<<
>>

2.2.2. Инфляция трансцендентного содержания в новоевропейском социокультурном пространстве

Несмотря на экзистенциальную насыщенность, а также эрозию субъектобъектного видения, есть всё же существенное отличие между опытом Тошноты и тем, как в доновоевропейской западной культуре описывался опыт недвойственности.
Будь то Плотин, Псевдо-Дионисий или Майстер Экхарт, проблематика экзистенциального измерения абсурда формировалась под влиянием представления о трансцендентном - пусть даже в итоге обнаруживалась его неотличимость от имманентного - как о конечной цели созерцания. То, что в абсурдном опыте Тошноты открывается не предельная трансцендентная реальность, а существование по способу в-себе, соответствующее наличным вещам, не позволяет, на наш взгляд, считать Тошноту чем-то принципиально отличным от мистических переживаний. В действительности, есть основания полагать, что Рокантен оказывается всё в том же экзистенциальном измерении абсурда, но использует в отношении него другой способ описания. Ж.-П. Сартр, вслед за Г. В. Ф. Гегелем, атрибутирует наличному бытию следующие характеристики: не сотворено, не пассивно и не активно, находится по ту сторону отрицания и утверждения.111 Можно заметить, что прежде эти же характеристики относились не к наличным вещам, а к предельной трансцендентной реальности. Достаточно вспомнить, что называемые в «Бытии и ничто» в качестве основных свойств вещей совпадение с собой, а также тождество сущности и существования, относились Фомой Аквинским к бытию Бога.112 По этой причине мы полагаем, что опыт Тошноты отличается от, скажем, опыта христианского мистика только способом описания. Полагать существование различных видов недвойственности было бы самопротиворечивым. А отсутствие в описании Рокантена трансцендентной реальности связано с тем, что в новоевропейской культуре происходит инфляция самого понятия о трансцендентном. Трансценденция утрачивает свое значение, и ее место занимает эмпирическая реальность.
Современная культура (а под современной культурой понимается западная культура - и понимается, прежде всего, ею самой) не знает трансцендентного содержания или знает его в преломленном виде: бытовой эзотерики, различных форм сектантства, поверхностной обрядовой части религии, странных неоязыческих представлений. Глубокий духовный опыт, напротив, может восприниматься в качестве опасного и нездорового. В нынешней ситуации про Плотина исследователь его философии в лучшем случае может сказать, что его учение было синкретичным, прогрессивным для своего времени и оказало большое влияние на дальнейшее развитие философии в целом, но никогда не позволит себе всерьез принимать ключевые положения Плотина, рассматривая их лишь как отражение метафизических представлений того времени. В современной культуре трансцендентное содержание находится в ее маргинальном поле. В связи с этим, тот, кто имел глубокий экзистенциальный опыт, нередко склонен считать, что с ним что-то не так. Необычные переживания могут вызывать чувства страха и отчужденности, продуцировать символическое переживание смерти и становится причиной возникновения изоляционистских тенденций. В отношении такого субъекта со стороны его окружения также могут возникнуть чувства холодности и недоверия, что только укрепит его в сознании собственной ненормальности. Исключение трансцендентного содержания из тела культуры связано с хорошо известными процессами, зародившимися в Новое время. Одним из таких процессов было развитие опытной науки, для которой трансцендентное содержание вообще отсутствует и не является необходимым. Достижения эмпирического знания дают несомненный ощутимый результат, приносят практическую пользу и, как следствие, в корне меняют социокультурную ситуацию, что находит свое выражение в исключении трансценденции из коллективных представлений, поскольку она перестает играть значимую роль в жизни людей. Впоследствии трансцендентное содержание и вовсе начинает маркироваться как нелегитимное, ненормативное и патологическое.
Для метафизических построений характерно представление, согласно которому, именно трансцендентная реальность является в наибольшей степени бытием, а всё остальное - эпифеноменом этого бытия. В эпоху эмпирического знания трансцендентное содержание постепенно утрачивает легитимность. Кажется, что, наконец, отбрасываются наивные, полумифологические представления и осуществляется выход из эфемерной, иллюзорной «надмирной ваты» к несомненной реальности. Однако происходит ровно обратное: статус реальности становится предельно неясным. В новоевропейской культуре господствовали тенденции «к преобразованию не только интеллекта, который становился более формальным и прагматичным, инструментальным и операциональным, но и тела, которое становилось все более агрессивным и одновременно перверсивным». Данный период отмечен небывалым разрастанием дискурсивных практик. Европейская культура «тонет» в дискурсе. Слова о реальности стали восприниматься более реальными, чем сама реальность; дискурс выступает уже не подчиненным по отношению к вещам явлением, а сам формирует явления. Подробнее этот процесс будет рассматриваться в следующей главе как основополагающий элемент нонсенса. Пока же сосредоточим внимание на некоторых базовых моментах увеличения дискурсивных практик в западной культуре последних столетий. Трансцендентное содержание сходит на нет в новоевропейской культуре не столько в силу того, что оно каким-либо образом насильно изгоняется или терпит репрессии со стороны магистральных социокультурных тенденций, сколько потому, что подвергается рационализации. Рационализация предполагает структурирование действительности по бинарной модели, в рамках которой вещи каталогизируются и маркируются как красивые или безобразные, моральные или аморальные, истинные или ложные, здоровые или нездоровые, нормальные или не- 113 нормальные. В принципе, такая бинарная модель характерна для всех культур,114 однако до рассматриваемого периода предполагалось, что критерий деления находится в самих вещах, а человек лишь улавливает его и лишь затем выражает в той или иной форме.
