<<
>>

3.2.2. Reductio ad absurdum: положение дел в западном гуманитарном знании XX века

Практика политической корректности распространилась в западной культуре за пределы публичного поля политики и пространства повседневности и проникла в т. ч. и в научный дискурс, который формально должен быть свободен от подобных влияний.
Однако не это представляется самым важным в процессе реализации абсурда в форме нонсенса в научном мире. Два процесса (инфляция трансцендентного и «онтологизация» дискурса), берущие свое начало в Новое время, названные нами предпосылками для реализации абсурда в форме нонсенса в европейской культуре XX в., в полной мере относятся и к науке. В определенном отношении и сама наука как социокультурная практика в том виде, в каком мы ее сейчас знаем, возникает и оформляется в этот же период. Предполагается, что человеческая мысль является в той степени истинной, в какой она соотносится с современным научным знанием. Представления об устройстве мира исторически изменчивы и разнообразны, и на сегодняшний день именно наука занимается представлением того, как устроено сущее. М. Хайдеггер пишет: «Наука - способ, притом решающий, каким для нас предстает все, что есть. Мы должны поэтому сказать: действительность, внутри которой движется и пытается оставаться сегодняшний человек, все больше определяется тем, что называют западноевропейской наукой».148 А поскольку действительность современной науки является эмпирической, то и «сегодняшний человек» живет по преимуществу в эмпирической реальности. Такие понятия, как «Бог» или «душа», вполне законные в пространстве средневекового научного знания, нелегитимны с точки зрения современной науки. Трансцендентное содержание к XX в. окончательно занимает маргинальное положение в западной культуре. И это к лучшему, т. к. все известные попытки реанимировать его в сложившейся на сегодняшний день социокультурной ситуации в Европе нецелесообразны, производят крайне отталкивающее впечатление и чреваты тяжелыми последствиями.
Отказ трансцендентному в статусе реальности связан с его неверифицируе- мостью. Чувственно-воспринимаемое, то, что может быть подвергнуто проверке, вполне справедливо наделяется онтологическим статусом и становится предметом научного исследования, поскольку оно предоставляет хоть что-то, с чем можно «работать» и что можно изучать. Тем не менее, факт замены трансцендентного содержания на эмпирическое всё же не позволяет утверждать, что современная наука отказалась от иллюзорных конструктов и изучает действительность такой, как она есть на самом деле, поскольку одновременно с этим актуализируется другая тенденция - «онтологизация» дискурса. Иначе говоря, на место трансцендентной реальности становится дискурсивная, которая, в свою очередь, также является ментальным конструктом. Научное знание постоянно умножается, совершенствуется и развивается, но как будто вместе с этим становится всё более разрозненным. Это отмечает М. де Серто: «Таким образом мы приходим к изучению “изнанки” научной деятельности и к вопросу о том, не является ли она чем-то вроде коллажа, который хотя и сводит вместе, но все меньше и меньше соединяет в одно целое заявляемые дискурсом теоретические амбиции и упорное сохранение древнейших уловок в повседневной работе исследовательских групп и лаборато- - 157 рий». М. Хайдеггер, рассматривая характерные черты естественнонаучного познания, использует еще более жесткие формулировки. Суть сводится к тому, что наука не столько занимается исследованием сущего, сколько предписывает сущему, каким оно должно быть. Так, например, физика априори выстраивает свою предметную сферу как некую схему природы, и лишь «внутри этой общей схемы природы должен (курсив мой — В. Л.) найти себе место всякий природный процесс». Чтобы быть исследованной, эмпирическая реальность должна быть под- 149 150 вергнута дискурсивной обработке. В этом смысле взаимодействие между телами на равных основаниях может объясняться через понятие силы, как это и происходит в классической механике, а может в духе оккультных представлений, ни в коей мере не являющихся научными, списываться на счет действия мистических сил.
И то, и другое являются дискурсивными образованиями. Аналогичным образом, если бы это было столь же эффективным, и возникновение болезней могло бы объясняться не действием на организм бактерий и вирусов, а работой злых духов. Тем не менее, мы не склонны считать, что оперирование дискурсивными проекциями можно поставить в упрек негуманитарному знанию. Естественные, математические и технические науки представляют собой сложноорганизованную систему знания, обладают ясной методологией, выработанными критериями проверки полученных данных и т. д., что предохраняет их от возникновения нонсенса. Дисциплины негуманитарного профиля имеют своей целью не получение знания о сущем, как оно есть, а его практическое освоение. Куда более уязвимыми являются гуманитарные науки, поскольку их ключевым и зачастую единственным гносеологическим инструментом является язык, который, в свою очередь, является наиболее благоприятной средой для распространения нонсенса. Это, в свою очередь, накладывает дополнительные обязательства на философское знание, поскольку его предметом с момента возникновения являлось сущее как таковое. Именно на этом основании философию следует называть «строгой наукой». Если для естественных наук вполне допустимо создавать посредством дискурсивных проекций свой предмет, то философия не может себе это позволить, поскольку она, со времен Фалеса, неизменно должна давать ответ на вопрос «Что есть сущее само по себе?» Познание, чтобы считаться философским, не может довольствоваться «идеальными объектами», поэтому исследователь каждый раз, когда он использует те или иные концепты, должен, прежде всего, задумываться, в какой степени они сохраняют связь с сущим, а в какой являются чисто дискурсивными образованиями. Нам представляется, что, если и можно предъявлять какие-либо обвинения современной западной философии, то они должны быть совсем иными по сравнению, с теми, которые ей предъявляются обычно. Нередко от «не-гуманитариев» исходят сомнения в научном статусе гуманитарного знания в целом и философских дисциплин в частности, поскольку, например, полученные в их рамках результаты не всегда могут быть проверены и т.
д. Но нонсенс проникает в эти области знания совсем не потому. Более того, если бы данные дисциплины соответствовали критериям научности «точных» наук, это только бы катализировало процессы образования нонсенса. Кризис заключается совсем в другом. К. А. Свасьян характеризует сложившееся в XX в. в теории познания положение дел логико-математическим термином reductio ad absurdum. Философское знание находится в ситуации «сведенности к абсурду». Автор пишет: «Пути становления логоса отмечены последовательными стадиями сужения и уплотнения. Космически переживаемой мысли... суждено неотвратимое и постепенное стягивание до пределов отдельной личности, и, дальше не просто личности как таковой, а - функционально выражаясь - ее головы».151 Иначе говоря, исторически, с самого начала философская мысль пребывала в тесном контакте с вещами; досо- кратики при всей кажущейся, с современной точки зрения, несостоятельности и наивности их учений сохраняли устойчивое понимание, что бытие есть и что оно истинно в большей степени, чем что бы то ни было. «Космически переживаемая мысль», о которой пишет К. А. Свасьян означает, что первые философы воспринимали мышление как одну из стихий сущего, и философствование было чем-то вроде приобщения через логос к сущему: не «я мыслю», а «мысль мыслит себя через меня». В дальнейшем философское знание естественным образом двинулось по пути дискурсивного усложнения, в ходе которого утрачивалось представление о бы- тийственном начале мышления, а вместе с этим утрачивалась связь с сущим, которое стало функционировать как репрезентация сознания познающего. Именно этот путь и описывается в приведенной цитате как reductio ad absurdum. Далее К. А. Свасьян, разбирая фрагмент из книги Г. Файхингера «Философия “как если бы”», показывает, каким образом нонсенс проникает в философское мышление: Автор одной наделавшей в свое время много шуму философской концепции задался целью ответить на вопрос Пилата: «Что есть истина?» После долгой и насильственной эксплуатации собственного лексикона он пришел к неожиданному и вполне профессиональному выводу: истина есть заблуждение.
Но тут вставал простой вопрос: почему же называть ее истиной? Пришлось еще раз раскладывать пасьянс из слов, и тогда выяснилось, что она - не простое заблуждение, а (совсем как в сказке с курочкой-дароносицей) целесообразное, т.е. прагматически полезное и необходимое. При всем том оказалось, что как истина, так и заблуждение суть фикции. Выход был найден и здесь: заблуждение стало нецелесообразной степенью фикции, а истина - целесообразной степенью заблуждения; в итоге же (итога у автора нет; итог - наша «интерпретация» его теоретико-познавательной клоунады), истина явилась целесообразной степенью нецелесообразной степени фикции.152 Нонсенс проникает в гуманитарное знание незаметно для него самого, и вот уже психология, в силу того, что понятие души становится в научном плане нелегитимным, окажется, если перевести слово «психология» на русский язык, «наукой о душе без души, и соответственно психиатрия станет лечением того, чего нет».153 Как замечает К. А. Свасьян далее, «наука о душе без души потому и оказалась совершенно серьезным изделием логики, что сама логика (по той же самой причине, т. е. по своей собственной логике) была наукой о правилах мышления... без мысли».154 Философское знание обнаруживает одно существенное противоречие. Исторически основным гносеологическим инструментом философии было дискурсивное мышление, которое с необходимостью может познавать сущее только в виде собственных проекций, а не как таковое. Экзистенциальное измерение абсурда тем и ценно, что предоставляет возможность непосредственно интуировать реальность в опыте недвойственности. Важно, что открытое - экзистенциальное знание, как было показано в первой главе, не может быть получено, но лишь открыто в силу его изначальной имманентности познающему - таким образом знание при всем его исторически маргинальном положении до Нового времени всё же находило место в пространстве западной философии. Современный философский этос позволяет говорить об опыте недвойственности сугубо в теоретическом контексте, поскольку любой другой контекст не соответствует принятым в научном сообществе и, следовательно, является нелегитимным.
