<<
>>

2.4. Об «отсутствии преемственности» в российской истории

В связи с выше отмеченным ставится под сомнение вопрос об отсутствии преемственности в российской истории, часто дискутируемый в последнее время на страницах философской периодики. Слабая историческая преемственность, скачкообразность духовного развития характерны для постреволюционной истории любого европейского государства.
Но свидетелей европейских революционных изменений, участвовавших в современном им культурном строительстве нации, уже давно не осталось в живых и на «ментальных переживаниях» тех лет лежит печать эмоционального забвения. Подобно Европе, Россия не избежит изменений ментальности. Действительно, пока не найдены соответствующие компромиссы, исторически неполно обеспечена линия цивилизационной преемственности (особенно в политическом и общегражданском строительстве), но все это закономерным образом наступит, когда будут накоплены качественные и системные изменения. Но для этого необходимо обеспечить поступательное цивилизационное развитие. Россия «не проскочила» и, как считает ряд теоретиков, не должна «проскочить» этот период своего развития, она лишь видоизменила его в силу своих национальных и геополитических (евразийских) особенностей. Преемственность, как и в западной цивилизации, прослеживается абсолютно во всех элементах российской культуры. Последовательность имманентно присуща феномену культуры, культура невозможна как самостоятельное качество без собственной реализованной последовательности. Другое дело, что не во все периоды истории развития того или иного социума возможно внешнее (очевидное) диалектическое «сбережение» духовного «снятого». Например, революционные этапы преобразования не обеспечивают подобного «сбережения», реализуя в этот момент иные внешние (очевидные) социальные задачи. Задача сохранения культурного целого, собственно диалектическое снятие, ложится, таким обра зом, на иные социальные механизмы обеспечения жизнедеятельности и преемственности культуры (системы андеграунда, эмигрантские круги).
«Сбережение» становится явлением опосредованным, но с неизбежностью сохраняется в социуме и присутствует на последующих диалектических этапах становления уцелевших от революции феноменов. Бесспорно, гладкое, «абсолютно эволюционное» развитие человечества удовлетворило бы всех его участников (не будем принимать во внимание патологию). Но в данном отношении, пожалуй, ни одна из известных (и находящихся в рамках адекватных нам ментальных координат) наций не может служить примером законченной последовательности и абсолютной эволюционности. Таким образом, философски безосновательной оказывается мысль о российской истории как о сумме разрозненных изменений, не охваченных органической логикой развертывания единой судьбы народа. Непонимание его «логики» или несовпадение его логики с более изученной нами (как это ни парадоксально) логикой развития западной цивилизации совершенно не подтверждает ее отсутствия, а лишь демонстрирует степень и глубину исследования проблемы. Например, революционность, скачкообразность также может/должна являться составляющим элементом алгоритма развития некоторых наций, где историко-культурное построение традиционно позиционировалось в горизонтальной (Шпенглер) плоскости социального развития (в отличие от западной «фаустовской» — вертикальной). Традиционный для Евразии экстенсивный путь развития, в том числе менталитета, предполагает, по-видимому, скачкообразность и сужение возможностей эволюционного снятия, так как данная логика развития идет не по схеме развития из-се- бя-в-себе-бытия. Для своего полноценного функционирования она требует постоянного интегрирования элементов извне, причем удельный вес внешних элементов по отношению к сохраняемым внутренним чрезвычайно высок (что наблюдается в обратных пропорциях в западной — интенсивной — модели развития). Задача интегрирования чужеродных элементов (менталитетов) в себя, стоящая перед «энтропирующей» нацией, с необходимостью вырабатывает пластичность, космополитизм собственного менталитета, способствует диалогу культур, расширяет национальный кругозор.
Если использовать далее изложенный выше подход, то можно утверждать, что революционность, или преобладающая неэволюционность, тоже оказывается некоторой национальной традицией, кстати, весьма бережно сохраняемой и последовательно воспроизводимой. Духовная же преемственность — в истинном смысле — состоит, на наш взгляд, в глубинном философском (евразийском) приятии характерных особенностей российского общегражданского процесса и скрупулезной работы по выявлению его внутренней логики развития в контексте адекватной ему логики развития общемировой цивилизации. В российское культурное бытие давно и вполне успешно интегрирован один из архетипов традиционной западной ментальности — технологический аспект научного творчества. Но при детальном его изучении оказывается, что данный аспект феномена науки является лишь поверхностным элементом более сложного социального феномена — глубинного законообразного, алгоритмичного мировосприятия субъекта западной цивилизации. Это — системный, доказательный, причинно-следственный подход к оценке любого аспекта социальной практики, в том числе политики. Политика в ее научном преломлении, так же как и всякая другая наука, имеет свои внутренне стройные системы доказательств, законы самопострое- ния, причинно-следственные схемы соподчинений элементов. Тем не менее овладение приемами научной политики в России до сих пор относится к разряду народной самодеятельности. Политика же принципиально научна, она изучаема и, следовательно, подконтрольна. Общество, желающее максимальной поступательности развития, должно впитать в себя предельно широкое понимание технологий, распространяющееся на все воспроизводимые функции общества, в том числе на политику. Обобщая сказанное выше, отметим, что вопрос изменения менталитета россиян становится все более актуальным вследствие изменения стиля общественной жизни России. Атомарность западного общества, разрозненность отдельных его индивидов предполагают функционирование механизмов атомарности, точнее, механизма, воспроизводящего атомарность.
Суть этого явления — возможность свободы выбора. Наличие возможности практиковать данное социальное благо с необходимостью разобщает индивидов. Ежеминутно практикуемое свободное волеизъявление не может сплачивать людей. Наоборот, противоречивым образом, именно идея общесоциальной разобщенности выступает своего рода обобщающим социальным началом западного общества. Проблема выбора теснейшим образом связана, с природой западного/латинского критического мышления; более того, она зависит от него напрямую. Выше уже говорилось о различии в так называемых ар- хитектониках западного и евразийского типов мышления. Критичность как свойственная Западу «вертикальная» формально-логическая схема интенсивного развития мысли предполагает достаточность внутреннего материала (в данном случае — мысли) для своего движения к усложнению (прогрессу, положительному развитию). Мысль «сражается» сама с собой, подвергает сомнению самое себя, делает предметом исследования свое собственное качество. В иных мыслительных архетипах движение мысли вперед может предполагать преимущественно сообщение данной мысли с конкретной практикой другого индивидуального мышления. Иными словами, реальные корреляции дают толчок развитию критического осмысления, правдоподобия самой мысли. Емкость отдельных мыслей, охватывающих в своих определениях конкретные свойства национального бытия, служит критерием практики. Не реальная жизнь как таковая, но реальная жизнь теории становится отправным критерием истинности собственных мыслей. Мысль евразийская, как правило, не занимается самоанализом, не озабочивается стройностью собственных логических обоснований и причинно-следственных схем. Схематизм как элемент системности, а значит, «вертикальности» мышления здесь не употребляется в качестве критерия истинности. Если пропуск логически необходимого звена в системе доказательств какой-либо из западных теорий является основанием для детальной и порой безжалостной критики представителей иных философских направлений (тем самым автоматически ставится под сомнение философский профессионализм критикуемого), то для евразийской ментальной структуры доказательств совершенно естественным может стать ссылка на очевидную «всевышность» того или иного обсуждаемого качества, не подлежащего доказательности вообще.
Логика, используемая в процессе такого доказательства, максимально приближена к естественному течению самого конкретного «живого» бытия, функционирующего по стохастическим законам. Закономерным образом не только в области чистых абстракций, но и в областях конкретного социального бытия встают вопросы о выборе национальных ориентиров. «Русская идея» сначала в форме обобщающей лекции Соловьева, представившего вниманию публики концентрат витавших в то время в воздухе идей русской духовной культуры, затем как термин для обозначения типажа русского культурно-философского сознания имеет своей сущностью действенно-философскую тезу, является своего рода широкомасштабной программой по возвращении русского национального сознания самому себе. По сути это — задача самопознания нации в широком смысле слова, задача определения уникального пути развития. На основании этого выдвигаются и ориентиры общечеловеческой судьбы. История философии дает много примеров решения национального вопроса в традициях той или иной конкретно-исторической ситуации. Причем специфика решения (метода, обоснования, цели и т.д.) во многом определяется общей культурной парадигмой, характерной для данного исторического момента. «Русифицированная версия» национального созна ния представляет всю гамму красок русской философской традиции. В настоящий момент, когда осуществляются попытки выработки конституирующих национальных идеалов, именно она представляется наиболее способной на столь непростой труд. Евразийство постепенно превращается из историко-философской дисциплины в одну из влиятельных социальных концепций современности. Острый интерес к евразийскому теоретическому наследию оборачивается желанием понять происходящее, потребностью поиска интергационного фактора, способного обеспечить стабильность и единство современной истории разобщенных ныне государств бывшего СССР. Евразийство предлагает в связи с этим использовать личность, индивида как тот самый интегрирующий фактор, включенный в общественный огранизм, и лишь в нем обретающий свое качественное своеобразие. Евразийство всегда настаивало на сим- фоничности постижения: каждой индивидуальной и социальной личности Истина открывается одной из своих неповторимых, но сущностных граней. Истина абсолютная носит характер собирательного, действенного знания в общечеловеческом деле ее постижения. Евразийцы внесли и продолжают вносить достойный вклад в это общее дело. ФИЛОСОФИЯ СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ ЕВРАЗИЙСТВА
<< | >>
Источник: Колесниченко Ю.В.. Личность в евразийстве. Гносеологические основания.. 2008

