизм)

Практический релятивизм (частично совпадающий с оппортунизмом) относится к тому способу, которым идеи, обычаи, традиции, отличные от наших собственных, могут воздействовать на нашу жизнь.

Он имеет «фактуаль- ную» часть, относящуюся к тому, как мы можем испытывать воздействие, и «нормативную» часть, говорящую о том, как мы должны подвергаться воздействию (как государственные институты должны относиться к культурному многообразию). Для обсуждения этого я формулирую следующий тезис:

R1: Индивиды, группы, целые цивилизации могут получить пользу, изучая иные культуры, учреждения, идеи независимо оттого, насколько сильны традиции, поддерживающие их собственные воззрения (и независимо от того, насколько убедительны аргументы, подкрепляющие эти воззрения). Например, католики могут извлечь пользу из изучения буддизма, медики - из изучения Ней Цзин[*] или от знакомства с африканскими знахарями, психологам может принести пользу изучение тех способов, посредством которых писатели или актеры создают своих персонажей, науке в целом полезно изучение ненаучных методов и воззрений, а вся западная цивилизация может кое-чему научиться благодаря знакомству с убеждениями, обычаями, организациями «примитивных» народов.

Заметим, что тезис Rl не призывает изучать чуждые институты и воззрения и, тем более, превращать такое изучение в методологическое требование. Он лишь указывает на то, что такое изучение может рассматриваться как полезное защитниками status quo. Заметим также, что далеко не все люди, позволяющие чуждым воззрениям и обычаям оказывать влияние на их кругозор, формулируют это в виде явного тезиса. Они могут поступать так в силу общего благожелательного отношению к другим человеческим существам или потому, что еще сохранили связь с природой (люди учатся у животных, у растений, а также у других людей), или потому, что обладают склонностью к подражанию.

Поэтому концентрация внимания на тезисе (таком, как Rl) уже ограничивает поле для обсуждения: предполагается, что стороны формулируют свои позиции в словах и опираются на эти слова, а не на примеры, эмпатию, магию и другие невербальные средства.

Существует широкий спектр реакций на R1, в частности такие. Тезис отвергается. Это происходит тогда, когда жесткое мировоззрение, пронизывающее всю повседневную жизнь верующих, рассматривается как единственная мера истины и превосходства. Примерами могут служить законы Моисея, совершенное государство Платона, Женева Кальвина, некоторые культы XX столетия. Многие ученые хотели бы, чтобы их идеи, результаты и их мировоззрение получили такой же статус11, и они достаточно близко подошли к выполнению своих желаний12. Тезис отвергается, но только в определенных областях. Это встречается в плюралистических культурах, включающих в себя слабо взаимосвязанные части (религию, политику, искусство, науку, частные и общественные действия и т.д.), причем каждая часть руководствуется ясным и точным образцом. Индивид расщепляется соответствующим образом: «как христианин» человек должен опираться на веру, но «как ученый» он должен доверять фактам. Приблизительно так историки говорят о Кальвине, комментируя сожжение Сервета: «Как человек он не был жестоким, но как теолог он был безжатостен; дело Сервета он рассматривал именно как теолог»13.

Еще более либеральная реакция С поддерживает обмен идеями и позициями между разными областями (культурами), но подчиняет его законам, господствующим в данной области (культуре). Так, некоторые медики признают полезность не-западных медицинских идей и способов лечения, но добавляют при этом, что они были открыты научными средствами и должны быть подтверждены научными

2 — 1S09 методами; сами по себе они не обладают никаким авторитетом.

Наконец, на крайнем «левом» конце нашего спектра находится позиция D, согласно которой наши самые фундаментальные допущения, самые твердые убеждения, наиболее убедительные аргументы могут быть изменены — улучшены, опровергнуты или лишены смысла — благодаря сравнению с тем, что на первый взгляд кажется просто сумасшествием.

