<<
>>

2.3. Архетипические элементы и мифы в современном регионалистском дискурсе: локальное измерение (на примере Калининградской области)

Регионалистский дискурс затрагивает проблемы мировоззрения, психологии и аксиологии жителей региона, является комплексным явлением, распространяющимся на многие области жизни. Регионалистский дискурс по тематическому охвату превосходит проблему регионализации и самого регионализма.
Он строится на мифологическом языке, который значительно расширяет его возможности. Действие мифа всегда скрыто от сознания аудитории, его «означаемое» (концепт) соединяется с уже существующим образом, накладывая на него дополнительный специфический смысл. Следуя логике Р. Барта, человек видит в мифе целостность, реальность, но не осознаёт его как семиотическую систему, как язык, обладающий своей структурой и правилами [9]. Поэтому регионалистский дискурс, обладающий мифологическими чертами, зачастую воспринимается как система фактов и набор сообщений, не связанных между собой. Только при внимательном изучении возникают признаки мифологического построения, связи общего концепта с множественными образами, если пользоваться методом дешифрования мифа Р. Барта. Перефразируя М. Элиаде, можно сказать, что анализ регионалистского дискурса открывает мифологию и отдельные мифы, скрытые за явлениями региональной социокультурной реальности. Для демонстрации мифологического характера регионалистского дискурса целесообразно проанализировать его структуру в отдельно взятом регионе Российской Федерации - Калининградской области. Данный субъект РФ является территориальным анклавом, а потому переживаемые в нём проблемы регионализации, поиска собственной идентичности, взаимоотношения с «большой землёй», оценка исторического наследия России и Европы принимают наиболее острый характер и становятся предметом оживлённой дискуссии (преимущественно в кругах местной интеллигенции), что делает местный регионалистский дискурс ярким и рельефным явлением. Описываемые ниже факты из истории и социокультурной жизни региона и формирующиеся на их фоне устойчивые мифы, безусловно, можно анализировать в качестве элементов политической борьбы местных элит и групп населения.
Кроме того, ряд приводимых ниже утверждений о Калининградской области являются весьма спорными и требующими научной дискуссии, а также обладают признаками политической мотивированности. Однако погружение в дискуссию об объективности каждого отдельного утверждения сместило бы акцент исследования и затруднило бы описание общей «мифологической» картины калининградского регионалистского дискурса. В связи с этим, как отмечалось выше, в настоящем исследовании с самого начала был избран подход, согласно которому регионализм рассматривается не как политическая идеология, а как социокультурный процесс. Эти два подхода не являются взаимоисключающими и могут дополнять друг друга, однако им присущи разные предметы. Проведение более глубокого анализа самой структуры регионалистского дискурса, выявление места и роли в нём архетипов восприятия пространства и формирующихся при их участии мифов является предметом исследования в рамках второго подхода, который подразумевает погружение в механизмы самих культурных процессов без привязки к политическим обстоятельствам. При этом подобное абстрагирование от политического не помешает в рамках данного подхода оценить перспективы развития описываемого регионалистского дискурса, а также создаваемые им угрозы социокультурному единству Российской Федерации, о чём отдельно будет сказано в завершающей части исследования. Переходя к описанию калининградской ситуации, следует отметить, что наряду с культурными (развитие дискурсивных практик Постмодерна), глобальными (глобализация) и локальными причинами (распад Советского Союза, падение «железного занавеса», либерализация различных сфер жизни на пространстве СНГ, запрос на поиск новых точек национального и регионального самосознания) исследования регионалистского дискурса вдохновляются также особыми предпосылками, характерными именно для Калининградской области. Распад Советского Союза привёл, с одной стороны, к тому, что Калининградская область была отрезана от остальной части России, её жители потеряли возможность, пользуясь наземным транспортом, попадать в другие регионы собственной страны без заграничного паспорта, возникло состояние анклава.
