<<
>>

2.5. Понятие эволюционного цикла и его использование в историческом прогнозировании

Реальное общественное развитие включает как поступательное движение социума, его эволюционное усложнение, так и колебательное движение, элементы повторяемости. По словам В. Ф. Ли, «каждая новая историческая фаза или этап развития зарождается в недрах прежних циклов развития, что обусловливает так называемую " повторяемость" самого цикла на ином, более высоком витке циклического прогресса» [Ли 2002.
С. 17]. Поэтому наиболее адекватное и реалистичное прогнозирование должно основываться на одновременном учете поступательной и колебательной составляющих социально- исторической динамики. Возможность такого учета дает прогнозирование, основанное на эволюционных циклах (ритмах) развития данного общества. Подчеркнем при этом, что эволюционный цикл (эволюционный ритм) в истории развития общества принципиально отличается от природного цикла. В отличие от природных циклов (например, годовых), общество, социально-историческая или политическая система в результате прохождения эволюционного цикла претерпевает необратимые изменения и не возвращается в исходное, а переходит в новое, но по ряду важных параметров подобное исходному состояние. Эволюционный цикл — это такой ритм развития, в результате прохождения которого меняются некоторые параметры социально-исторической системы или же она переходит в качественно новое состояние, которое, однако, в некоторых важных отношениях подобно тому, в каком она находилась в начале данного цикла. После прохождения очередного эволюционного цикла политическая или социально-экономическая система отнюдь не возвращается в исходное состояние, в ней происходят количественные и качественные изменения, иногда включающие важные «мутации» традиционных или заимствованных институтов, которые имеют значение не только для развития данного общества, но и для развития других обществ и мирового развития в целом. В общем эволюционный цикл представляет собой своего рода «шаг» или звено эволюционного процесса, выделение и анализ которого помогает постичь сложную динамику социально-исторических систем.
Эвристическое значение понятия «эволюционный цикл» состоит в том, что оно помогает выявить форму и механизм качественного изменения той или иной системы, ее перехода в новое состояние.

Примерами эволюционных циклов могут служить политические циклы (например, электоральные циклы, «волны демократизации и отката демократии» С. Хантингтона, российские циклы реформ — контрреформ, циклы внутренней политики США A.M. Шлезингера и циклы внешней политики СШАФ. Клингберга), экономические циклы (например, бизнес-циклы, большие кондратьевские циклы (длинные волны) мировой конъюнктуры), социальные и психологические циклы (волны изменения социально- политических настроений и ориентации в данном обществе) и др. Так, каждая из «волн демократизации», описанных С. Хантингтоном [Хантингтон 2003а] (о концепции «волн демократизации» Хантингтона кратко шла речь в главе 1, п. 1.6), на деле является частью очередного эволюционного цикла, состоящего из «повышательной волны» развития и распространения демократических институтов и «понижательной волны», в ходе которой наблюдается «откат» демократии и демократизации. Если руководствоваться датировкой Хантингтона, то первый такой цикл включал «повышательную волну» 1828—1926гг. и «откат» 1922—1942 гг., когда в Европе возобладали авторитарные и тоталитарные режимы (период 1921—1926 гг., который попадает и в «повышательную волну», и в «откат», следует рассматривать как переходный); второй эволюционный цикл развития демократии в мире состоял из «повышательной волны» 1943—1962 гг. и «отката» демократизации 1958-1975 гг., когда в мире снова возросло количество авторитарных режимов (период 1958-1962 гг. снова является, по Хантингтону, переходным). Третий эволюционный цикл начался с «повышательной волны», которая началась в 1974 г.; однако в начале 2000-х гг. (условно с 2001 г.), по-видимому, начался новый «откат», хотя, возможно, мы еще переживаем очередной переходный период, когда тенденции 174

175

развития демократии и ее деградации сосуществуют, причем ни та, ни другая тенденция не доминирует в полной мере.

В то же время нельзя не видеть, что «формализация» и профанация демократии всё больше усиливается и в развивающихся, и в развитых странах, а под видом распространения демократии США и их союзники на деле насаждают полуавторитарные, но в то же время прозападные режимы. Не будем сейчас дискутировать по поводу точности приведенных Хантингтоном дат и согласимся, что эти волны отражают некоторые общие тренды развития политических систем в Европе, Америке, Азии и Африке. Если это так, то волны развития и «отката» демократии по сути образуют циклы эволюционного усложнения политических систем, поскольку, несмотря на все «откаты», эти системы никогда не возвращаются в исходное состояние, а качественно и необратимо меняются, эволюционируют. Более того, «откаты» демократии также выполняют свою необходимую роль в развитии и совершенствовании демократии: в периоды «отката» происходит отбор и развитие наиболее перспективных и адаптированных к изменившимся условиям демократических институтов, которые после «доводки» распространяются в периоды «подъема» по всему миру. Следует также отметить, что «подъемы» и «откаты» («повышательные» и «понижательные» волны) в действительности представляют собой определенные, закономерно возникающие фазы эволюции и качественного преобразования как отдельных политических систем (отдельных государств), так и международной политической системы в целом. Что же конкретно дает использование эволюционных циклов для понимания исторического развития и перспектив демократии? Важный вывод, который следует из анализа рассмотренных эволюционных циклов, состоит в том, что при переходе от одного цикла к другому качественно меняется само содержание демократии и представлений о ней. В самом деле, демократия первого эволюционного цикла — это демократия не для всех, а для избранных: в самых демократических в то время странах — Великобритании, США, Франции — до начала XX в. реальных избирательных прав были лишены широкие слои на- 176

