<<
>>

Антиномистическая логика абсурда и социальное взаимодействие

Отталкиваясь от представления об абсурдном характере европейской культуры XX в., мы исследовали, насколько абсурд может рассматриваться в качестве одной из ее констант. Принимая во внимание те данные, которые были получены при изучении свойств абсурда в логическом и экзистенциальном измерении, следует заключить, что европейское социокультурное пространство прошлого столетия нельзя назвать пространством бытования абсурда.
Как дискурсивный феномен абсурд представляет собой, с одной стороны, более глубокое измерение языка, с помощью которого можно с той или иной степенью убедительности высказываться о предметах, лежащих за пределами эмпирии, к чему традиционный способ языкового выражения малопригоден. С другой стороны, в логическом измерении абсурд предстает особой логикой, которую мы предпочитаем называть антиномистической, поскольку она не руководствуется правилом исключенного третьего. В экзистенциальном же измерении абсурд являет собой опыт недвойственности. Очевидно, что ничего из этого нельзя обнаружить в европейском социокультурном пространстве прошлого столетия в качестве нормативной практики. Всякий экзистенциальный опыт маркируется обычно как патологический и опасный. Абсурдизм наличествует только как художественная практика, а почти все формы свободного пребывания лингвистического абсурда в теле культуры связаны не с обнаружением более глубоких пластов языка или стремлением его усовершенствовать, сколько с обманом. Одним словом, в силу того, что принципы логической организации абсурда не могут быть с достоверностью установлены и никогда не могут представать актуальным опытом сознавания, абсурд как феномен очень уязвим в плане эксплуатации. Поэтому ряд объектов культуры и культурных феноменов, о которых велась речь в двух предыдущих параграфах, сохраняя внешнюю идентичность абсурду, реализовывались в виде нонсенса. Напомним, что и абсурд, и нонсенс вормально представляют собой аномалии, поскольку, рассмотренные в качестве означающих, они отсылают к неверным означаемым.
Однако абсурд никогда не имеет значения обмана, т. к. является средством преодоления агрессии дискурса и в этом смысле служит целям освобождения, а нонсенс целиком укоренен в обмане, т. к. он решает строго прагматические задачи и, напротив, использует дискурс во всей его чрезмерности, буквально «забалтывая» свою «целевую аудиторию». Именно поэтому, когда в отношении социокультурного пространства используется слово «абсурд» со всеми его негативными коннотациями, то следует понимать, что имеется в виду нонсенс. Наша задача - проследить, в какой степени именно абсурд может быть категорией культуры и, соответственно, в какой степени он может противостоять нонсенсу. В западной культуре прошлого века стала как никогда актуальной, а ныне - еще больше обострилась, проблема межкультурной коммуникации. Взаимодействие между различными социокультурными общностями, идентифицирующими себя по этническим, религиозным, гендерным, классовым и пр. позициям, нередко приводит к конфликтам. Очевидно, что поиск общего языка для враждующих групп - важная задача как для самих этих групп, так и для представителей социогуманитарного знания. Однако зачастую недостатком, обнаруживающимся в процессе подобного рода поиска, является то, что он осуществляется исключительно с позиции одной из сторон или вовсе с позиции стороннего наблюдателя, который предполагает стать медиатором в конфликте. Соответственно, при таком положении дел выработка «общего языка» будет представлять собой, скорее, попытку «перевести игру на свое поле», зачастую даже не осознаваемую. В этой работе уже приводилась в качестве примера критика Л. Шестова спекулятивной философии, для которой характерно представление, что в основе мышления всех без исключения людей лежат аподиктические принципы разума. Л. Шестов оспаривает это положение с экзистенциальных позиций. Однако это представление может быть оспорено и с позиции философии языка (упоминавшаяся ранее монография А. В. Смирнова «Логика смысла», показывающая, что европейская и арабская культуры используют разные стратегии смыслополагания), и с позиции психолингвистики (исследования А.
Р. Лурия в Средней Азии, а также М. Коула и С. Скрибнер158 в Либерии, демонстрирующие, что мышление представителей традиционных сообществ организовано не по принципам силлогизма), и с позиции нейропсихологии (исследование К. ван Кемпена, выявляющее роль культурного фактора в чувственном восприятии и дальнейшей категоризации окружающего мира), и с позиции антропологии (исследование Ф. Дескола,159 обнаруживающее, что традиционное для западной науки деление на природу и культуру не работает в большинстве других культур). Возможность существования антиномистической логики абсурда показывает, что унитарная модель сознания и рациональная конфигурация субъекта неверны и недееспособны. Однако преимущества данной логики могут быть использованы не только для постижения фундаментальной природы ума, но и в целях преодоления наличествующих в социокультурной реальности проблемных ситуаций. Антиномистическое мышление более широко по сравнению с дискурсивным. И в этом смысле индивид, способный полагать антиномии одновременно актуализо- ванными, скорее достигнет понимания с Другим, даже если последний придерживается радикально отличных взглядов. Для того, кто руководствуется абсурдной антиномистической логикой, различия не составляют проблемы, т. к. он знает, что дистинкция - удел различающего сознания, излишне доверяющего знакам. В социальном взаимодействии важно учитывать, что представители тех или иных общностей могут думать качественно отличным от нас способом не столько в силу разности наших ценностных, идеологических, моральных и пр. установок, сколько в силу того, что они используют другие модели смыслополагания и руководствуются иными парадигмами мышления. Понимание того, что сам характер осмысливания социокультурных ситуаций различными этническими, социальными, религиозными и пр. группами не статичен, не однороден и базируется на полилогических принципах, позволяет оценивать риски, прогнозировать возможность возникновения разного рода конфликтов и решать уже имеющиеся с «минимальными потерями» и на взаимовыгодных для конфликтантов условиях.