С другой стороны, в это же время начался процесс сближения пространства бывшего СССР и европейских стран, был ликвидирован железный занавес, что привело к усилению культурного, туристического, предпринимательского и научно-образовательного обмена между Калининградом и странами Европы, главным образом - ФРГ, Польшей и странами Балтии. Параллельно с этим влияние на складывающуюся ситуацию оказывает желание части региональной интеллигенции быть принятыми в «европейскую семью», а также непростые межгосударственные отношения России и ЕС, борьба за политические полномочия на местах, политические и геополитические интересы зарубежных стран. Не менее важную роль, по мнению ряда авторов, в развитии местного регионалистского дискурса играют исторические предпосылки. Как известно из истории, в соответствии с Потсдамскими соглашениями 1945 года северная часть Восточной Пруссии была передана Советскому Союзу, две трети - Польше. К 1947-1948 годам местное немецкое население было депортировано в Германию, а в регион приехали советские переселенцы из более чем 20 областей Советского Союза. Сегодня подавляющую часть населения области составляют русские (8386 процентов); число этнических немцев, согласно переписи 2010 года, не превышает 0,8 процента [52]. В связи с этим регионалистский дискурс стимулирует сегодня популярная в области концепция, что в Калининграде, который находится на земле, где 700 лет развивалась немецкая и прусская культуры, в настоящее время происходит столкновение культур и возникает сложный «культурный организм» [3]. Среди предпосылок развития регионалистского дискурса в Калининградской области особняком стоит предположение об этнокультурном своеобразии региона. Ряд исследователей указывают на то, что область была заселена особым, специфическим слоем людей, которые сформировали новую общность [4]. Ряд авторов считают, что эти люди обладали «авантюристским» складом характера, были смелыми, но не имели крепкой идентичности, не обладали глубокой традицией и якобы сравнимы с «маргиналами» [184], охотниками за удачей.
Большой приток переселенцев из разных областей СССР, их «оторванность от исторической родины и культурно-исторических корней» [144] привели к возникновению этнокультурной «аморфности», к «упрощению и нивелировке этнокультурного своеобразия» [3]. Это предположение вдохновляет многих современных исследователей на поиск путей преодоления этой размытости, а также стимулирует развитие регионалистского дискурса. В связи с этим большое значение для местного регионалистского дискурса приобретает тема идентичности калининградцев. Несмотря на то, что этот вопрос несёт субъективный характер и является частью местной политической конъюнктуры, он, тем не менее, представляет значительный исследовательский интерес, поскольку позволяет более объёмно описать общие тенденции локального регионалистского дискурса. Тема идентичности занимает одно из центральных мест в калининградских научных дискуссиях23 24. Оторванность от остальных российских регионов, большое количество знаков и символов немецкого наследия, чувство местного патриотизма постепенно формируют среди жителей Калининграда спрос на причисление себя к особой региональной идентичности, которая, в их глазах, значительно отличается от общероссийской. Более пятнадцати лет в области на разных уровнях проходят обсуждения и дебаты относительно того, какой идентичности принадлежат калининградцы. Наряду с «калининградцами» появлялись и уходили такие экспериментальные названия, как «евророссияне», «новые пруссы», «балтийцы», «кёнигсбержцы», «рособалты» и другие. Например, пунктами программы политической «Республиканской балтийской партии», после 2002 года ставшей общественным движением, являлось сближение и выстраивание самостоятельных отношений с Евросоюзом, требование усиления федерализации, возращение городу немецкого названия «Кёнигсберг», формирование общности «балтийцы» и «пруссы» вместо существующих «русских» и «россиян», укрепление калининградской идентичности . Эти факты не только свидетельствуют об общественно-политических тенденциях, но и отражают более глубокие процессы на социокультурном уровне.
С целью изучения местного регионалистского дискурса, элементов «регионального мифа» и сбора актуального фактологического материала автором настоящей работы были изучены местные научные издания и сборники, материалы средств массовой информации, факты общественной и культурной жизни региона за последние годы. В ходе исследования были рассмотрены процессы в области топонимики и исторического наследия региона, использование образа И. Канта в формировании городского культурного пространства, были проанализированы позиции представителей экспертного сообщества Калининграда по вопросу формирования местной идентичности, а также предпринята попытка описания некоторых пространственных архетипов, которые лежат в основе местного регионалистского дискурса. В настоящей завершающей части исследования предлагается описать регионалистский дискурс Калининградской области как мифологическую систему, исходными элементами которой являются универсальные архетипы пространственного восприятия, проанализированные в первых двух параграфах настоящей главы. Хотя в процессе работы над диссертацией обнаружилось, что в регионе существуют как минимум два развивающихся дискурса25, выбор был сделан в пользу настоящего. Это объясняется двумя основными причинами: во- первых, он более активный и заметный, а во-вторых, именно он представляет интерес в рамках анализа угроз сохранения общероссийского социокультурного пространства. По мнению ряда экспертов, в 1990-е годы в области начался процесс «кантизации», в ходе которого стало популярным мнение, что Калининград является «городом Канта», сохраняя имя и традиции величайшего прусского философа XVIII в. Иммануила Канта. Именно в образе Канта, по нашему мнению, воплощается и персонифицируется архетип genius loci, придавая этой исторической фигуре особые поэтические и сакральные черты. Именем учёного названы несколько улиц в регионе. Экспозиция, связанная с Кантом, присутствует в крупных региональных музеях26. В историческом кафедральном соборе города организован крупнейший в стране музей имени Канта, посвящённый жизни и творчеству философа.
