<<
>>

2.2.1. Ж.-П. Сартр: Тошнота как пример абсурдного опыта

Еще более отчетливый пример бегства от абсурдных переживаний представлен Ж. -П. Сартром. Показательным в этом отношении является его художественное произведение «Тошнота», однако для толкования последнего необходимо учитывать и его философскую программу.
Тошнота - необычный экзистенциальный опыт, однажды случившийся с главным героем Антуаном Рокантеном. Этот опыт описывается им как более острое переживание существования вещей. Например, когда герой берет какой- нибудь предмет: гальку, дверную ручку, пивную кружку, скомканный грязный кусочек бумаги, - то вдруг начинает ощущать себя крайне неприятно. Ему кажется, что эти предметы противятся тому, чтобы их трогали, что они существуют в 107 такой же степени автономно, «как если бы они были живыми существами». Иначе говоря, в опыте Тошноты существование вещей переживается самостоятельным и более независимым, чем привык считать субъект. Поскольку существенным в опыте Тошноты является соотношение между человеком и вещью, необходимо понять, какое место в философской системе Ж.-П. Сартра занимают оба этих понятия. Вещь является выражением бытия-в- себе, в отношении которого в «Бытии и ничто» употребляется формула: «Бытие есть. Бытие есть в себе. Бытие есть то, что оно есть». Вещь укоренена в самой себе, тождественна своей сущности и нигде не выходит за границы своей тождественности. Человек же как для-себя-бытие отделён от самого себя посредством самосознания. Способность к рефлексии о самом себе влечет за собой двойственность и разотождествленность, поскольку быть предметом для самого себя означает также быть иным для самого себя, т. е. быть отчуждённым от себя самого. Таким образом, бытие человека - совершенно особое бытие: двойственное, разо- тождествленное с собой и превосходящее себя, что выражается абсурдной фор- 109 мулой: «сознание не есть то, что оно есть». Первоначально Рокантен опознаёт Тошноту как болезнь и признак безумия: она крайне неприятна и страшит его.
Позднее ему удается более точно понять, что с ним произошло. Тошнота оказывается тем самым абсурдным опытом утраты дискурсивности. Ж.-П. Сартр передает разрушение дискурсивной прослойки сознания в этом переживании, обрывая слова: 102 103 104 Мысли - вот от чего особенно муторно... Они еще хуже, чем плоть. Тянутся, тянутся без конца, оставляя какой-то странный привкус. А внутри мыслей - слова, оборванные слова, наметки фраз, которые возвращаются снова и снова: «Надо прекра... я суще. Смерть. Маркиз де Роль. умер. Я не. Я суще.» Крутятся, крутятся, и конца им нет.105 Утрата опосредствующей логико-дискурсивной прослойки приоткрывает Рокантену план чистого, недвойственного существования. Кажущаяся самостоятельность вещей - не более чем следствие разрушения дискурсивности. Вещи видятся Рокантену автономно существующими лишь потому, что «слова исчезли». В абсурдном опыте Тошноты обнаружилось, что «карта территории не есть сама территория», что дискурс, относимый к объектам, в отличие от них онтологически ничтожен. Самостоятельность вещей - лишь невозможность их назвать, и эта неспособность вести означивающую деятельность повергает в ужас: Но слово остается у меня на губах, оно не хочет приклеиться к вещи. А вещь остается тем, что она есть. Вещи освободились от своих названий. Вот они, причудливые, упрямые, огромные, и глупо называть их. и вообще говорить о них что-нибудь. Я среди вещей, среди не поддающихся наименованию Вещей. Они окружили меня, одинокого, бессловесного, беззащитного, они подо мной, они надо мной. Они ничего не требуют, не навязывают себя, просто они есть. 106 107 В отношении Тошноты, разрушающей логико-дискурсивную прослойку сознания, Рокантен находит «ключ» для нее, лучшее, по его мнению, слово - слово «абсурдность». Он различает два вида абсурда: относительный и абсолютный. Первый действителен только для человеческой реальности, поскольку находится в логическом пространстве: в его рамках нечто может быть абсурдным лишь в контексте чего-то другого. Например, некая система может быть абсурдной по отношению к другой в силу разности их внутренней логической организации, хотя внутри себя она остается осмысленной и подчиняющейся определенным правилам: «например, речи безумца абсурдны по отношению к обстановке, в какой он находится, но не по отношению к его бреду».