Все эти (и другие) реакции играли важную роль в истории человеческой расы; судьба свободы, терпимости и рациональности была всегда неразрывно связана с тем, как властные элиты или культуры относились к разнообразию (идей, обычаев, точек зрения), т.е. к R1. В данном и следующем разделах я буду рассматривать науку и опирающуюся на нее идеологию. Под «наукой» я понимаю современные естественные и общественные науки (теоретические и прикладные) или, вернее, то, как их представляют себе ученые и образованная публика, — исследование, стремящееся к объективности, опирающееся на наблюдение (эксперимент) и разумные доводы при обосновании своих результатов и руководствующееся ясными, логичными правилами. Я буду доказывать, что ни ценности, ни факты, ни методы не могут обосновать убеждения в том, что наука и научные технологии (тесты интеллектуального развития, научная медицина, земледелие, архитектура и т.д.) превосходят все иные способы деятельности.

Разговор о ценностях относится к тому, как человек хотел бы жить или, как он считает, нужно жить. Люди устраивают свою жизнь разными способами. Следовательно, можно предполагать, что действия, которые считаются вполне нормальными в одной культуре, будут осуждены и отвергнуты представителями другой культуры. Рассмотрим пример (реальный случай, о котором я услышал от Вайцзеке- ра): врач предложил пациенту из Центральной Африки пройти рентгеновское обследование, чтобы точно установить причину заболевания. Пациент попросил его использовать что- нибудь другое, ибо «никто не имеет права вторгаться внутрь моего тела». Здесь желание узнать и на основе этого предложить наиболее эффективный способ лечения сталкивается с желанием сохранить неприкосновенность своего тела. Дискуссия о ценностях означает анализ и разрешение подобных конфликтов.

Является ли желание этого пациента разумным? Оно разумно для того сообщества, которое ценит неприкосновенность тела и ожидает, что врач будет работать в рамках, задаваемых этой ценностью14.

И оно не будет разумным для того сообщества, которое превыше всего ценит эффективность и стремление к знанию. (Обширные области западной цивилизации именно таковы, см. примеч. 13.) Оно неразумно, однако терпимо в том обществе, которое ценит эффективность и доверяет экспертам, но в то же время оставляет некоторое место индивидуальным склонностям. Оно неразумно и осуждается, если создает угрозу установленным социальным правилам. Оно одновременно разумно и неразумно (можно употребить другие слова, указывающие на конфликт или согласованность с базисными требованиями) в обществе, которое поощряет проявление разных способов жизни в рамках некоторой единой структуры. Некоторые люди согласятся с этим желанием и будут поддерживать его, другие будут осыпать его насмешками и оскорблениями. Споры по поводу абортов, эвтаназии, генной инженерии, искусственного оплодотворения и (интеллектуальные, политические, экономические, военные) столкновения между представителями разных культур показывают, каким образом ценности влияют на наши мнения, позиции и действия. Многие споры продолжаются даже после того, как оппоненты получат всю имеющуюся информацию. Дело в том, что здесь речь идет о столкновении разных ценностей, а не о столкновении между добром и злом и не о столкновении между теми, кто обладает полной информацией, и теми, у кого она недостаточна (хотя во многих спорах присутствует и это), и не о споре разума с иррациональностью (хотя отстаиваемые ценности часто оказываются частью разума)'5.

Имеется три способа разрешения таких конфликтов: власть, теория и открытый обмен мнениями между конфликтующими группами.

Использование власти — самый простой и распространенный способ. Не нужны аргументы; нет попыток что-то понять; способ жизни, обладающий властью, просто навязывает свои правила и устраняет поведение, вступающее с ними в противоречие. Примерами могут служить завоевания, колонизация, программы развития и большая часть западных образовательных программ.

Теоретический подход обращается к пониманию, но не к пониманию сталкивающихся партий.

Особые группы, включающие в себя философов и ученых, изучают конфликтующие ценности, приводят их в систему, дают руководящие указания для разрешения конфликтов и на этом останавливаются. Теоретический подход преисполнен самомнения и невежества, он отличается поверхностностью, неполнотой и нечестностью.