селения (женщины, негры, неимущие слои). Институты этой демократии носили ярко выраженный сословный или классовый отпечаток (парламент в Великобритании был парламентом для богатых и знатных, конгресс США контролировался сначала рабовладельцами, затем магнатами и миллионерами). Отнюдь не случайна неустойчивость такой демократии, которая ярко проявилась в период «отката» 1920-х — 1940-х гг. (в Великобритании и в США в этот период были широко распространены симпатии к нацистам, во Франции демократический режим продемонстрировал свою неэффективность, которая привела к его падению в 1940 г.). Однако именно в этот период при Ф.Д. Рузвельте была выработана новая модель демократии — не сословная или классовая, а социальная. Именно эта модель позволила Соединенным Штатам выйти из глубокого кризиса и сделала их после Второй мировой войны мировым лидером. Подобная модель развивалась и распространялась в Западной Европе и в Японии вплоть до начала 1960-х гг., когда обнаружились ее ограничения, связанные с неэффективным доминированием государства в экономике; в результате в период 1958—1975 гг. наметилась дестабилизация демократических режимов во Франции и Италии, распространились кризисные явления, породившие массовые выступления («революции») 1968—1969гг. в США и в Европе. Однако в 1960-е — 1970-е гг. на Западе была выработана новая, более эффективная модель либеральной демократии, которая в итоге способствовала падению многих авторитарных режимов в мире после 1974 г. Вместе с тем с 1990-х гг. наблюдаются новые кризисные явления в функционировании демократии и демократических институтов, и не где-нибудь, а в «самой демократической стране мира» — в США. Об этих кризисных явлениях свидетельствуют, например, данные, приведенные Ф. Закария в его книге с характерным названием «Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами: «Иностранец удивится, услышав, что самая мощная в мире демократия переживает кризис веры, но это действительно так. Если эти слова кажутся преувеличением, рассмотрим самую простую и совершенно неопровержимую статистику падения доверия к 177

символу политической системы государства — его столице. В начале 1960-х годов преобладающее большинство американцев — более 70 процентов — было согласно с утверждением: " Правительству в Вашингтоне можно доверять, поскольку оно всегда или в большинстве случаев поступает правильно". Спустя 30 лет соответствующая цифра упала до 30 процентов. Социологические опросы не продемонстрировали роста доверия к федеральному правительству и после событий 11 сентября 2001 года... Реакция на утверждение " официальным должностным лицам всё равно, что думают такие люди, как я" указывает на практически аналогичное падение по сравнению с 1960-ми годами. По данным службы Харриса, "индекс отчужденности" поднялся со среднего уровня 34 процента в 1960-е годы до приблизительно 60 процентов в 1990-е годы. Все проводимые измерения общественного доверия указывают в неблагоприятном направлении» [Закария 2004. С. 172-173].

Очевидно, что необходимо не насильственное распространение модели демократии, ставшей в новых условиях во многом неэффективной, а ее качественное преобразование и совершенствование. Однако такое изменение доминирующей модели демократии, как следует из приведенной выше концепции эволюционных циклов, возможно только через очередной период «отката», который, по-видимому, уже начался и будет продолжаться примерно до 2020-х гг. Именно в ходе этого «отката» может сформироваться новая модель демократии, которая будет более эффективно работать в различных регионах мира. Таким образом, представление об эволюционных циклах развития различных подсистем общества (в данном случае развития демократии и ее институтов) позволяет увидеть некоторые перспективы будущего.

В качестве еще одного примера важного значения, которое имеет выделение эволюционных циклов в исследовании особенностей развития данного общества, остановимся подробнее на российских циклах реформ - контрреформ, которые были кратко охарактеризованы в главе 1 (п. 1.6). Для того чтобы стало ясно значение этих эволюционных циклов для понимания российской политической истории и прогнозиро- 178

вания развития России, имеет смысл подробнее остановиться на их описании и характеристике.