Как отмечал Г. С. Померанц, подобные «конфликты» рациональных систем являются, скорее, парадоксом, а не абсурдом, т. к. «они могут быть поняты формализованным мышлением, если оно изменит свои постулаты, создаст более тонкие операционные правила и. т. п. Это условно (курсив авторский — В. Л.) абсурдные ситуации, которые требуют выхо- 113 да за рамки известной логической системы, а не логики вообще». Абсолютным абсурдом Рокантен называет само существование. Любая вещь: корень дерева, сидение в транспорте, - абсурдна сама по себе и абсурдна абсолютно. Иначе говоря, герой Ж.-П. Сартра онтологизирует абсурд, приписывает его вещам. Понятно, на каких основаниях осуществляется подобная операция, однако, по нашему мнению, она не вполне корректна. Она может быть принята, но с некоторыми оговорками. Бытию не может быть приписана ни абсурдность, ни ее отсутствие. Строго говоря, ему вообще не может быть ничего приписано, ввиду того что оно безразлично к этому. Именно эту безразличность существования вещей Рокантен называет абсолютным абсурдом - абсурд оказывается абсолютным лишь потому, что вещи «не знают» логики и находятся в пространстве чистого существования. Мы же, как только что-то говорим о них, вновь оказываемся в дискурсивном пространстве. В этом смысле наиболее полным выражением названной абсолютной абсурдности существования, наиболее «истинной» речью о нем, было бы отсутствие речи, что и происходит, когда в абсурдном опыте недвойственности останавливается дискурсивная активность. Разновидностью такого опыта является Тошнота. Отсюда, можно заключить, что абсолютно абсурдным может быть лишь опыт сознания, а не вещи. Однако следует помнить, что, когда данный опыт актуализуется, для того, кто его переживает, нет больше ни вещей, ни знания о себе как о субъекте. В целом, определение абсолютного абсурда, данное Рокантеном, исходит из того же репрезентативного порядка, что присущ языковому выражению. Ж.-П. Сартр заставляет своего героя «проговориться»: «Этот корень...
существовал именно постольку, поскольку я не мог его объяснить».108 109 В отношении опыта абсурда, в силу его недвойственности, нельзя спросить, кто именно его «переживает», поскольку в этом случае мы вернулись бы к представлению о том, что есть некий субъект переживания и есть отдельный от него акт переживания. Отличать субъект от того или иного акта сознания означало бы попадать в ловушку языка, грамматический строй которого предполагает наличие подлежащего и сказуемого. Аналогично и объект неотделим от актов сознания, поскольку он дан нам не иначе, как их содержание. В связи с этим в очень узком применении можно утверждать недвойственность «повседневной жизни» сознания и говорить, что разделение на субъект и объект - ментальный конструкт. В опыте абсурда недвойственность становится предельно очевидной за счет остановки дискурсивной деятельности, конституирующей различающее сознание. И если, например, для мистика открывающееся во внедискурсивном опыте является наиболее истинным, то для Рокантена, представляющего собой образ типичного представителя культуры Запада, наиболее прочным основанием сущего является именно дискурсивность. Тот или иной аспект бытия существует, лишь когда он затронут дискурсом, когда попадает в сферу его внимания. Вся «власть» западного человека над объективным миром держится на возможности именовать предметы. Достоверность своего существования также определяется способностью говорить. Это ровно та самая «агрессия символического», о которой говорилось в монографии Ф. И. Гиренка «Абсурд и речь», рассмотренной в первой главе нашего исследования. В свою очередь, страх и метания, охватывающие героя, когда дискурсивное содержание сознания рушится в ходе абсурдного опыта, заставляют поставить под сомнение «центральное положение человека посреди сущего». Одним словом, модель поведения, демонстрируемая Рокантеном, весьма далека от превращения «выигрышных ситуаций» в «совершенные мгновения». Может показаться, что если в переживании Тошноты герою открывается чистое существование, называемое Ж.-П.