Кроме того, важным событием города, вызвавшим неоднозначную общественную реакцию, стало переименование постановлением Правительства РФ от 2005 года Калининградского государственного университета в Российский государственный университет имени Иммануила Канта, а позже в 2011 году - в Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта. Так, в местных СМИ шли жаркие дискуссии о необходимости этого решения, в частности звучали мнения, что в воспитательных целях было бы целесообразно увековечить в названии университета имена выдающихся отечественных учёных, например историка Н. М. Карамзина. Любопытно, что и официальный сайт университета носит название «Кантиана» («kantiana.ru»). В настоящее время обсуждаются планы по присвоению имени Канта крупному международному аэропорту Калининграда («Храброво») и двум площадям в центре города: одна - Центральная возле здания «Дома советов», другая - возле здания университета [18] [31]. Часть местной интеллигенции не поддержала эти планы и выступила с открытым письмом против «чрезмерной кантомании» [96]. Эти дискуссии демонстрируют, что фигура философа не только приобретает популярность в местном дискурсе, но и зачастую расценивается как элемент, который будет оказывать влияние на развитие города и области в будущем, становясь «гением» этого места. В качестве другого интересного примера можно привести обсуждаемые в настоящее время планы по реконструкции так называемого «домика Канта» в пос. Веселовка Черняховского района, где философ жил три года, обучая детей проживавшего там пастора Даниэля Эрнста Андерша. Ожидается, что на этом месте появится музей Канта, научная молодёжно-образовательная площадка, посвящённая изучению и популяризации наследия философа. Заведующий кафедрой философии БФУ им. И. Канта Вадим Чалый в одном из интервью заявил, что за этим проектом внимательно следят коллеги из ФРГ и помогают в его реализации, что демонстрирует общеобластное и международное значение этой реконструкции [37]. Кроме того, в области планируется создать так называемый «кантовский треугольник» - средоточие культурного пространства региона, которое включает в себя музей в пос. Веселовка, башню в пос. Курортный и существующий музей в бывшем лютеранском соборе в Калининграде [20]. Данный «треугольник», включающий в себя большое пространство в центре области, является новым элементом её культурно-пространственной структуры, imago mundi (картины мира). Это является ярким примером и подтверждением того, что персонифицированный genius loci принимает непосредственное участие в структировании пространства, выстраивании новой мифологической иерархии, о чём писали многие исследователи, в том числе Т. А. Казначеева. С достаточным основанием можно сказать, что философ становится своего рода региональным брендом [111], «покровителем города», «гением места». По словам председателя городского совета депутатов Калининграда А. М. Кропоткина, И. Кант уже стал «визитной карточкой города» [72]. Популярность учёный набирает в первую очередь в среде местной университетской молодёжи. Кроме того, «почитание» Канта порождает новые региональные мифы. Так, один из выпускников БФУ в опросном интервью автору исследования заявил, что переименование университета является закономерным шагом, так как ему было «возвращено прежнее название в честь философа Канта»27. Тема личности философа начинает доминировать не только в местном фольклоре (нередко в среде научной интеллигенции города можно услышать выражение «Кант бы не одобрил» при оценке того или иного явления общественной жизни), но и в гуманитарных научных исследованиях. Ежегодно на площадке университета проводятся «Кантовские чтения», на которые приглашают учёных-кантоведов из разных стран мира. Имени и наследию Канта посвящается большое количество научных работ и монографий, при этом значительная часть исследований склоняется к вопросам культурологии, психологии и проблеме формирования местной идентичности. Например, в 2005 году Российский государственный университет им. И. Канта (Калининград) совместно с Балтийским межрегиональным институтом общественных наук издал монографию Л. А. Калинникова «Кант в русской философской культуре», в которой автор описывает влияние Канта на историю русской философии. В работе рассматриваются особенности построения философских систем, характерных для Канта и русских религиозно-философских мыслителей, и делается предположение, что последние творили под «хмелем страстей», а разум и разумная трезвость - это достояние Канта. Автор монографии в завершение приходит к выводу, что философия Канта является «возведённой в степень квинтэссенцией европеизма» [55]. Этот пример демонстрирует, что и в научной среде Кант воспринимается не только как автор ряда философских концепций, но и как действующий элемент современного дискурса региона, который производит идею «европеизма». Образ философа, проходя через процесс мифологизации, приобретает новые коннотации - «покровитель города», «гений места», «моральный авторитет современности». Опрошенные автором калининградцы неоднократно отмечали, что Кант для города является больше, чем символом - он его духовный покровитель. Споры вокруг подобного «обожествления» фигуры учёного нередко можно встретить и в обсуждениях на различных интернет-площадках. Таким образом, в настоящее время архетип genius loci Калининграда воплощается в образе немецкого мыслителя И. Канта и пока не имеет серьёзных персонифицированных альтернатив. Не менее значимые процессы проходят в области пересмотра местной карты как географического, так и социокультурного пространства - imago mundi. Картография является одним из классических способов выражения данного архетипа, что отмечалось выше. При этом одним из важнейших составляющих карты является топонимика. Топонимические споры в Калининградской области оказывают на местный регионалистский дискурс значительное влияние. Постепенно в обиход входят старые немецкие названия калининградских городов, улиц, парков, площадей и других городских объектов, которые были заменены на русские названия сразу после завершения Великой Отечественной войны. Несмотря на то, что в повседневном общении жители области используют исключительно русские названия, после перестройки немецкие названия становятся всё более популярными не только в местной туристической сфере, но и среди самих местных жителей. Молодое поколение широко употребляет жаргонное название Калининграда - «Кёниг», происходящее от немецкого наименования города. За последние 20 лет в публичном пространстве было реабилитировано старое название города. Сегодня немецкий топоним «Кёнигсберг» носят региональные фирмы, информационные издания, кафе, он часто используется в названии кулинарных блюд. Местные автомобилисты нередко в качестве держателей для своих госномеров используют те, на которых по-немецки написано «K?nigsberg». Некоторые местные общественные движения выступают за официальное возвращение городу немецкого названия, однако эта инициатива не поддерживается большинством населения. Кроме того, планируется переименовать крупный городской парк Калининграда «Центральный» в «Луизенваль», в честь прусской королевы Луизы. Множественные топонимические споры в области являются потенциальным очагом социального напряжения именно потому, что участвуют в выражении одного из ключевых пространственных архетипов - imago mundi. «Образ мира» Калининграда также в значительной степени формируется под влиянием мемориально-исторического наследия. Нередко восстановление памятников вызывает споры общественности. Так, при реставрации памятной колонны на площади Победы (одна из центральных площадей Калининграда) первоначально планировалось увенчать её «Никой» - крылатым ангелом, являющимся в Г ермании традиционным символом победы и воинской славы, что, однако, не было воплощено в жизнь. Одновременно с этим идёт дискуссия о восстановлении в историческом центре города так называемого «Королевского замка» - символа старого Кёнигсберга и его архитектурной доминанты, разрушенной британской авиацией в 1944 году. Для этого требуется снос «Дома советов», построенного в советское время на этом месте, что также порождает напряжённость общественных дискуссий. Интересно, что сам проект по реконструкции исторического центра Калининграда называется «Сердце города». Он включает двенадцать территорий исторического центра и ставит своей целью формирование «культурной идентификации» [107]. Спорных моментов в сфере калининградской топонимики возникает большое количество, что связано главным образом с тем, что местные исследователи, краеведы и музеи традиционно за последние 20 лет воспринимают историю региона в рамках истории Восточной Пруссии. Само слово «краеведение» в сознании жителей фактически является синонимом выражения «изучение немецкого наследия». В связи с этим передача в постсовесткое время Русской православной церкви бывших лютеранских кирх, не функционировавших в СССР, вызвало недовольство части местной интеллигенции, которая восприняла это как попытку «русификации» немецкого наследия и даже «прозелитизма», хотя к этому времени в области не существовало лютеранских приходов. Эти церковные здания были постепенно восстановлены на средства РПЦ и прихожан и освящены как православные храмы. Говоря о топонимике, важно подчеркнуть, что всё большее число краеведов негативно начинает относиться к русским названиям в области. По замечанию ряда музейных работников, в том числе одного из крупнейших местных музейных комплексов - «Музея мирового океана», - имя советского деятеля Калинина «позорит» город. Полевые исследования показали, что в среде краеведов воспроизводится устойчивый миф о том, что в 1946 году советское правительство поручило группе