Новоевропейская культура была уникальна в том смысле, что именно она начала впервые предписывать бытию правила, исходя из дискурса, а не из самих вещей. Иначе говоря, дискурс стал занимать самостоятельное положение по отношению к сущему. Определенные дисциплины (эстетика, этика, логика, психология и пр.), используя дискурсивные модели, разрабатывают некоторый стандарт, формулируют фиксированные критерии и правила, благодаря которым становится возможным отнесение вещи в ту или иную категорию, где она и становится легитимной или нелегитимной. Трансценденция, соответственно, попала во вторую категорию, с чем и связано ее постепенное исчезновение из европейского социокультурного пространства. Одна из дисциплин, способствовавшая маркированию трансцендентного содержания как ненормального, уже называлась - это психиатрия. Ее возникновение, усилия по выработке критериев нормальности, каталогизация отклонений и перверсий подробно исследованы М. Фуко, который в то же время замечает, что в той степени, в какой эта каталогизация осуществляется, в той же степени отклонения и перверсии насаждаются и плодятся. Еще одним средством рационализации трансцендентного стала эстетика как наука, теоретически обосновывающая понятие прекрасного и вместе с тем предписывающая, каким оно должно быть. Соответственно, искусство, которое, как может показаться, должно быть проводником в мир трансценденции, которое обычно считают чем-то возвышенным и противостоящим «грубой» эмпирической действительности, является в рассматриваемый период еще одним дискурсивным механизмом, привязывающим к этой действительности. Как замечает Е. Г. Соколов, искусство так же, как и все прочие дискурсивные практики новоевропейской культуры, строится по той же дисциплинарной модели: художественная деятельность находится под непосредственной опекой власти, регламентируется через практику профессионального обучения той или иной разновидности искусства, контролируется посредством «экспертного сообщества» теоретиков искусства и критиков.
Искусство в его современном понимании заменило трансцендентную реальность виртуальной. Различие между ними состоит в следующем: обе эмпирически не присутствуют, но если в отношении трансцендентного содержания предполагается, что именно оно обусловливает чувственно воспринимаемую реальность и является ее причиной, то виртуальная реальность сама подотчетна номенклатурным позициям, применяемым в отношении эмпирической действительности. Иначе говоря, виртуальное находит себе обоснование в эмпирии, а не наоборот. Таким образом, «искусство делает реальность неотврати- 120 мой, неизбежность - тотальной, а подотчетность - “естественной нормой”». Закрепление за трансцендентным иллюзорного статуса отнюдь не открывает подлинного эмпирического бытия, но лишь абсолютизирует значение дискурса, «онтологизирует» его. Это хорошо заметно, если проследить историю развития философии, начиная с Нового времени. Уже в философии Р. Декарта создаются предпосылки для обретения дискурсом большего веса по сравнению с его референцией. Как известно, картезианское сомнение нацелено на поиск абсолютно несомненного источника познания, поскольку любой аспект бытия может быть поставлен под сомнение. Ведь если бытие нигде не дано нам непосредственно, то каким образом мы можем достоверно знать, что нечто действительно существует, а не кажется нам? В итоге, Р. Декарт приходит к выводу, что абсолютно достоверным источником познания является само сомневающееся «я». Декартово преодоление скептицизма средствами самого скептицизма имеет двоякое отношение к «онтологизации» дискурса. Во-первых, сам факт сомнения отодвигает философию из сферы бытия в сферу дискурса. Исторически первым вопросом философии был вопрос «Что есть сущее?»; иначе говоря, философы прошлого, за редким исключением, мыслили бытие, не задаваясь вопросом «Как возможно, что мы мыслим?» Философия после Р. Декарта словно застывает в нерешительности, 115 прежде чем обратиться к мышлению сущего, как если бы мы вместо того, чтобы начать работу тем или иным инструментом, стали бы вопрошать о том, как возможно, что он есть и выполняет свои функции.