В наиболее отчетливом, классическом виде эти эволюционные циклы российской модернизации проявляются начиная с эпохи Александра I, т.е. с первых десятилетий XIX в. В самом общем виде внешний ход событий на протяжении каждого цикла таков. Достигнув крупных успехов в усилении власти, укреплении более или менее централизованного хозяйственного и политического режима внутри страны и статуса великой державы на международной арене, российское государство, играющее роль основного субъекта преобразований в стране, «вдруг» теряет инициативу, впадает в застой и начинает терпеть ощутимые неудачи в сфере мировой политики. Эта ситуация подготавливает постепенный поворот к реформам, призванным ослабить государственное закрепощение всех слоев общества внутри страны, разбудить задавленную частную инициативу, оживить общество в идейно-политическом плане, дать некоторую свободу рыночным отношениям и предпринимательству. При этом оживление идейно-политической жизни всегда происходит за счет частичного демонтажа прежней государственной идеологии и прежнего политического диктата государства, а активизация предпринимательской деятельности — на основе частичной деструкции государственного сектора, прежнего более или менее огосударствленного хозяйства. Тем самым подспудная социокультурная, идейно-политическая и имущественная дифференциация, существовавшая и прежде, но подавлявшаяся государством, высвобождается и концентрируется в политической сфере. А это, естественно, нежелательно и для реформаторов, и для государственной бюрократии в целом, и для многих граждан, не готовых к такому быстрому развитию социальной и политической дифференциации, чреватому расколом. И вот постепенно, через ряд переходных колебаний общественных настроений и период политической нестабильности, страна вступает в новую фазу, или волну, цикла — начинается движение к контрреформам. Важно подчеркнуть, однако, что контрреформы в России — это не «реформы со знаком минус», это своеобразное следствие реформ в том виде, как они проведены, и одновременно способ разрешения общественных противоречий, реформами порожденных. Непоследовательная, неподготовленная либерализация и вызываемая ею резкая социальная и политическая поляризация всякий раз фатально не столько лечат российское общество, сколько раскалывают, а порою и взрывают его, прокладывая дорогу очередному контрреформатору. Вместе с тем контрреформы — это продолжение начавшегося витка модернизации государственной административной, военной и хозяйственной системы, но уже средствами, которые используют жесткие авторитарные или тоталитарные режимы. Ценою нового более или менее радикального государственного закрепощения различных слоев общества, путем удушения ранее «дарованных» государством свобод и послаблений частному хозяйственному интересу, посредством хищнического использования людских и природных ресурсов эти режимы добиваются успеха в осуществлении краткосрочных целей модернизации внутри и вовне, но, увы, через какое-то время с неизбежностью обнаруживается историческая недолговечность успехов такой модернизации. И после фазы застоя страна вновь вступает в эпоху подготовки к новым реформам. Чтобы показать, как именно реализуются циклы модернизации, о которых идет речь, рассмотрим в кратком виде историческую последовательность российских реформ и контрреформ. Первое десятилетие ХГХ в. после воцарения Александра I ознаменовалось реформами и проектами реформ в либеральном духе («дней александровых прекрасное начало»). Правда, многие из этих либеральных реформ встретили столь ожесточенное сопротивление, что Александру и окружавшим его реформаторам пришлось похоронить наиболее радикальные из планировавшихся преобразований (так, Александр предполагал постепенно ограничить и затем отменить крепостное право, а позднее — дать конституцию сначала Польше, а потом и всей России). Тем не менее, в 1802 г. была проведена важная реформа государственного управления — вместо петровских коллегий были учреждены министерства, просуществовавшие в Российской империи вплоть до 1917 г.; был также преобразован 180

Сенат. В 1803 г. был издан Указ о вольных хлебопашцах, призванный стимулировать помещиков к добровольному освобождению крестьян. В 1809 г. известный реформатор М.М. Сперанский составил, по указанию царя, «План государственных преобразований», который намечал масштабные и довольно радикальные по тем временам преобразования государственного устройства России. Наконец, в 1810 г. был учрежден Государственный совет, который также просуществовал до 1917 г. На этом, однако, волна либеральных реформ в России практически иссякла, хотя Александр и позднее пытался провести преобразования, в частности, дал конституцию Польше, чем вызвал недовольство российского дворянства.

В чем же дело? Почему реформы прекратились, несмотря на стремление Александра I проводить их дальше, почему они постепенно выродились по сути дела в контрреформаторские, антилиберальные проекты вроде «военных поселений», почему Аракчеев и другие приближенные, сначала помогавшие Александру готовить либеральные реформы, вдруг с тем же усердием стали осуществлять проекты прямо противоположного свойства? Ответ состоит в том, что проводившиеся реформы и сама либеральная атмосфера, в которой они происходили (время молодого Пушкина, Лунина, декабристов), вызвали раскол дворянства на большинство непримиримых консерваторов- крепостников, не желавших никаких реформ, и меньшинство радикальных реформаторов в лице декабристов. Этот раскол, угрожавший целостности и стабильности российского дворянского общества, а также внешнеполитические события — война с Наполеоном, создание Священного Союза, призванного охранять статус-кво в Европе, — вынудили правительство и Александра уступить консервативному большинству. Но поскольку сохранить существующее положение вещей ни внутри страны, разбуженной реформами, ни тем более вне ее, где вновь усиливались революционные движения, было в принципе невозможно, российское государство постепенно дрейфовало от реформ к охранительству, подавлению либеральных настроений, а затем к контрреформам. Выступление декабристов лишь усилило и радикализовало этот переход, а 181

новый царь Николай I, ничем не связанный с предшествовавшим либеральным периодом, провел довольно радикальные контрреформы: в 1826 г. были учреждены корпус жандармов и III Отделение, был введен новый цензурный устав, прозванный «чугунным», была осуществлена жесткая централизация государственного управления, повсюду вводились военная муштра и мундиры и т.п. Тем не менее, контрреформы Николая I парадоксальным образом продолжили процессы, начавшиеся при либеральном Александре I: рост чиновничества и государственной бюрократии нового образца, стоявших над неслужащим дворянством, был инициирован реформами Александра и ускорен контрреформами Николая; то же самое произошло с разночинцами - предшественниками российской интеллигенции - они впервые появились при Александре I и численно выросли при Николае I; мануфактуры и российская промышленность, развившиеся в эпоху континентальной блокады английских товаров при Александре I, еще быстрее развивались при Николае I; продолжалась модернизация армии и т.п. В итоге модернизация, происходившая при Александре I, не была прекращена, но развитие получили лишь отдельные ее составляющие, а другие составляющие были «заморожены» или даже повернуты вспять, к состоянию, характерному для традиционного или псевдотрадиционного общества. Таким образом, модернизационный процесс не был остановлен, он продолжался, но лишь в некоторых, важных для бюрократии, но не для общества, направлениях, что в итоге не могло не привести к усилению диспропорций, отставанию по многим важным позициям, своеобразному параличу и общества, и государства.