Сартром «существованием по способу в-себе», то он «овеществляется», теряя Самость. В действительности, Тошнота заключает в себе момент подлинности. «Овеществление» человека, по Ж.-П. Сартру, свойственно, скорее, тому, что в «Бытии и ничто» называется самообманом. Самообман проявляется в различных стратегиях отказа от выбора своих возможностей, а также в требовании искренности, т. е. требовании совпасть с собой, быть тем, чем являешься. В контексте основной руководящей идеи Ж.-П. Сартра о том, что человеческое бытие принципиально никогда не совпадает со своим «в-себе», понятно, что данная стратегия не может быть истинной. Это то, что К. Ясперс назвал бы «предательством экзистенции».110 Одним из аспектов такого «предательства» является полагание всеобщего абсолютным, которое может выражаться в слепом подчинении требованиям объективности (находимым в т. ч. и в институциональном устройстве общества), а также в некритическом следовании той или иной (как правило, социально одобряемой) стратегии самоидентификации. Основной проблемой, связанной с идентификационными процессами, является неочевидность того, что собственно идентифицируется. Не обладая каким-либо онтологическим статусом, так называемая Самость, поскольку она актуализуется исключительно посредством постоянно возобновляемой репрезентации искусственно созданного образа, с необходимостью является воображаемой структурой. Дискурсивные позиции также играют в этом процессе не последнюю роль. По существу, «совпасть с собой» значит найти для себя слово («гуманист», «христианин», «коммунист», «француз» и т. д.) и соответсвовать дискурсивным параметрам, сложившимся вокруг него. Остановка дискурсивной активности сознания в опыте Тошноты, напротив, предполагает преодоление индивидуальной ограниченности, обусловленной выбором той или иной стратегии самообмана. Тем не менее, значение данного опыта, на наш взгляд, состоит даже не в открывающемся знании, что сущность человека не может быть ему заранее предписана. Едва ли не самым важным аспектом опыта абсурда является понимание того, что у человека, вообще нет никакого «в себе». Дело вновь состоит в недвойственности: если позиция субъекта полностью растворяется, то не остается никакой основы, которую можно бы было с чем-либо идентифицировать. В результате этого, во-первых, возникает представление, что, сколь бы многообразными ни были «внутренние процессы», нет ни одного имени (Самость, личность, «я» и т. д.), под которым их удовлетворительным образом можно было бы объединить, а во-вторых, приходит понимание, что и сами по себе - без поименова- ния - эти процессы не образуют целостности и для того, чтобы осуществляться, не нуждаются в какой-либо твердой, неизменной и скрепляющей их структуре.
<< | >>
Источник: ЛАПАТИН ВАДИМ АЛЬБЕРТОВИЧ. АБСУРД КАК ФЕНОМЕН В ЕВРОПЕЙСКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ XX ВЕКА. 2014

Еще по теме 2.2.1. Ж.-П. Сартр: Тошнота как пример абсурдного опыта:

  1. КАК ЕЮ ЗАНИМАТЬСЯ?14
  2. 1. НАУКА КАК СИМВОЛИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ
  3. 7. Экономика как неточная дедуктивная наука и метод изолирования
  4. Т. А. Кузьмина ловеческое бытие и А ть у Фрейда и Сартра
  5. § 1. Рефлексия и перевод: исторический опыт и современные проблемы этом разделе будут рассмотрены три группы вопросов — о классической и современных формах рефлексии, о переводе как рефлексивной процедуре и, наконец, о формировании в культуре рефлексивной установки, связанной с выработкой концептуального языка. В Рефлексия «классическая» и «неклассическая»
  6. 2. Сердце как орган религиозного опыта
  7. ФАКТЫ КАК ПРИМЕРЫ И ИЛЛЮСТРАЦИИ
  8. Какие примеры эффективных программ по правам человека существуют в сфере психической инвалидности?
  9. И. И. Терлюкевич, Н. И. Мушинский ЛОГИКА И ЭТИКА П. АБЕЛЯРА КАК ПРИМЕР КОНСТРУКТИВНОГО ДИАЛОГА НАУКИ И РЕЛИГИОЗНОЙ ВЕРЫ
  10. Новый внешний портал компании как пример комплексного построения платформы В2В
  11. Образование как субъективизация всеобщего опыта и знания
  12. 4.4. УКРАИНА КАК ПРИМЕР СОВРЕМЕННОГО СОСТОЯНИЯ ОБЩЕСТВА.
  13. Неагентивность как семантическая составляющая глаголов случаться / случиться
  14. 42. Республика Корея как пример страны нового индустриального развития в Восточной Азии
  15. 43. Сингапур как пример страны нового индустриального развития в Юго-Восточной Азии
  16. Интенциональность. Активность субъекта, как условие противопоставления внутреннего и внешнего
  17. 2.2.1. Ж.-П. Сартр: Тошнота как пример абсурдного опыта
  18. Шлока 1.15 как пример древней метафоры
  19. Шлока 18.74 как пример различных интерпретаций текста