Он преисполнен самомнения, поскольку его представители считают, что только у интеллектуалов есть ценные идеи и что единственным препятствием для установления согласия в мире являются разногласия в их рядах. Так, Роджер Сперри в своей интересной и приглашающей к спору книге16 замечает, что «современное состояние мира требует единого глобального подхода с ориентацией... на улучшение всей земной биосферы». В настоящее время, говорит Сперри, такому единому подходу препятствует «кри

зис современной культуры», а именно «глубокое противоречие между традиционным гуманистическим представлением о человеке и мире и механистическими подходами науки». Для устранения этого противоречия Сперри предлагает реформировать науку таким образом, чтобы устранить редукционизм и «руководствоваться нравственным сознанием». Получающееся мировоззрение все еще отличается от разнообразных «мифологических, интуитивных или мистических духовных структур, посредством которых человек пытается придать смысл своей жизни». Все еще сохраняется «глубокое противоречие» между «естественным космосом науки» и культурами, находящими вне сферы западной цивилизации. Но эти противоречия не увеличивают «кризиса» и не требуют изменения науки для их преодоления: культуры, находящиеся вне науки и гуманистических представлений, просто не принимаются в расчет. Многие ведущие интеллектуалы рассуждают аналогичным образом17.

Во-вторых, теоретический подход отличается невежеством. Его представители не замечают, например, что многие проблемы, с которыми сталкиваются ныне страны третьего мира (голод, перенаселенность, духовное разложение), возникли вследствие того, что экологически уравновешенные и духовно удовлетворяющие формы жизни были разрушены и заменены искусственными подделками западной цивилизации18.

«Разнообразные мифологические, интуитивные и мистические духовные структуры», упоминаемые Сперри, отнюдь не были пустыми грезами; они давали то, что обещали; они обеспечивали выживание и духовную удовлетворенность в самых неблагоприятных обстоятельствах19. Глашатаи прогресса и цивилизации разрушают то, чего они не строили, и осмеивают то, чего не понимают. Было бы наивно предполагать, что они одни ныне владеют секретом выживания.

В-третьих, теоретический подход является чрезвычайно поверхностным. Богатейший комплекс идей, представлений, действий, точек зрения и мимики, вплоть до улыбки маленького ребенка, он заменяет безжизненными абстрактными понятиями и считает, что «рациональный» выбор решает суть дела: «по-видимому, теоретики никогда не обращали внимания на глубокие эпистемологические проблемы, с которыми сталкивался каждый, кто пытался описывать «человеческую природу». Перед лицом чрезвычайного богатства и сложности социальной жизни людей в прошлом и настоящем они выбирали характерный для девятнадцатого столетия способ описания всего человечества как некую трансформацию европейского буржуазного общества»20. Поверхностность проявляется также и в подходе к науке. Почти не обсуждается громадное разнообразие научных дисциплин, школ, подходов, решений. Перед нами выступает некий монолитный монстр, «наука», шествующая по единому пути и говорящая одним голосом.

Теоретический подход, в-четвертых, неполон: он ничего не говорит по поводу принуждения. Это не означает, что у теоретиков нет мнения поэтому вопросу. Их мнения вполне определенны. Они надеются на то, что их предложения когда-нибудь будут приняты учреждениями западных индустриальных стран, а оттуда проникнут сначала в образование, а затем и в развитие всех других стран мира. Подобно своим предшественникам, колониальным чиновникам, они не испытывают угрызений совести по поводу использования силы для навязывания своих идей. Однако в отличие от колонизаторов они сами не прибегают к силе. Напротив, они говорят о рациональности, объективности и терпимости, а это означает, что они не только невежественны и поверхностны, но также и нечестны. К счастью, теперь появились ученые, которые, испытывая глубокое уважение ко всем формам человеческого существования, открыли внутреннюю силу «примитивных» воззрений и «архаичных» интуиций и соответствующим образом изменили свое понимание познания. С их точки зрения, исследование не является привилегией особых групп, а (научное) знание не может считаться универсальной мерой превосходства. Знание есть локальный товар, предназначенный для удовлетворения местных потребностей и для решения ограниченных проблем; оно может быть изменено, но только после проведения обширных консультаций, учитывающих мнения всех заинтересованных сторон. «Ортодоксальная» наука является лишь одним из институтов среди множества других, а не единственным хранилищем ценной информации. Люди могут консультироваться у нее, они могут принимать и использовать предложения науки, но только после рассмотрения возможных альтернатив, а не как нечто само собой разумеющееся21. Новые формы познания, возникшие в недрах этого подхода, менее поверхностны и в большей мере отвечают нуждам современного мира, чем методы и результаты ортодоксальной науки22.