из четырёх малообразованных человек (по преданию, среди них был совсем неграмотный солдат) в течение короткого времени придумать топонимику для всех объектов в области. Также со ссылками на местных специалистов утверждается, что эта группа якобы находилась в нетрезвом состоянии и предлагала названия, первые приходящие на ум. Этот региональный миф, транслируемый местной интеллигенцией, важен с точки зрения демонстрации того, что советское (российское) наследие региона всё чаще воспринимается образованными слоями населения в негативных коннотациях. В более редких случаях наблюдается обратная ситуация, когда именно «немецкое» наследие мифологизируется в негативных тонах. К таким примерам относится народная характеристика деревьев, высаженных в довоенное время вдоль дорог Калининградской области, которые в настоящее время становятся причиной многочисленных автомобильных аварий с большим количеством человеческих жертв. За этими деревьями закрепилось устойчивое название «последние солдаты вермахта», что содержит смысловую отсылку к событиям Великой Отечественной войны. Этот стихийно возникший миф, протяжённый во времени и физическом пространстве, является элементом другой картины мира (imago mundi), отличной от, условно говоря, «немецкой» и во многом противостоящей ей. В нём сосредотачивается и память о войне, о Победе и о понесённых жертвах. При этом автомобильные аварии символизируют, что военные потери оказали влияние на численность населения не только в военные годы, но растянулись на многие десятилетия. Другим распространённым мифом является утверждение, что на территории Калининградской области отсутствуют коренные жители. Ходит шутливое утверждение, что после выселения немцев в 1945-1947 гг. в области остались брошенные домашние животные - коты, которые и являются «полноправными владельцами» калининградской земли. По словам участников круглого стола, посвящённого региональному развитию и новым городским брендам [147], «новые переселенцы [из послевоенного СССР] были рады встречавшим их котам, брали их на колени, наслаждаясь тёплым мурлыканьем. И постепенно, через это мурлыканье, калининградцы узнали, что кошки - это единственные коренные жители этой земли, они здесь главные». Кошки тоже являются своего рода genius loci области, только обезличенными. Они используются в современной мифологической конструкции для того, чтобы объяснить культурные «разрывы», существующие на этой земле. Являясь носителем статуса «хозяев» места, они, как и древнеримские гении, предлагают современным жителям способ приобщения к этой земле - для этого необходимо «договариваться» с ними, перенимать дух охраняемой ими культуры и территории. Эта мысль отчётливо указывает на привычку жителей региона, действительную или мнимую, ощущать себя «чужими» на «чужой земле», несмотря на то, что современные калининградцы являются внуками и правнуками первых послевоенных жителей области. Эта тенденция стала проявляться сильнее уже в постперестроечное время. Ей способствует и распространённая в местной научной среде точка зрения, что русские переселенцы обладали невысокими умственными и творческими способностями. Среди них якобы было много ссыльных с криминальным прошлым, а также представителей низов общества из различных областей и республик Союза. Декан истфака, кандидат исторических наук В. Гальцов и исследователь С. Гальцова в статьях, опубликованных на польском и немецком языках, также разделяют эту точку зрения и приходят к выводу о том, что приехавшие из СССР в Калининград люди были «маргинальными элементами», которые состояли из «авантюристов», преступников и бывших заключённых [184] [183]. Эта точка зрения популярна среди жителей области и в настоящее время. Интересно, что тема «маргинальности» часто звучит в научных кругах области и привлекает интерес местных исследователей. Так, В. Кривошеев в статье «Социологические аспекты идентичности: поиск параметров и характеристик», вышедшей в «Вестнике РГУ им. И. Канта», опираясь на труды чикагского социолога Р. Парка и применяя его наработки к ситуации в Калининградской области, подчёркивает, что при переселении у людей происходит «смещение идентичностей» в силу попадания в новую культурную и историческую реальность. Такое «смещение», по его словам, приводит к появлению маргинального, или «пограничного», типа личности: «Маргинальная личность - это и есть личность множества конфликтующих идентичностей, множества культурных остатков» [71, с. 58]. Применительно к социуму Калининградской области, продолжает В. Кривошеев, можно констатировать появление большого количества «социальных изгоев, люмпенов, людей, которые не могут найти себя в новом социальном мире и обладают в силу этого смещёнными идентификационными признаками», «особой психологией временщиков» [71, с. 59]. Автор подчёркивает, что в Калининградской области люди в силу