Наличие критериев научности, безусловно, важно и необходимо, поскольку это оберегает научное исследование от превращения в лженаучное или даже антинаучное. Однако если проанализировать, обнаружится, что данные критерии выработаны в рамках негуманитарных дисциплин, приспособлены под их нужды, но распространены в т. ч. и на гуманитарные науки. На наш взгляд, применение естественно-научной методологии к гуманитарному знанию не предохраняет его от проникновения нонсенса, но напротив стимулирует его возникновение. Прежде всего, следование критериям научности сокращает как сферу исследования, так и сферу применения, для работ гуманитарного профиля. Существенная часть наследия, оставленного философским знанием, попросту находится вне легитимного поля. К примеру, изучение проблем коммуникации и социализации имеет несомненную значимость. Однако учение Л. Шестова (в котором утверждается, что человек не достигает полноты и завершенности без приобщения к экзистенциальному знанию) или философия К. Ясперса (с ее идеей о том, что основания для Самости не находятся ни в социальности, ни в предметном мире) могут изучаться только в историко-философском аспекте, но никак не в рамках действительных социокультурных исследований, просто потому, что они находятся в противоречии с господствующей рациональной конфигурацией субъекта. Вторым следствием применения критериев естественных наук к гуманитарному дискурсу является формализация научных исследований. Многие работы социогуманитарного профиля с самого начала приспосабливаются под соблюдение формальных требований, и на выходе кажется, будто их авторы отчитывались перед начальством. Немалую роль в этом процессе играет чрезмерная приверженность идеалу академического письма, которое словно бы и создавалось для того, чтобы выражение истины посредством него было принципиально невозможным. Следует помнить, что яркий авторский стиль в гуманитарных исследованиях является не излишеством изложения и не прихотью автора, а одним из средств выражения, позволяющим донести до публики то, что нельзя выразить путем прямого означивания. Данные тенденции, получившие наибольшее развитие в прошлом столетии, актуальны по сей день, находя свое выражение, в частности, в таком явлении, как наукометрия, предполагающем статический подход к оценке научного знания. Современный отечественный исследователь Б. Г. Соколов, рассматривая одни из главных наукометрических инструментов - индексы цитирования и Хирша, приходит к выводу, что их применение по отношению к гуманитарным исследованиям по ряду причин нецелесообразно и вредно. Автор справедливо замечает, что «наука - это отнюдь не умение считать, делать эксперименты или приводить доказательства», а «слово и мысль о существенном и его прояснение»,155 а статистические параметры индексов цитирования ничего не говорят о том, насколько «прояснено существенное» в тех или иных статьях. Отсюда, наукометрические требования приводят научное знание всё к той же ситуации «сведенности к абсурду», выражаемой в формуле «когда нет мысли, тогда есть индекс цитирования».156 Предложенное Б. Г. Соколовым средство противодействия «возвести абсурд в степень абсурда и этим продемонстрировать его абсурдность»157 представляется нам эффективным, хотя мы сказали бы «довести нонсенс до состояния абсурда». Однако, учитывая недвойственную природу абсурда и, следовательно, его неотличность от нонсенса, можно согласиться и с авторской терминологией. У каждого из исследователей могут быть свои стратегии «возведения в степень абсурда». В настоящей работе описан один из возможных способов. Он заключается в предварительном понимании, что одним из главных источников нонсенса является дискурсивное мышление, создающее собственные проекции и далее описывающее только их, и последующем его преодолении в опыте недвойственности.
<< | >>
Источник: ЛАПАТИН ВАДИМ АЛЬБЕРТОВИЧ. АБСУРД КАК ФЕНОМЕН В ЕВРОПЕЙСКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ XX ВЕКА. 2014

Еще по теме 3.2.2. Reductio ad absurdum: положение дел в западном гуманитарном знании XX века:

  1. 5.3.3 Гилберт Райл
  2. СУД И СУДОПРОИЗВОДСТВО КИРГИЗОВ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ ДО ДОБРОВОЛЬНОГО ВХОЖДЕНИЯ КИРГИЗИИ В СОСТАВ РОССИИ
  3. ПОЛОЖЕНИЕ РЕЛИГИОЗНЫХ ДЕЛ
  4. ГЛАВА ПЕРВАЯ КРУПНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И НАРОДОНАСЕЛЕНИЕ
  5. И.
  6. II. ЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ВСЯКОЙ МЕТОДОЛОГИИ 54.
  7. II
  8. П. КУЛЬТ, РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА
  9.    Общее положение дел в России
  10. ВРЕМЕНА МЕНЯЮТСЯ
  11. Дела сепаратные и трагические
  12. КАК МЫ РАБОТАЕМ: ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В НАШЕЙ ПЕРВОБЫТНОЙ АРХЕОЛОГИИ
  13. ГЛАВА 
  14. § 88. УПАДОК КНИЖНОГО ДЕЛА В 90-х ГОДАХ XVIII ВЕКА