3.3.1. Абсурдные стратегии поведения в социокультурном пространстве Мы отмечали, что для европейской культуры, начиная с Нового времени, была характерна тенденция к инфляции трансцендентного содержания, которая достигла своего апогея в XX в. Недоверие к трансценденции основывалось на представлении о ее иллюзорном характере, поскольку она никогда не может быть содержанием чувственного опыта и, следовательно, является лишь предметом представления, относящимся лишь к сфере сознания, а не чем-то, что реально существует. Тому, что эмпирическая действительность является таким же предметом сознания и что ее существование никак не может быть логически доказано, не уделялось, однако, достаточного внимания. Меж тем, инфляция трансцендентного содержания в определенном смысле означает и потерю человека, поскольку представление о трансцендентном является тем, что «собирает» человека воедино. Например, один из основоположников философской антропологии как дисциплины Макс Шелер прямо называет способность к трансцендированию сущностной чертой человека: Сознательно или бессознательно, человек пользуется техникой, которую можно назвать пробным устранением характера действительности. Животное целиком живет в конкретном и в действительности. Со всякой действительностью каждый раз связано место в пространстве, и положение во времени, «теперь» и «здесь», а во-вторых, случайное так-бытие (So-sein), даваемое в каком-нибудь «аспекте» чувственным восприятием. Быть человеком - значит бросить 168 мощное «нет» этому виду действительности. Признание трансцендентного содержания нелегитимным также влечет за собой смерть человека для социогуманитарных наук: действительно, внутри научного дискурса есть «субъект», «индивид», «личность», «агент социального взаимодействия», но нет человека. Таким образом, подобно тому как психология оказалась «наукой о душе без души», а логика - «наукой о правилах мышления без мышления», гуманитарное знание стало знанием о человеке без человека. Есть европейское социокультурное пространство, в котором перед человеком открыты различные возможности: социализации, самореализации, самоидентификации, ШелерМ. Положение человека в Космосе // Проблема человека в западной философии.
М., 1988. С. 63. карьеры, потребления, участия в производстве. Социогуманитарное знание в различных его дисциплинарных разновидностях изучает это социокультурное пространство с тем, чтобы найти ответ на имеющиеся внутри него проблемы и, тем самым, повысить эффективность его функционирования, совершенно не ставя под сомнение ценность самого пространства и происходящих в нем процессов. Например, в европейском социокультурном пространстве прошлого столетия сложилась ситуация безграничного доверия к технике и к производству. Прикладываются колоссальные усилия для того, чтобы производство росло, и это было бы оправданно, если существенное число людей извлекало из этого экономическую выгоду. Однако этого не происходит, и мало кто точно знает и вообще задумывается, зачем вообще нужно постоянно наращивать мощность этого процесса: производство - сакрализованная вещь, которая поддерживается лишь ради того, чтобы она была. Таким же образом в отношении технологических новаций в западной культуре действовали и действуют два принципа: «если что-то может быть сделано, оно должно быть сделано» и «если что-то изобретено, оно должно быть 169 применено». Подобная зацикленность, характерная для нонсенса, свойственна и изучению культуры. Исследуются проблемы коммуникации, идентификации, социализации и т. д., и эти исследования имеют несомненную значимость и приносят безусловную пользу, т. к. они предлагают действительные решения наличествующих в социокультурном пространстве проблем. Однако, по нашему мнению, гуманитарное знание должно также задаваться вопросом, а не является ли существование самого социокультурного пространства источником проблем. Европеец прошлого столетия жил с постоянным ощущением собственной неполноты и разрозненности. Всё его существование было отмечено чувствами неудовлетворенности в условиях превалирования образов счастья и культа наслаждения. Никогда прежде у европейцев не было такой развлекательной индустрии, никогда наслаждение не было столь доступным и разнообразным, и никогда прежде западный человек не был так фрустрирован и отчужден от собственной те- лесности.
При этом, как справедливо замечает современный исследователь, немедленное получение удовольствия является не только поощряемой стратегией поведения в современной социокультурной реальности Запада, но и обретает черты предписанного императива: Характерной приметой современной ситуации является превращение «принципа удовольствия» в доминантный культурный императив. Стремление к разнообразным и неиссякаемым «радостям плоти» вменяется носителю современной культуры как моральный долг, и, вполне вероятно, является таковым, если рассматривать ситуацию с точки зрения интересов постиндустриального общества, жизнеспособное функционирование которого зависит от того, 170 насколько эффективно осуществляется потребление символических благ. Данный сюжет может получить весьма неожиданное развитие, если принять во внимание данные физиологии, согласно которым, переживание удовольствия есть результат воздействия на мозг эндогенных опиатов. В этом отношении антинаркотическая политика западных государств, получившая развитие в XX в., является одним из симптомов социокультурного нонсенса. Наличествующий в культуре императив получения немедленного, неотложного и не растянутого во времени удовольствия является «наркотическим» по своей сути, т. к. подобным же императивом руководствуется всякий наркоман. И как для наркозависимого, так и для почти каждого представителя современной культуры, в какой-то момент речь начинает идти уже не о наслаждении, а об анестезии, т. е. о том, чтобы хотя бы на короткий срок приостановить имманентно присущие повседневному опыту фрустрацию, неудовлетворенность и страдание. Нонсенс даже не в том, что антинаркотическая политика представляет собой борьбу культуры «организованных наркоманов» с наркотиками, в число которых зачастую попадают препараты, не вызывающие физиологической зависимости, а в том, что, кроме запрета интенсифицированных стратегий удовольствия, в социокультурном пространстве Запада нет никакого другого запроса на оздоровление пространства повседневности. В европейской культуре нет даже представления, что наслаждение может заключаться не в потреблении, а в умиротворенном состоянии ума, освобождении от аффектов и привязанностей. Даже получение удовольствия не мыслится европей- Рассадина С. А. Герменевтика удовольствия: Наслаждение вкусом. СПб., 2010. С. 3-4. цем вне институализации: ему, как правило, требуются изолированные пространства (театр, кинозал, стадион, концертный зал и т. д.), в которых «разрешено» наслаждаться. Фрустрированный и отчужденный европейский субъект связывает свои надежды на обретение свободы и чувства полноты собственного существования с прочным местом внутри социокультурного пространства. Обыкновенно под факторами, гарантирующими прочность социального положения, понимаются хорошее место работы с возможностью карьерного роста, образование семьи, деторождение, известность, наличие просторного места жительства и достаточного количества собственности внутри него. Несомненно, стремление притянуть к себе еще больше вещей и людей свидетельствует об идентификации себя в качестве неполноценного, но более симптоматичным является то, что западный человек не замечает, что единственное, что делает его неполноценным, это само видение себя в качестве такового и стремление «быть дополненным», добрав что-то из окружающей социокультурной реальности. Человек каждодневно испытывает чувство неудовольствия, будучи отчужденным по факту своего нахождения в социуме. Однако нонсенс состоит в том, что все свои надежды на избавление он связывает исключительно с дальнейшим отчуждением в порядках социального. Жизнь в обществе предполагает постоянную самоидентификацию, в ходе которой индивид полагает дистанцию между Собой и Другим. Подобная деятельность является поощряемой в культуре Запада, т. к. вполне совпадает с ценностями индивидуализма, культом потребления, технологизмом и стремлением к увеличению производства. Однако, мысля себя только лишь «общественным животным», человек никогда не достигает полноты существования, поскольку в социокультурном пространстве не бывает покоя, который может быть обнаружен в сознании отдельного индивида. Даже если современный западный человек обратит внимание на короткие моменты радости и счастья, которые случаются в его повседневном опыте, то он заметит, что они связаны с приватным пространством, где снижается роль институциональной организации общества вместе со всеми его формальными процедурами. Если же он попытается проанализировать причины этих ощущений, то очень скоро поймет, что они заключаются в неэгоистическом поведении. При этом под эгоизмом в данном случае понимается не моральная оценка негативных свойств характера, а любой процесс самоидентификации, поскольку он предполагает видение себя в качестве индивидуально ограниченного эго (Я, личности, Самости и т. д.). Соответственно, неэгоистическая стратегия поведения предполагает весьма травматическое для западного человека признание того, что, помимо социально ориентированной стороны, у него есть фундаментальная природа ума, которая не имеет отношения ни к социуму, ни к тому, что он называет «личностью», «Самостью», «Я». Непродолжительные эпизоды счастья, которые случаются с индивидом в приватном пространстве, связаны с тем, что он интуитивно догадывается о наличии этой природы и действует из уважения к ее присутствию как в себе, так и в других людях. Различные абсурдные стратегии поведения, осуществляемые на индивидуальном уровне, противоречащие, на первый взгляд, здравому смыслу, не подчиненные целиком принципу практической полезности, представляются более действенным средством решения проблемных ситуаций современности. Они предполагают обретение полноты индивидуального существования не в дальнейшем укоренении в своем эго, а в его устранении, и именно в силу этого являются абсурдными. Самой совершенной формой реализации неэгоистического видения является символическое переживание собственной смерти.
<< | >>
Источник: ЛАПАТИН ВАДИМ АЛЬБЕРТОВИЧ. АБСУРД КАК ФЕНОМЕН В ЕВРОПЕЙСКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ XX ВЕКА. 2014

Еще по теме Антиномистическая логика абсурда и социальное взаимодействие:

  1. Антиномистическая логика абсурда и социальное взаимодействие