Высказанные замечания показывают, что ценности не только влияют на применение знания, они являются существенными ингредиентами самого знания. Большая часть того, что мы знаем о людях, их привычках, особенностях характера и предубеждениях, получается в результате взаимодействий (между людьми), которые обусловлены социальными обычаями и индивидуальными предпочтениями; это знание «субъективно» и «относительно». Оно более предпочтительно по сравнению с тем «знанием», которое возникает благодаря взаимодействию людей с экспериментальными процедурами (психологические тесты, генетические исследования, теории познания), ибо оно поддерживает личные контакты, а не ослабляет их. Существуют области (например, наука), в которых количественная экспериментальная информация уничтожила, кажется, всех соперников. Однако эта победа не является «объективным фактом» (как и военная победа, она зависит от целей участников борьбы; в данном случае целью, поставленной на определенном этапе развития западной цивилизации, является технологическое развитие). Она не является неким объективным положением дел (она должна быть обоснована и оценена теми, кто получил от нее пользу23). Этотуспех нельзя экстраполировать (тот факт, что эксперименты продвинули некоторые части физики, еще ничего не говорит об их роли в психологии или в иные периоды развития физики). Со временем положение меняется (были периоды, когда качественная информация относительно материалов далеко превосходила количественное знание, см. примечания 47, 48 и соответствующий текст). И даже плодотворное знание может быть отвергнуто, если способы его получения нарушают какие-то важные социальные ценности. «Не является ли возможным, — спрашивает Киркегор ([125], А 182), — что моя активность в качестве объективного наблюдателя природы будет ослаблять меня как человеческое существо?» Все это означает, что критерии успеха и признания изменяются от случая к случаю и в соответствии с ценностями тех, кого интересует конкретная сфера познания.

Суммируем: решения по поводу ценностей и использования науки не принадлежат самой науке; их можно назвать «экзистенциальными» решениями; это решения жить, мыслить, чувствовать и вести себя определенным образом. Многие люди никогда не принимали решений такого рода, теперь многие вынуждены принимать их: народы «развивающихся стран» стали сомневаться в достоинствах западного пути развития, а граждане западных стран с подозрением глядят на проникающие в их жизнь продукты новых технологий (это написано после аварии в Чернобыле в апреле 1986 года). «Экзистенциальная» природа решений за или против научной культуры объясняет, почему продукты науки (телевидение, атомная бомба, пенициллин) не играют здесь решающей роли. Они будут хорошими или плохими, полезными или разрушительными в зависимости от того способа жизни, который выбирает человек.

Второе мое замечание относится к фактам. Вовсе не обязательно, что даже научное сравнение, опирающееся на научные оценки научных и не-научных культур, всегда будет свидетельствовать в пользу первых. Конечно, существуют большие преимущества в обширных областях абстрактного знания и практических умениях. Однако имеются и другие сферы, в которых превосходство научно-технического подхода далеко не столь очевидно. Так, научное изучение истории не-западных цивилизаций и сообществ обнаруживает, что голод, насилие, увеличивающийся дефицит добра часто был обусловлен разрушительным воздействием западной науки и техники на сложные, хрупкие, но удивительно успешные социоэкологические системы24. Или допустим, что значительное число больных людей сначала диагностируют в соответствии с наиболее передовыми методами западной медицины, а затем делят их на две группы. Одна группа лечится западными методами (если есть такие), а другая использует какую-то не-научную форму медицины, скажем, иглоукалывание. Пусть результаты фиксируются западными врачами. Какими они будут? Будутли методы западной медицины всегда приводить к лучшим результатам? Или их результаты будут лучшими в большинстве случаев? Имеются ли области, в которых они терпят поражение, а другие методы оказываются успешными? Мы не знаем ответов на все эти вопросы.