Еще по теме 2.4. Об «отсутствии преемственности» в российской истории:

  1. 2. Системы добровольных сертификаций (аккредитаций) качества риэлторских услуг на рынке недвижимости Российской Федерации
  2. Российский архив рабочих документов по экономике н социологии
  3. Споры о роли Сталина в истории
  4. 39. Духовная жизнь российского общества в эпоху перемен
  5. СОЦИОДИНАМИКА РОССИЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ И ОСНОВНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ СОЦИОКУЛЬТУРНОГО РАЗВИТИЯ
  6. 6.1. 36-летние циклы социально-политического развития России: общее описание и особая роль в российской истории
  7. 9. М.В.ЛОМОНОСОВ "Древняя Российская История" Главы из книги
  8. ТЕМА 6.Российская империя на пути к индустриальному обществу. Особенности промышленного переворота в России. Общественная мысль и общественные движения в России в XIX в.
  9. 3.2. Периодизация истории Российской цивилизации
  10. 3. "НОВЫЙ ПЕРИОД" В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ (XVI–XVII вв.)
  11. §3.1. Циклы и векторы истории
  12. 1981 Механизм Смуты (К типологии русской истории культуры)
  13. Глава 14. «БУНТАШНОЕ» СТОЛЕТИЕ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ
  14. 2.4. Об «отсутствии преемственности» в российской истории
  15. Трубецкой о действительной значимости фактора общности в русско-туранской истории
  16. С. Г.Кирдина ТЕОРИЯ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫХ МАТРИЦ (ПРИМЕР РОССИЙСКОГО ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМА)