<<
>>

Трубецкой о действительной значимости фактора общности в русско-туранской истории

Масштабы творчества Трубецкого чрезвычайно широки. Они охватывают разработку как конкретно-исторической теории российской социальной личности, так и культурологической концепции русского национального самосознания.
В последнем случае они носят фундаментальный характер (если выражаться естественно-научным языком). В силу данных обстоятельств мы посчитали контекстуально необходимым осветить на страницах предлагаемой работы основные моменты творчества великого ученого — краеугольной, «поворотной» личности не только евразийства, но и всего отечественного философствования. Современное состояние национальной идеи лишь подчеркивает означенный статус этой личности. Свод понятия, составляющий основу его работ на тему евразийства, есть, на наш взгляд, не только философская, но и общесоциальная база отечественного самоопределения, самопознания, самоидентификации. За евразийство «хватаются» сейчас практически все мыслящие слои российского населения, как за спасательный круг, как за единственно адекватную русской ментальности концепцию духовного бытия, наиболее полно отражающую состояние современного этапа в истории российского социопространства. Используя попперовскую терминологию, евразийство стало своего рода мыслительной парадигмой постсоветского пространства (включая страны Балтии и государства традиционной советской эмиграции — Израиль, США, Германию). Евразиец Трубецкой абсолютно грандиозен в своей концептуально-терминологической простоте. Открытый им гео- экономический закон существования Российского государства по формуле «Евразия» по своей значимости и поразительной очевидности сопоставим с законом всемирного тяготения Ньютона. Действительно, притяжение физических объектов Землей современному человеку представляется совершенно естественным. Тем не менее эта естественность потребовала огромного напряжения духовных сил и гениальных умственных способностей открывшего закон ученого.
Эту очевидность требовалось обнаружить, сформулировать и обосновать, чтобы она впоследствии могла превратиться в мыслительный абсолют, в константу классической теории физического мироздания. Аналогично обстояли дела с открытием «закона Евразии». Очевидность объема понятия Евразии, как и других понятий евразийской теории Трубецкого («Евразия», «туранский элемент», «языковой союз», «истинный национализм» и т.д.), не вызывает сомнений в силу своей фактуальной прозрачности и, следовательно, в силу своей очевидности. Вместе с тем эти понятия есть социофилософские абсолюты, аксиомы, отправные точки, константы евразийской теории в изложении Трубецкого. Интересен тот факт, что современными (как в свое время самому Трубецкому) критиками данные понятия принимались, как правило, повсеместно и практически единогласно. С концептуальными понятиями евразийской теории, впервые изложенными в работах Трубецкого, моментально свыклась общественная мысль русскоговорящего мира, а порой и не только русскоговорящего. Эта концепция витала в воздухе в начале XX в., она напрашивалась к изложению, она пришлась «по уму» современной России, она отражала суть, она была актуальна. Ее притягательность (была и остается) — в ее простоте. Все гениальное — просто. Так, «прост» и гениален Трубецкой в своих лингвофилософских выводах о том, что «соотношения культур основаны в общем на тех же принципах, что и соотношения языков, и культуры соседних народов всегда имеют целый ряд черт, сходных между собой. Благодаря этому среди культур данного ареала обозначаются культурно-исторические зоны, границы которых взаимно перекрещиваются, что приводит к образованию культур смешанного или переходного типов»128. В результате этого получается «та радужная сеть (по Карсавину, социальная личность. — Ю.К.), единая и гармоничная в силу своей непрерывности и в то же время бесконечно многообразная в силу своей дифференцированности»129. Гениальная разгадка подосновы российской ментальности (это не материально-экономический базис; Трубецкой подчеркивал свое неприятие исторического материализма и никогда не ставил духовное развитие в зависимость от экономического) оправдывает, на наш взгляд, некоторую общность, пространность, непроработанность отдельных элементов рассматриваемой концепции130.
Это объясняется рядом причин. Во-первых, основоположники той или иной теории потому и называются основоположниками, что закладывают «основы», то есть выражают суть создаваемого концепта в основном. Суть основополагания вообще не предполагает детализации, дабы мелочами не умалить грандиозности принципиального открытия. Евразийская теория — это теория макропроцессов, это — метатеория российского социокультурного образования. Во-вторых, стройность, продуманность теории по всем законам формальной логики не соответствует самой схематике и архитектонике евразийского стиля мышления. В силу этого отсутствие строгого логического обоснования всех сторон теории не могло и не может являться гносеологической ценностью для исследователя-негегельянца, для мыслителя, не принадлежащего романо-германской традиции, каким, безусловно, был Трубецкой. Его теория российского (т.е. евразийского) исторического движения в противоположность латинской мыслительной традиции принципиально алогична, нелинейна, непоступательна. Таким образом, критиковать теорию Трубецкого с позиций западной философской традиции (т.е. всецело обоснованной логическим путем) возможно лишь в рамках этой самой мыслительной традиции, а это вынуждает оставить «за бортом» самое существенное, самое ценное в этой концепции. Ценным, по нашему мнению, является принципиально иная («нелинейная») постановка вопроса о ходе российской истории и, что самое важное, о методах ее рассмотрения. Правомерные требования применения герменевтического метода при анализе сложных культурно-психологических образований (таких, как евразийская школа) приводят к необходимости вывода некоторых проблем на малоизвестный аналитический уровень. Например, евразийский анализ личности не сводится только к ее религиозно-бытийному определению качеств тварного мира. Но также (и с не меньшей готовностью) исследуется и облаченная в плоть и кровь личность исторического евразийского континента. Так, для степного типа государственного имперского объединения характерна личность монгольского «предопределения» с соответствующими психологическими чертами.