Никто не будет отрицать того факта, что великие и удивительные успехи были достигнуты и что они были получены соединением научного материализма с иногда простой, а иногда сложной экспериментальной техникой. Однако это всего лишь отдельные эпизоды, которые вовсе еще не обосновывают универсальной успешности этого соединения и универсальной бесплодности всех существующих альтернатив. У нас просто нет еще общей картины, основанной на свидетельствах, а не на сомнительных обобщениях. Добавим к этому, что забота о престарелых, уход за душевнобольными и образование детей (включая их эмоциональное образование) в индустриальных обществах не предоставлено экспертам, а является делом семьи и общества в целом. Учтем также то обстоятельство, что не существует точных критериев здоровья, оно оценивается по-разному в разные времена и в разных культурах. Тогда становится ясно, что вопрос о сравнительных достоинствах научных и не-научных лечебных процедур никогда не исследовался подлинно научными методами. Апостолы науки опять обнаруживают отсутствие научного обоснования их веры. Это не вина науки, это лишь свидетельство того, что выбор науки среди других форм жизни не является научным.

Не-научные формы жизни были подвергнуты проверке, гласит популярный контраргумент, когда ученые оценили и устранили альтернативы, с которыми встретились. Например, индейские лекарства (которые широко использовались медиками Соединенных Штатов в XIX столетии) исчезли, когда фармацевтическая промышленность предложила более эффективные средства.

Этот контраргумент не является ни корректным, ни существенным. Он некорректен, поскольку многие так называемые победы научной практики не были результатом систематического сравнительного исследования, а были обеспечены социальными процессами, политическим (институциональным) давлением и насилием. Возьмем опять пример из медицины. По мнению Пола Стара ([231]), важные изменения в деятельности врачей, включая переход к более безличному (иначе говоря, «объективному») подходу, были обусловлены в значительной мере социальными процессами, а не успехами медицинского познания. Эти процессы изменяли представление о том, что считать корректной медицинской процедурой, и создавали видимость прогресса, не опиравшегося на соответствующие исследования. В том же направлении рассматривает роль новых технологий Стэнли Райзер ([199]). Мысль о том, что инструменты лучше, нежели наблюдатель-человек, стимулировала общее движение к безличности, и диагнозы, опиравшиеся наличный контакт врача с пациентом, стали рассматриваться как нечто сомнительное. Улучшение общего здоровья населения часто обусловлено улучшением питания, профилактическими мерами, улучшением условий труда, периодичностью распространения заболеваний, а вовсе не прогрессом медицинской практики (подробности см. в: Р. Шриок, [214], с. 319 и сл.).

Знакомясь с тем, что пишут о возникновении научной медицины в тридцатые годы XIX века Льюис Томас и Питер Медавар (The London Review of Books, 12 Фев — 2 Map 1983, с. 3), либо приходишь к выводу о том, что с точки зрения строгой науки медицина до XX столетия была лишена всякого содержания, либо вынужден допускать, что медицина может быть успешной, не будучи научной. «Медицина, — пишет Льюис Томас ([238], с. 29), — несмотря на свою репутацию ученой профессии, в реальной жизни была занятием невежд». Быстрое признание лоботомии широкими кругами медиков при отсутствии хоть сколько-нибудь надежных данных о результатах говорит о том, что признание профессионалов еще не свидетельствует о реальных достоинствах и к ссылке на их единодушное мнение следует относиться с большой осторожностью (см.: Э. Валенштайн, [242]). Многочисленные медицинские средства, с помпой навязываемые доверчивой публике (использование каломели в XIX столетии; облучение увеличенной щитовидной

железы у детей; методика Холстида), получили распространение благодаря моде и не имели собственного эмпирического обоснования. Я не отрицаю, что в какой-то мере репутация врачей обусловлена подлинными и порой удивительными успехами медицинских исследований (Л. Томас, [238], с. 35). Трудно преуменьшить значение сульфамидных препаратов, пенициллина, новых методов определения беременности. Однако есть и другие факты, не позволяющие из этих отдельных успехов сделать общий вывод о неэффективности всех неортодоксальных форм медицины. Каждый конкретный случай нужно анализировать отдельно и оценивать по его собственным достоинствам, независимо от теоретической моды и практической распространенности.

Высказанный контраргумент не является и существенным: каждая настоящая победа науки достигается с помощью разного оружия (инструментов, понятий, аргументов, базисных предположений). Но вместе с успехами познания изменяется и оружие. Следовательно, возобновление спора может привести (и порой приводит) к иным результатам: победа превращается в поражение и наоборот. Многие когда-то казавшиеся абсурдными идеи теперь прочно вошли в наше знание. Так, например, мысль о движении Земли была отвергнута во времена античности, поскольку она явно противоречила фактам и признанной тогда теории движения; ее оценка с точки зрения иной, менее эмпирической и вто же время в высшей степени спекулятивной динамики убедила ученых в том, что все-таки эта идея верна. Она убедила их потому, что они не питали того отвращения к спекулятивным рассуждениям, которое испытывали их предшественники-аристотелианцы. Атомистическую теорию часто подвергали критике и по теоретическим, и по эмпирическим соображениям; во второй трети XIX века некоторые ученые считали ее безнадежно устаревшей;

однако она выжила благодаря изобретательным аргументам и является ныне базисом физики, химии и биологии. В истории науки можно найти много теорий, которые были объявлены умершими, затем оживали, потом опять провозглашались умершими и вновь триумфально возвращались. Имеет смысл сохранять неудачные концепции для возможного будущего использования. История идей, методов и предубеждений является важной частью повседневной научной практики, а эта практика может иногда удивительным образом изменять свое направление.

Все это еще более верно для прикладных наук и опирающихся на науку искусств, подобных медицине. В медицине мы наблюдаем не только возрождение той или иной моды (моды на более «личностный» подход; моды на терапевтический нигилизм, характерной для античности и возвращавшейся примерно через столетие) и постоянные колебания между альтернативами (пример: «болезнь есть местное нарушение, которое следует устранить» и «болезнь выражает стремление тела преодолеть нарушение и это стремление нужно поддержать»), но мы видим и независимые от науки изменения содержания базисных терминов, таких как «болезнь» и «здоровье». Медицина может только выиграть от включения истории в свою практику и в свои исследования.

Джон Стюарт Милль в своем бессмертном сочинении «О свободе»25 шел еще дальше. Он советовал ученым не только сохранять те идеи, которые были проверены и сочтены неудовлетворительными, но рассматривать также новые и интересные концепции независимо от того, насколько абсурдными они кажутся на первый взгляд. Он привел две причины этого: разнообразие воззрений, говорил он, необходимо для формирования «развитых человеческих существ» и оно столь же необходимо для прогресса цивилизации:

Что стимулировало семью европейских народов к развитию и не позволило им остаться неизменной устойчивой частью человечества? Не какое-то их превосходство над другими, которое, если оно существует, есть следствие, а не причина, а замечательное разнообразие их характеров и культур. Индивиды, классы, нации весьма сильно отличались друг от друга: они изобрели великое множество путей, ведущих к чему-то ценному. И хотя в каждый отдельный период люди, шедшие разными путями, были нетерпимы друг к другу и каждый старался заставить всех остальных двигаться по избранному им пути, их попытки помешать другдругу двигаться своим путем редко приводили к успеху и постепенно они усваивали то хорошее, что открывали другие. На мой взгляд, своим прогрессивным и многосторонним развитием Европа в значительной мере обязана этой множественности путей.

Согласно Миллю, плюрализм точек зрения необходим также и в науке — «по четырем разным причинам». Во-первых, потому, что отвергнутая кем-то точка зрения может оказаться истинной: «отрицать это значит считать себя непогрешимым». Во-вторых, потому, что сомнительные идеи «могут содержать и часто содержат какую-то частицу истины», а поскольку господствующее воззрение редко или даже «никогда не содержит всей истины, постольку только соединение противоположных мнений способно дать полную картину». В-третьих, концепция, которая всецело истинна, но никем не оспаривается, «будет приниматься как предрассудок без учета ее рациональных оснований». В-четвертых, такую концепцию «будут принимать чисто формально», не понимая ее подлинного значения, ибо это значение выявляется только при сопоставлении с другими концепциями.

Пятая, несколько более техничная причина26 заключается в том, что решающие свидетельства против некоторой концепции часто можно обнаружить только с помощью альтернатив. Запрещать использовать альтернативы до тех пор, пока не обнаружится противоречащее свидетельство, и в то же время требовать сравнения теории с фактами означает ставить телегу впереди лошади. И использовать «науку» для дискредитации и даже устранения всех ее альтернатив значит использовать ее вполне заслуженную репутацию для утверждения догматизма вопреки духу тех, кто эту репутацию зарабатывал.

Некоторые ученые рассматривают науку как мощный поток, сметающий все на своем пути. Так, Питер Медавар ([158], с. 114) пишет: «По мере того, как наука прогрессирует, конкретные факты поглощаются ею и, в некотором смысле, исчезают в общих утверждениях возрастающей объяснительной силы. Нам больше не нужно представлять себе в явном виде весь объем фактов. Во всех науках мы постепенно освобождаемся от груза единичных примеров, от тирании конкретного». Но ведь как раз эта «тирания» или, лучше сказать, эта сложность реальной жизни (которая проходит среди конкретных вещей) сохраняет гибкость нашего мышления и предохраняет его от чрезмерного доверия к сходствам и регулярностям. Кроме того, в человеческом обществе было бы не только неумно, но даже аморально и преступно «уничтожать» индивидуальные точки зрения, если они не включаются в общую структуру «возрастающей объяснительной силы».

С.Е. Лурия в своей прелестной, информативной и частотрогательной автобиографии ([147], с. 123) пишет следующее: «Содержанием науки является совокупность находок и обобщений, имеющихся сегодня, — это срез процесса научного исследования в данный момент времени. Движение науки я рассматриваю как самоочищение — в том смысле, что сохраняются лишь те элементы, которые становятся частью действующего корпуса знания»27. «Модель молекулы ДНК, разработанная Криком и Уотсоном, — продолжает Лурия, — выстояла благодаря своим собственным достоинствам. Альтернативные модели были отброшены и забыты независимо от того, насколько эффектно они были представлены... История того, как была найдена модель ДНК, сколь бы интересной она ни казалась, не имеет большого значения для операционального содержания науки». Однако не само по себе «операциональное содержание» воздействует на ученого, а тот способ, посредством которого оно связано с его личными интересами. Лурия, например, предпочитает события, приводящие к «строгим выводам», к «предсказаниям, которые могут быть ясно подтверждены или четко опровергнуты посредством недвусмысленного эксперимента» ([147], с. 115 и сл.). Он признается в «отсутствии у него энтузиазма в отношении «больших проблем» Вселенной, возникновения Земли или накопления окиси углерода в верхних слоях атмосферы» (с. 119). Он говорит также о том, что Энрико Ферми по той же причине холодно отнесся к общей теории относительности (с. 120). Наука, в которой много людей с такими склонностями, будет значительно отличаться от теоретической науки, «довольствующейся нестрогими выводами» (с. 119); эти выводы способны предохранять от ошибок: факты, опирающиеся на строгие выводы, часто разоблачаются как ошибочные посредством цепочки нестрогих выводов. (Примерами могут служить критика Галилеем аргументов против движения Земли и критика Больцманом феноменологической термодинамики.) Таким образом, «операциональное содержание» науки в определенный момент времени есть результат объективных действий, осуществленных в соответствии с субъективными интересами и интерпретированных на основе допущений, отобранных под руководством этих интересов. Мы должны знать интересы для того, чтобы приписать содержанию его собственный вес и, может быть, скорректировать его. Но это возвращает нас к модели Милля.