Во многом сходная ситуация повторилась и в следующем цикле реформ Александра II - контрреформ Александра III. Великие реформы 1860-х годов, которые включали отмену крепостного права, отмену телесных наказаний, земскую и судебную реформы, реформу городского управления, наконец, военную реформу, были действительно комплексными и всеохватывающими, чего никогда не происходило в России. Но и их проводила высшая государственная власть, руководствуясь

своими представлениями «о прекрасном», вопреки желаниям большей части помещиков и при пассивности подавляющего большинства остального населения. К тому же, проводя реформы, самодержавие все же исключило одну важнейшую область, а именно политическую, и это неизбежно породило политическую радикализацию наиболее молодой и образованной части общества — студенчества, разночинцев. В результате образованное дворянско-разночинное общество снова раскололось на консерваторов — охранителей прежних устоев и радикалов (считавших проведенные реформы, в том числе крестьянскую, обманом народа) — народников, из среды которых позднее вышли народовольцы. Оказалось, что большинство представителей образованного общества снова недовольно, одни — излишней, по их мнению, радикальностью реформ и уступками крестьянам, другие, наоборот, — недостаточной радикальностью реформ, «обманом и ограблением народа». Раскол и политическая радикализация российского образованного общества привели к убийству Александра II, в котором, как ни парадоксально, «партия контрреформ» была заинтересована не меньше, чем «революционная партия». Ставший императором Александр III, опиравшийся на «партию контрреформ» во главе с К.П. Победоносцевым и на настроения «охранительства», усилившиеся после убийства Александра II, проводил умеренные контрреформы, которые не зачеркивали предшествующие реформы, но существенно ограничивали и модифицировали их действие, похоронив к тому же все надежды на политические преобразования. В 1881г. был опубликован Манифест о незыблемости самодержавия, надолго «заморозивший» политическое устройство общества, в 1886 г. издан закон о найме на сельхозработы, в 1889 г. учрежден институт земских начальников, в котором современники видели новое частичное закрепощение крестьян, были упразднены мировые судьи в деревне и ограничен суд присяжных. Одновременно при Александре III проводилась энергичная политика, направленная на привлечение иностранного капитала и на развитие отечественной крупной тяжелой индустрии, — осуществилось то, что замышлялось, но не реализо- 182 183

валось в эпоху реформ Александра П. Оказалось, что эпоха великих реформ лишь подготовила почву для важнейшего этапа модернизации — индустриализации России, но реально эта индустриализация началась лишь после утверждения более жесткого режима Александра III и проведения контрреформ, усиливших податное и иное давление на крестьянство.

Снова модернизация России пошла совсем не тем путем, как это происходило на Западе и как предполагали сделать либеральные реформаторы: вместо индустриализации как логического продолжения развития частного предпринимательства на основе частной собственности, политических прав и свобод граждан в России началась индустриализация, основанная на опеке и контроле со стороны государства надо всем хозяйством и всем

предпринимательством, на привлечении посредством государственных займов иностранных капиталов и инвестиций и т. п. Все это происходило при отсутствии гарантированных прав и свобод, включая и важнейшее право частной собственности, при всевластии самодержавного государства, по воле которого то даровались некоторые послабления и свободы неоднородному, расколотому, все более поляризовавшемуся обществу, то отнимались у него. По сути государство продолжало относиться к обществу — и прежде всего к не имевшему почти никаких прав крестьянству, составлявшему более 80 % населения, — как к незрелому ребенку, которого нужно во всем опекать и контролировать. А это, в свою очередь, лишало самые широкие слои общества самостоятельности, инициативы, привычки бороться за свои права, т.е. обрекало их на действительную незрелость — культурную, экономическую, политическую. Всё это играло роковую роль не только в начале XX в., но и на всем его протяжении вплоть до настоящего времени.

Третий, самый драматичный для России цикл реформ — контрреформ начался с успехов виттевской индустриализации в 1890-х гг. и постепенного смягчения режима после воцарения Николая П. Вместе с тем это привело к росту аппетитов, жажде быстрого обогащения и борьбе интересов внутри самой высшей власти — чему Николай II за все время своего царство- 184

вания никак не противодействовал и что в итоге оказалось одной из главных причин падения самодержавия. Результатом стала корейская авантюра, которая обернулась войной с Японией. Проигранная война и начавшиеся революционные события вынудили Николая под нажимом С.Ю. Витте и других государственных деятелей дать, наконец, стране политические свободы, а затем и всерьез затронуть «святая святых» порядка в российской деревне — крестьянскую общину (реформа П. А. Столыпина). Драма России, однако, заключалась в том, что это было сделано слишком резко (по российским критериям) и слишком поздно. Политическая и экономическая либерализация сразу же высвободила долго скрываемую, копившуюся веками разрушительную энергию многочисленных противоречий и антагонизмов российского общества, которое не смогло их выдержать, особенно в условиях мучительной, хотя и не проигранной Россией Первой мировой войны. На это нало-жилось (и чрезвычайно усугубило ситуацию) радикальное взаимное непонимание образованной элиты и крестьянства, «верхов» и «низов». Так, Февраль 1917 г., свергнувший самодержавие, экономическая и политическая элита российского общества восприняла как разрешение всех проблем, мешавших России перейти на путь европейской либеральной демократии, в то время как «низы» видели в Февральской революции лишь начало решения своих проблем — прежде всего проблем земли и мира. В условиях распада прежних социальных и экономических связей, прогрессирующей анархии к власти под лозунгами радикального переустройства общества пришли большевики.

Первые шаги, сделанные сразу после победы Октябрьской революции большевиками в союзе с левыми эсерами и отдельными представителями меньшевиков, — отмена помещичьего землевладения, отделение церкви от государства, ликвидация сословий, провозглашение социальных и политических прав трудящихся, переход к новому календарю и др. — объективно находились в русле модернизации государства и общества и знаменовали собой ликвидацию средневековых пережитков. Очень скоро, однако, стихия национализации, конфискации 185

собственности, нарушения законов и прав человека, пробуж-деннная идеологическими установками и действиями большевиков, полностью захлестнула страну, что неизбежно привело к усилению хаоса и в качестве реакции на это — к ужесточению диктатуры. Диктатура большевиков, и прежде всего развязанный ими террор, независимо от их желаний и ожиданий, еще больше стимулировали распад и деградацию общества, его «варваризацию» и изменение социального положения всех прежних слоев, классов и сословий. Жизнь отдельного человека, а значит, и миллионов людей в огне гражданской войны полностью обесценилась. Целые классы и сословия — дворяне, буржуазия, мещане —

перестали существовать, рабочий класс был уничтожен или деклассирован более чем наполовину. Радикально изменилась и сама партия большевиков — вместо малочисленной партии интеллигентов и рабочих она стала многочисленной партией «выходцев» из всех, в том числе маргинальных и люмпенизированных, слоев общества, «выходцев», стремящихся командовать и воевать, как это было в гражданскую войну. В основном сохранилось как класс только общинное крестьянство, но его черед просто еще не наступил.

То была уже не привычная для России реакция на либеральные реформы в виде обычных контрреформ, а долговременные радикальные контрреформы, означавшие полный переворот в обществе. На этом пути, предопределенном гражданской войной, нэп стал лишь временной тактической уступкой крестьянству, хотя в других условиях и при другой политической власти он мог бы сыграть важную роль в реформировании общества, действительно продвинуть его по пути модернизации. Но путь уже был выбран — вместо более или менее органичной и комплексной модернизации общества во главу угла была поставлена индустриализация без рынка и неслыханная прежде милитаризация экономики. Такого рода сужение модернизации и подмена ее культивированием внешне современных, но по сути архаичных укладов были характерны и для прежних российских контрреформ, но никогда еще сужение не было столь радикальным. В принципе этот курс поддерживали и Троцкий, и Сталин, и даже Бухарин, но вместо 186

«перманентной революции» Троцкого Сталин использовал более эффективное средство —

«перманентный террор и перманентную гражданскую войну». И когда в 1929 г. пришел черед многомиллионного российского крестьянства превратиться в колхозников, вновь, как и в 1918 г., начал раскручиваться маховик террора, борьбы с вездесущими «классовыми врагами», всеобщей милитаризации и т.п., действовавший вплоть до начала 1950-х гг. Тем не менее, невиданная прежде в истории индустриализация без рынка, ставшая основой военной и государственной мощи СССР, ценой гигантских жертв, лишений и террора была осуществлена, однако в итоге это не только не продвинуло российское общество по пути модернизации, но во многих важных отношениях отбросило его назад, в «варварство».

Важная особенность российской модернизации, впрочем, состоит в том, что, раз начавшись и выработав определенные механизмы, инварианты своего развития, она приобретает огромную инерцию и может существенно модифицировать, но не меняет эти механизмы и инварианты. Индустриализация как важная сторона модернизации российского общества началась еще при Александре II, но получила специфическое развитие в виде большевистской безрыночной индустриализации, чтобы дальше постепенно приближать российское общество к индустриальному обществу. Механизм модернизации через волны реформ и контрреформ, раз возникнув, не мог быть отменен даже в результате революции.

Поэтому после смерти Сталина реформы советского общества в направлении смягчения прежней нерыночности и прежних диктаторски-террористических методов были неизбежны — это понимали все соратники Сталина, включая Берию и Маленкова. То, что в результате политической борьбы в советском руководстве победил Хрущев, наложило заметный отпечаток на сами реформы, но не на общую их направленность. Важнейшей реформой было освобождение не только узников ГУЛАГа, но и большей части населения —

колхозного крестьянства — от государственного крепостничества, предоставление колхозникам возможности получить паспорт и уйти

187

из своего колхоза. Эти реформы, резко усилившие процесс урбанизации, были действительно важными и глубокими, они изменили облик советского общества, хотя прежний курс на продолжение индустриализации при подавлении рынка и рыночных отношений в целом был сохранен. Но это предопределило и быстрый конец реформ, несмотря на то что в дальнейшем некоторые попытки реформировать советское общество в направлении постепенного развития товарно-денежных, рыночных отношений предпринимались Косыгиным.

На данном витке модернизации поворот к контрреформам был вызван не столько расколом общества, сколько реакцией «в верхах» на беспорядочные метания Хрущева, тщетно пытавшегося сделать сверхцентрализованное управление огромной страной более эффективным. Поэтому сам переход к контрреформам и их осуществление были сравнительно мягкими. Эпоха застоя, плавно перешедшая в конце 1970-х гг. в кризис, была эпохой умеренных, «охранительных» контрреформ, проявлявшихся в жесткой идеологической линии Суслова, в неслыханном росте военно-промышленного комплекса и развертывании новых видов вооружений, в широкой внешней экспансии в «третьем мире». Однако «охранительные» контрреформы Брежнева, как и Александра III, проводившиеся веком раньше, в эпоху бурных перемен во всем мире лишь маскировали накапливавшиеся диспропорции и противоречия, не давая им разрешиться естественным образом. В результате и в том, и в другом случае «охранительство» лишь подготавливало надвигавшийся крах всей социально-политической и экономической системы. Если в 1917 г. потенциал антирыночных и антилиберальных контрреформ в России оказался чрезвычайно велик, то в начале 1990-х гг. в результате действия принципа компенсации оказалось, что потенциал рыночных и либеральных реформ был существенно большим, чем предполагала прежняя верхушка общества, попытавшаяся форсировать переход к контрреформам. Маятник не просто качнулся в другую сторону, он качнулся так далеко, что возвращение к прежнему советскому строю (как в свое время —

к самодержавному) оказалось попросту невозможным. Вместе с тем продолжение (или начало) радикальных либерально-рыночных реформ после 1991 г. сопровождается такой социальной дифференциацией и политической поляризацией общества, что вполне реальным представляется вытекающий из логики волнообразной модернизации новый поворот к контрреформам весьма радикального свойства.

Таким образом, несмотря на всю уникальность исторических ситуаций, ясно прослеживаются некоторые общие моменты в проведении реформ и контрреформ в России, независимо от эпохи и конкретной исторической ситуации; это, в свою очередь, свидетельствует об инвариантах осуществления мо-дернизационного процесса в российских условиях, о воспроизводящихся вновь и вновь ключевых его механизмах. К числу таких инвариантов можно отнести следующие. Во-первых, всякий раз, приступая к реформам, российское общество разрывается между потребностью преобразований и отсутствием эффективных средств общественной самоорганизации. Сказывается традиционная для России незрелость и несформи-рованность гражданского общества, слабость организованных снизу, а не сверху динамичных социально-политических структур [Левин 1996]. Это приводит к тому, что общество оказывается не в состоянии эффективно воздействовать на власть и само отдает инициативу преобразований государственному бюрократическому аппарату.

Во-вторых, в самом государственном аппарате происходят характерные процессы: поначалу наряду с сохраняющимися, но временно отступающими в тень старыми, бюрократическими структурами формируется команда реформаторов-либералов из среды, близкой бюрократии, но все же отличающейся от нее, будь то аристократы — сподвижники Александра I, творцы крестьянской реформы при Александре II, далекий от столичных интриг бывший саратовский губернатор П. А. Столыпин или же молодой номенклатурный теоретик Е. Гайдар. Эта команда, как правило, и проделывает наиболее рискованную, непопулярную часть организационной работы по разрушению старых, отживших структур власти, которые (что яв- 188 189

ляется характерной чертой российского государственного аппарата) сами, без усилий реформаторов, пришедших «извне», не могут сойти со сцены, несмотря на очевидную свою непригодность для новых условий. Одновременно готовится и, наконец, начинает реализоваться «главная» реформа, которая, по мнению высшей бюрократии и образованной части общества, призвана решить основные проблемы, стоящие перед Россией. В результате кратковременного периода «бури и натиска» наиболее одиозные структуры бюрократического аппарата исчезают или модернизируются. Но при этом сразу же исчезают условия как для работы команды реформаторов, готовых идти дальше, но чуждых бюрократическому аппарату, так и вообще для последовательного продолжения курса реформ. Парадоксальная закономерность состоит в том, что, как только реформы начинают осуществляться, команда реформаторов сходит с политической сцены, а сами реформы происходят лишь по инерции, без массовой поддержки снизу и без сильной поддержки сверху. Естественно, при таких условиях общество не просто раскалывается, все остаются недовольны: одни — отсутствием последовательности в проведении реформ, другие — тяжелыми социальными последствиями половинчатых реформ, третьи — самим фактом их проведения, разрушившего прежний, казавшийся устойчивым порядок. Драма российского реформаторства заключается в том, что в силу грандиозности встающих перед ними задач реформаторы сталкиваются с практически неодолимыми трудностями и, пытаясь разрушить старые, косные социально-экономические уклады, вынуждены прибегать к насилию над обществом. Ослабление централизованной власти, которое реально происходит в России в эпохи реформ, оказывается чреватым самыми опасными последствиями, что толкает реформаторов к восстановлению политической централизации. С другой стороны, необходимость насильственного насаждения нового социально-экономического уклада, ориентированного на рынок и на Запад, наряду с сохранением прежних укладов, невзирая на социальные последствия их сосуществования, также заставляет 190