Такого рода личности, «преклоняясь перед велениями своего внутреннего нравственного закона и сознавая уклонение от этого закона как потерю своего человеческого достоинства. непременно и религиозны, ибо воспринимают мир как миропорядок, в котором все имеет свое определенное, божественной волей установленное место, связанное с долгом, с обязанностью. Когда человек такого психологического типа повинуется непосредственному начальнику, он повинуется не ему лично, а ему как части известной божественно установленной личности иерархической системы и подчинен в конечном счете не человеку, но Богу»131. Фактор психологического подчинения индивида коллективу в его строгом иерархическом качестве играет важную роль при интерпретации Трубецким психологического портрета русской нации. Итак, коллективизм и иерархичность исторических участников империи Чингисхана определили критерий выживаемости индивида в данных социальных условиях. Согласно государственной идеологии Чингисхана, власть правителя должна опираться не на какое-либо господствующее сословие, не на какую-либо правящую нацию и «не на какую-нибудь определенную официальную религию, а на определенный психологический тип людей. Психологические процессы, порожденные фактом завоевания России татарами, придали новую форму уже состоявшейся православной личности русских, дополнили ее до своей самобытной национальной специфики — заботы о судьбе России. И если, присвоив наследие Чингисхана, Россия тем не менее не утратила своей национальной индивидуальности, а напротив, утвердила ее, то произошло это благодаря вышеописанному психологическому процессу. В России дух и идеи Чингисхана религиозно переродились и предстали в обновленной и подлинно специфически русской форме, получив христианско-византийское обоснование»132. Интересно решает Трубецкой вопрос о специфике российско-евразийского мировоззренческого комплекса (так сказать, онтологического и гносеологического аспектов бытия). Философ на основании обнаруженного им превалирования ту- ранского элемента в национальной психологии населяющих Евразию народов делает вывод о господстве на данной социокультурной территории «подсознательной философской системы».
Термин, далеко не бесспорный даже для Трубецкого133, тем не менее представляется наиболее адекватным для отображения не подвергающихся рефлексии (в силу абсолютности, внеличностности) мировоззренческих констант туранской психики. (Обратим внимание на очевидную схожесть психологических особенностей туранской и, например, китайской онтологической картины мира, что «отодвигает» евразийскую модель мировосприятия еще дальше на Восток.) Сращивание туранского и православного элементов, по Трубецкому, в одно мировоззренческое целое в процессе социального и духовного строительства составляет подоснову евразийской духовности. В идеологическом аспекте примером сказанного выше может служить государственная практика империи Чингисхана. Главным в ее парадигме был не религиозный, как в иных странах Востока и Запада, но государственный фетиш. «Чингисхан считал ценным для своего государства только людей искренне, внутренне религиозных. Но, подходя к религии в сущности именно с такой, психологической, точки зрения, Чингисхан не навязывал своим подчиненным какой-либо определенной, догматически и обрядово оформленной религии. Государственно важно для Чингисхана было только то, чтобы каждый из его верноподданных так или иначе живо ощущал свою полную подчиненность неземному высшему существу, т.е. был религиозен, исповедовал какую-нибудь религию, все равно какую. он не просто пассивно терпел в своем государстве разные религии, а активно поддерживал все эти религии»134, — писал Н.С. Трубецкой. Таким образом, «туранская психика сообщает нации культурную устойчивость и силу, утверждает культурно-историческую преемственность и создает условия экономии национальных сил, благоприятствующие всякому (социальному. — Ю.К.) строительству».135 Многие современники (как Трубецкого, так и наши с вами) до сих пор называют нетрадиционным внеаксиологический подход Трубецкого к историческому феномену татаро-монгольского ига. Из привычно негативного факта он превращается в евразийской теории в основополагающий, системообразующий фактор российского государства, утрачивает аксиологическую нагрузку «антипатриотичности», становясь иным, превращаясь в элемент метатеории, новой парадигмы.
Последовавший за этим сдвиг в историческом, социологическом и культурологическом восприятии российской наукой татаро-монгольского ига можно также отнести к заслугам Трубецкого. Один из основоположников евразийства П. Савицкий136 делает такой же вывод: «татары не изменили духовного существа России». Веротерпимость, игравшая главную роль в государственной идеологии Золотой Орды, заложила каноны Православной «силы религиозного терпения» по отношению к иноверцам и еретикам. Подводя итоги сказанного выше о творчестве Трубецкого, необходимо отметить, что любая, даже самая стройная, обоснованная и фактуально подтвержденная теория относительна. Доказательство тому — огромный опыт смены естественно-научных картин мира (евклидова/неевклидова геометрия, теория относительности и т.д.). Евразийство — не исключение. Она есть теория конкретного состояния объекта в развитии, заданном при определенных геокультурных исторических обстоятельствах. Она не распространяется на развитие народонаселения Евразии до татаро-монгольского ига и, по-видимому, не сможет «работать» для российского пространства существенно удаленного от нас будущего. Но на обозримом (и обозначенном) этапе, включая современность, она, как представляется, является наиболее точно отражающим происходящее метаобобщение. Н.С. Трубецкого на полном основании можно считать ее главным основоположником. 3.1.
<< | >>
Источник: Колесниченко Ю.В.. Личность в евразийстве. Гносеологические основания.. 2008

Еще по теме Трубецкой о действительной значимости фактора общности в русско-туранской истории:

  1. ВЕДЕНИЕ
  2. Трубецкой о действительной значимости фактора общности в русско-туранской истории
  3. «Первоначальный» момент истории в решении проблемы личности