Мы можем сделать вывод о том, что нет научных аргументов против использования или возрождения не-науч- ных концепций или научных идей, прошедших проверку и признанных неудовлетворительными, однако существуют (правдоподобные, хотя и не решающие) аргументы в пользу плюрализма идей, включая абсурдные и опровергнутые. Это служит обоснованием идеи локального знания, о котором шла речь в тексте и примеч. 21 и 22.

Третье возражение против мысли о том, что наука устраняет все иные формы жизни, вытекает из области методологииг: выдуманного единства «науки», исключающей все остальное, просто не существует. Ученые черпают свои идеи из самых разных областей, их концепции часто приходят в противоречие со здравым смыслом и обоснованными доктринами, и они всегда приспосабливают свои методы к текущим задачам. Не существует одного «научного метода», а господствует оппортунизм; допустимо все — все, что способствует развитию познания с точки зрения конкретного исследователя или исследовательской традиции28. В практике науки часто бывало так, что некоторые ученые и философы переступали сложившиеся границы, стремясь к свободному и независимому исследованию. Но такое исследование не может отвергать R1, напротив, R1 представляет собой один из наиболее важных элементов такого исследования. Отвергается не сама наука, а та идеология, которая выделяет некоторые части науки и превращает их в окаменелость вследствие невежества и предрассудков.

Современная наука проделала длинный путь, постепенно освобождаясь от этой идеологии. Она заменила «вечные законы природы» историческими процессами. Она создала мировоззрение, включающее в себя «абсурдную» идею начала времени. Она заменила старое, грубое и необоснованное разделение субъекта и объекта гораздо более тонким и нелегко постигаемым упорядочением фактов (дополнительность). Она подчеркнула необходимость сделать субъективность не только объектом, но также и агентом научного исследования. Следуя некоторым идеям Пуанкаре, она ввела качественные соображения в наиболее точную из всех наук — в небесную механику29. Кроме того, она открыла и исследовала громадное количество искусств, технологий и наук, принадлежащих культурам и цивилизациям, отличным от нашей собственной30. Вместе с исследованиями, упомянутыми в примеч. 18 (и огромным количеством литературы о «развитии»), эти открытия показывают, что все народы, а не только индустриально развитые, имеют достижения, из которых может извлечь пользу все человечество. Они заставили нас понять, что даже самое маленькое племя может дать что-то новое западному мышлению. И они убедили некоторых авторов в том, что наука и научный рационализм не только не являются одной из форм жизни среди многих других, но, быть может, вообще не являются формой жизни31. Однако в данном случае для моих целей важно следующее: они показали, что R1 не только является разумной (см. выше набросок аргументов Милля) и важной частью науки, не зараженной идеологией, но что этот тезис также хорошо подтвержден. Иначе говоря, обширные области науки переступили границы, установленные узколобым рационализмом или «научным гуманизмом», и стали проводить исследования, которые уже больше не исключали идей и методов «нецивилизованных» и «лишенных науки» культур: конфликта между научной практикой и культурным плюрализмом больше не существует. Этот конфликт возникает лишь тогда, когда локальные и предварительные результаты и пригодные для небольшой области методы абсолютизируют и превращают в универсальную меру достоинства всего остального, т.е. когда хорошая наука превращается в плохую, задавленную идеологией науку. (К сожалению, многие широкомасштабные проекты прибегают к этой идеологии как к основному интеллектуальному оружию для подавления своих оппонентов.) На этом я заканчиваю обсуждение и защиту R1. 

<< | >>
Источник: Фейерабенд П.. Прощай, разум. 2010

Еще по теме Практический релятивизм (оппортунизм):

  1. Практический релятивизм (оппортунизм)
  2. Истина и реальность: исторический взгляд
  3. Рассмотрение некоторых критических замечаний
  4. Примечания