Во-вторых, даже найдя абсолютно достоверный источник познания, опровергнув скептическую установку, Р. Декарт остается в поле сознания, а не сущего: к бытию больше нет даже опосредствованного доступа, и вот уже И. Кант спустя полтора столетия определяет философию как исследование границ и возможностей познания. То, что это положение противоречит учению Плотина, который этих границ не признавал, совсем не означает, что оно опровергнуто, а философия с позднеантичных времен сделала большой шаг вперед и избавилась от наивных метафизических представлений. Плотин, описывая практику восхождения к Единому, основывается на своем внутреннем опыте, и то, что теперь мы более надежным считаем не этот опыт, а феноменальный, является лишь следствием изменения культурной парадигмы. Иначе говоря, меняется только дискурсивная установка, а не вещи: при должном усердии мы можем иметь тот же визионерский опыт. В современной социокультурной реальности наука предстает сферой, в которой пребывает истина. Предполагается, что наука руководствуется идеалом объективности и познаёт действительность такой, какая она есть. Однако даже в отношении научного знания не получается со стопроцентной уверенностью утверждать, что оно выходит за пределы дискурса. Во-первых, наука, как и прочие аспекты современной социокультурной реальности, является регулируемым дисциплинарным пространством и вынуждена находить себе легитимацию в дискурсе, что позволяет, например, Ж. Бодрийяру выразить сомнение в отношении идеалов научной беспристрастности и объективности: «вся научность, вероятно, есть не что иное, как пространство... дискурса, который никогда сам не признает себя таковым, прикрывая политическое, стратегическое слово симулякром своей “объективности”». Во-вторых, при всем стремлении науки исключить из познания субъективность она не может обойти дискурсивную природу сознания. Представители неокантианства замечали, что наука зачастую оперирует с конструктами 116 разума, а не с действительностью - абсолютное черное тело, материальная точка, электромагнитное поле, волна и пр. налично нигде не присутствуют. Иначе говоря, в материальном мире происходит бесчисленное количество изменений, но, поскольку человеческий ум не в состоянии охватить всю их целокупность, в процессе исследования из них отбираются лишь некоторые наиболее существенные и на этом основании чисто дискурсивным образом конструируется научный факт. Европейская культура последних веков уверенно следовала двум взаимосвязанным тенденциям: исключению трансцендентного содержания и «онтологи- зации» дискурса, - которые достигают своего апогея в XX столетии. Это эпоха, когда знаки начинают свободно сообщаться между собой, а культура становится симулятивной. Отсюда, неудивительно, что глубокие переживания, характерные для экзистенциального измерения абсурда, маркируются как нездоровые, связываются с тяжелыми чувствами тревоги, страха и ужаса. Всё, что превосходит границы дискурса и подрывает его значение, подлежит устранению в качестве иллюзорного, патологического и опасного. Однако изгнание трансцендентного содержания из социокультурного пространства не означает, что европейская культура обретает истинный, «реалистичный» взгляд на вещи: устранив трансцендентную реальность, она не получила взамен никакой и стала «тонуть» в дискурсе. Эти процессы влекут за собой ряд проблем как в частной жизни, так и в общественной, и открывают дорогу тому, что мы называем нонсенсом, характерные особенности которого будут исследованы в заключительной главе данной работы.
<< | >>
Источник: ЛАПАТИН ВАДИМ АЛЬБЕРТОВИЧ. АБСУРД КАК ФЕНОМЕН В ЕВРОПЕЙСКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ XX ВЕКА. 2014

Еще по теме 2.2.2. Инфляция трансцендентного содержания в новоевропейском социокультурном пространстве:

  1. 5.3.1. Общая характеристика направления
  2. XLV
  3. § 15. Раціомализмь, эмпиризмъ и критицизмъ (трансценден- тализмъ).
  4. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ
  5. Гл а в а 12 РЕГИОН: РЕАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТ ИЛИ «МУСОРНЫЙ ящик»?
  6. НАУКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ
  7. Телесность человека познающего как основание доверия ему
  8. Проектирование содержания педагогического образования:гуманистическая парадигма
  9. ВОСПИТАНИЕ КАК ВОЗРОЖДЕНИЕ ГРАЖДАНИНА, ЧЕЛОВЕКА КУЛЬТУРЫ И НРАВСТВЕННОСТИ(КОНЦЕПЦИЯ Е.В. БОНДАРЕВСКОЙ)
  10. Изучение личности в современных информационно-коммуникационных системах
  11. 2.1. Методологические основы формирования основных понятий андрагогики
  12. Ш. Эйзенштадт. ОСНОВЫ И СТРУКТУРА ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО УСТРОЕНИЯ ОБЩЕСТВА О ЦИВИЛИЗАЦИЯХ «ОСЕВОГО ВРЕМЕНИ»
  13. Научно-практическая значимость исследования
  14. 2.1.1. Плотин: Восхождение души к Единому в контексте экзистенциального измерения абсурда
  15. 2.2.2. Инфляция трансцендентного содержания в новоевропейском социокультурном пространстве
  16. 3.1.1. Абсурд и нонсенс как социокультурные феномены
  17. «Онтологизация» дискурса как причина возникновения нонсенса
  18. 3.2.2. Reductio ad absurdum: положение дел в западном гуманитарном знании XX века