реформаторов укреплять централизованную власть и тем самым сдаться на милость слегка обновленной бюрократии. При этом российские реформаторы, как правило, оказываются нечувствительны или мало чувствительны к тем физическим и нравственным страданиям, которые переживают широкие слои населения, чрезвычайно болезненно воспринимающие происходящую социальную и имущественную дифференциацию. Испытывая дефицит времени и средств, теряющие социальную поддержку реформаторы всё больше рассчитывают лишь на силу государственного аппарата и тем самым окончательно отчуждаются от общества. Государственная же бюрократия лишь выжидает благоприятный момент, чтобы избавиться от ставших ненужными реформаторов и перейти к курсу контрреформ. Так в исторически сжатые сроки, при сохранении видимости либерализма и демократии в политике формируется жесткий правительственный экономический курс, усиливающий поляризацию общества и подготавливающий идейные и политические основы контрреформ. Проведение контрреформ всякий раз начинается после некоторого переходного периода, для которого характерны изменение или вырождение курса реформ, метания власти, пытающейся соединить несоединимое — всё более ужесточающийся идеологический и политический режим с сохранением элементов или хотя бы видимости либерализма. Активная фаза контрреформ начинается с верхушечного переворота, в результате которого к власти приходят «новые люди». Как правило, широкие слои общества, в том числе образованные, первоначально приветствуют этот переворот, воспринимая приход «новых людей» как свидетельство усиления верховной власти, преодоления непоследовательности и колебаний. Всё это способствует тому, что команда контрреформаторов, чувствуя поддержку или молчаливое одобрение большинства общества, проводит активную политику, используя в своих целях то, что было достигнуто в результате предшествовавших реформ. Именно в этот начальный период контрреформ при активном участии государства в какой-то мере решаются те проблемы, которые не могли решить либеральные реформаторы, в част- 191

ности, проблемы уменьшения социальной и имущественной дифференциации, технического и военного перевооружения, частичной модернизации производства и нового более или менее экстенсивного роста экономики.

Проведение подобных преобразований отнюдь не возвращает российское общество и государство к дореформенному состоянию. Напротив, как ни парадоксально, только после осуществления этих контрреформаторских преобразований то, что достигнуто и удержано российским обществом в результате предшествовавших реформ, приобретает действительно необратимый характер. Российское общество и государство в целом переходят на новый уровень развития, возвращение с которого на пройденные уровни принципиально невозможно. Роль первоначальной фазы контрреформ, при всех ее издержках и общей антилиберальной направленности, заключается в закреплении достигнутого обществом и государством в предшествующий период реформ — того, к чему действительно оказывается готовым большинство российского общества. Вскоре, однако, после первых успешных действий укрепившийся режим, оказавшись неконтролируемым, еще более ужесточается, причем в результате борьбы за власть происходит отсев людей, пытающихся сочетать реформы с контрреформами, а также сторонников умеренных контрреформ. У власти оказываются люди, рассматривающие в качестве наиболее эффективного средства решения всех проблем организованное государственное насилие, что ведет к неизбежному усилению и выдвижению на первый план репрессивно-карательных органов, получающих статус «государства в государстве». Очень скоро основным источником общественного согласия становится не поддержка проводимого курса со стороны широких социальных слоев, а страх перед репрессивной мощью государства. В то же время утвердившийся авторитарный или тоталитарный режим по логике своего развития вновь и вновь должен демонстрировать свою силу внутри и вовне. Это столь же неизбежно ведет к тому, что высшее руководство начинает получать всё более искаженную информацию о положении дел внутри страны и за рубежом — информацию, основанную преж- 192

де всего на стремлении угодить правящему режиму. В результате режим, лишившись представления о реальном положении дел, о собственных ресурсах и о силе внешних противников, всё больше полагает себя непогрешимым и ввязывается в авантюры, одна из которых заканчивается для него плачевно. С другой стороны, общество, уставшее за время контрреформ от «железных объятий» государства, вновь обращается к реформам, которые сдвинули бы его с мертвой точки и запустили новый виток модернизации. К

власти опять приходят «новые люди», которые после сомнений и колебаний переходят к осуществлению курса более или менее либеральных реформ. Подчеркнем, что описываемая логика циклически-волнообразного движения модернизации не исключает, а предполагает постепенное решение задач модернизации и переход от одного витка социальной эволюции к другому. Волны реформ — контрреформ в России представляют собой не повторение одной и той же ситуации, а закономерные витки модерниза-ционного процесса со своей внутренней логикой и временной структурой. Каждый виток реформ — контрреформ не возвращает общество и государство в исходное состояние, а продвигает их по пути модернизации, хотя и односторонним образом. Так, в результате реформ Александра I и контрреформ Николая I в России вместо дворянски-абсолютистского государства возникло более приспособленное к изменившимся условиям бюрократическое государство, появилось сословие разночинцев, сыгравшее немалую роль в дальнейших политических событиях. В итоге реформ Александра II и контрреформ Александра III в России были созданы условия для начала индустриализации и усложнения политической системы. В результате реформ Витте — Столыпина и, казалось бы, полностью перечеркнувших их революционных и послереволюционных преобразований был осуществлен гигантский социальный и политический переворот — на месте сословного государства и во многом патриархального общества возникло новое государство, проводившее форсированную индустриальную модернизацию, и новое бессословное (хотя и не бесклассовое) общество. Наконец, кажущиеся непродуктивными реформы 193

Хрущева — Косыгина и брежневский контрреформенный «застой» на деле привели к тому, что общество в России впервые стало урбанизированным, индустриальным, способным развиваться более динамично на основе политической и социальной дифференциации. Таким образом, в политическом и социальном развитии российского общества налицо не хождение по замкнутому кругу, как это иногда представляется либеральным публицистам, а постепенное продвижение по пути модернизации. Какие же прогнозы вытекают из рассмотренной модели российских реформ — контрреформ? Прежде всего из нее следует, что либеральные, но антисоциальные реформы, которые переживало российское общество в конце 1980-х и в 1990-х гг., сменятся контрреформами, проводимыми более или менее жестким авторитарным режимом. Переход к контрреформам будет происходить (и уже происходит в начале 2000- х гг.) через промежуточную фазу, в которой сочетаются демократия и авторитаризм, либеральная экономическая политика и антилиберальные действия государства. Если судить по прежним циклам реформ — контрреформ, то этот промежуточный период должен завершиться где-то около 2008—2010 гг., когда созреют предпосылки для зрелых нелиберальных контрреформ. При этом тенденция к усилению авторитаризма во внутренней политике будет проявляться всё более явно, кто бы ни возглавлял государство. Вместе с тем установление тоталитарного режима в России маловероятно, и в условиях современного мира появляются новые возможности для более плодотворного соединения сильной, социально ориентированной государственной политики и элементов либерализма. Однако, будут ли использованы эти возможности и выйдет ли Россия из очередного цикла реформ — контрреформ без социальной и политической катастрофы, пока что сказать трудно.

Таким образом, с точки зрения эволюционно-историче-ского подхода к прогнозированию, для выработки прогноза или предсказания прежде всего нужно выделить эволюционный ритм или цикл, который является ключевым «шагом» изменения для данного аспекта общественного развития, являюще- 194

гося объектом прогноза. Для этого необходим не только тщательный и глубокий анализ предшествующего исторического развития в данной сфере (например, в сфере политического развития), но и поиск возможных связей и возможной корреляции развития в исследуемой сфере с развитием в других сферах общественной жизни (например, корреляции между развитием политики и экономики). Если такая корреляция действительно существует, то эволюционный ритм, найденный для одной сферы (например, экономики), может быть использован для выделения соответствующего эволюционного ритма в другой сфере (например, в сфере политического развития, политической модернизации).

Подобный подход в определенной мере синтезирует и интегрирует некоторые элементы описанных выше подходов к историческому прогнозированию — использования исторических аналогий и сравнений (сравнение состояний социальной системы на разных «витках» ее развития), линейной экстраполяции исторических тенденций (выделение «линейного ме-гатренда» эволюционного усложнения рассматриваемой системы, несмотря на все «откаты» и зигзаги ее развития), прогнозирования, основанного на ритмах и циклах исторического развития (элементы повторяемости и периодичности, которые присутствуют в концепции эволюционных циклов). Поэтому, как представляется, он обладает значительным прогностическим потенциалом и нуждается в дальнейшем развитии.

<< | >>
Источник: Пантин, В.И., В.В. Лапкин. Философия исторического прогнозирования: ритмы истории и перспективы мирового развития в первой половине XXI века. - Дубна: Феникс. - 448 с.. 2006

Еще по теме 2.5. Понятие эволюционного цикла и его использование в историческом прогнозировании:

  1. 2.1. Социология журналистики и массовые коммуникация и информация, а также их средства
  2. ПРОГНОЗЫ ГЛОБАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ НА I ПОЛОВИНУ XXI ВЕКА
  3. § 1. Понятие структуры механизма государства, его признаки и принципы
  4. 90. Понятие социального государства и его развитие в России
  5. Статья 307. Понятие обязательства и основания его возникновения
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. 2.1. Понятие исторического прогнозирования
  8. 2.4. Основные подходы к историческому прогнозированию: нелинейная экстраполяция, основанная на ритмах и циклах истории
  9. 2.5. Понятие эволюционного цикла и его использование в историческом прогнозировании
  10. Глава 5 ЗНАЧЕНИЕ ЭВОЛЮЦИОННЫХ ЦИКЛОВ МЕЖДУНАРОДНОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ДЛЯ ПРОГНОЗИРОВАНИЯ МИРОВОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ
  11. 5.1. Концепция Кондратьева и прогнозы мир-системного подхода. Отличие концепции эволюционных циклов международной экономической и политической системы
  12. 5.2. Прогностическое значение эволюционных циклов международной экономической и политической системы: прогнозы, которые уже подтвердились
  13. 5.3. Прогноз мирового развития в первой половине XXI века, основанный на эволюционных циклах международной экономической и политической системы
  14. МЕСТО (КАНАЛ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ)
  15. §4.3. Там, за горизонтом...
  16. РЕВИЗИОНИСТ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА
  17. 2.1. Понятие экологического мониторинга и его задачи