исторических аспектов социокультурной среды (подразумевается немецкая история края) существуют на стыке двух социально-политических образований, «а точнее внутри одной из них, европейской». В последнем случае автор затрагивает тему особой калининградской идентичности, которую трактует как находящуюся в процессе перехода от российской (а вернее постсоветской) к европейской. Маргинальность и ощущение собственной чуждости являются узловыми точками регионального мифа и следствием всей существующей архитектуры локального imago mundi. Это происходит из-за несовпадения образа мира ожидаемого и реально существующего в текущем дискурсе. Фактически в этой теме отражается архетип хаоса, непреодолённой энтропии, которая не позволяет завершить процесс космогонии, оформить imago mundi, преодолеть мифологические точки разрывов, что приводит к появлению ряда устойчивых социальных комплексов. В ходе исследования и проведённых экспертных интервью автор диссертации обратил внимание на то, что данное свойство «маргинальности» граничит не столько с размытой самоидентификацией, сколько с ощущением «исторической вины». Феномен «исторической вины» в калининградском обществе представляет отдельный интерес, особенно в рамках изучения характерных черт регионального мифа и описания пространственных архетипов мышления, является особым мифологическим феноменом. «Историческая вина» создаёт не только мифему «маргинальности», но и отражает архетип непреодолённого хаоса. Рассмотрим её происхождение. Первый пласт вопросов, связанных с местной проблемой «исторической вины», можно охарактеризовать как «субъектно-объектный». Он подразумевает наличие «обидчика» (субъекта) и «жертвы» (объекта). В регионалистском дискурсе Калининграда в роли субъекта всё чаще выступает образ усреднённого российского общества, а точнее постсоветского общества, не сформировавшегося идентификационно и якобы обладающего большой степенью «маргинальности», согласно теориям, отмеченным выше. Тема вины «русских перед немцами» и «перед европейцами» в целом затрагивается в местной научной и публицистической литературе и распространяется на целый ряд исторических явлений и современных психологических установок местных жителей. Позиционирование немецкого народа как «жертвы» происходит в рамках темы депортации немцев из Калининградской области начиная с 1945 года [19]. В исторической литературе нередко упоминается, что калининградские немцы были высококультурной нацией, достигшей в благоустройстве своей земли высокого уровня, который не был сохранён пришлым советским населением в силу якобы его культурной и идентификационной слабости. Распространены также утверждения, что немцев выселяли с обжитых мест, которые они оставляли в безупречном порядке и чистоте. «Несмотря на страшные разрушения, оставалось впечатление основательности, добротности, чистоты и порядка» [70, с. 59]. Также нередко указывается на то, что немецкое население, остававшееся в первые послевоенные годы в области, не испытывало ненависти к переселенцам, чем подчёркиваются его высокие нравственные качества. В целом дух довоенного Кёнигсберга, быт жителей до депортации, культурное наследие земли, её богатая история составляют то, что выше было описано как универсальный архетип «золотого века», «рая», потерянного вследствие злого рока и стечения обстоятельств. Чувство «вины» калининградцев также базируется на распространённой идее о том, что советская власть, а позже и Россия несут ответственность за утрату и порчу немецкого культурного наследия в регионе, архитектурных и ландшафтных памятников, став орудием и проводником разрушения «рая». Например, утверждается, что советская власть инициировала уничтожение Королевского замка, принадлежавшего Тевтонскому ордену и являвшегося древним символом немецкой государственности и наиболее ценным памятником городской архитектуры, фактически его символическим центром и опорой. Эта идея приобрела черты мифа и живёт в сознании горожан независимо от её соответствия исторической действительности. Кроме того, эти настроения, вероятно, усиливаются и в связи с тем, что жители сравнивают свою область с «польской» частью бывшей Восточной Пруссии, где памятники прусского культурного наследия были восстановлены в послевоенное время. При этом по сохранившимся свидетельствам замок вместе с остальной исторической частью города был разрушен в результате ковровых бомбардировок английской авиации на завершающем этапе войны в августе 1944 года, когда на исторический центр города было сброшено более 500 тонн огнеметательных зажигательных бомб, снаряжённых напалмом. На эти подробности указывают историки со ссылками на английскую газету «Manchester Guardian» (номер от 28 августа 1944 года) [125]. В книге «Битва за Восточную Пруссию» майор Диккерт описал опустошительные последствия для плотно застроенного центра Кёнигсберга тяжёлого налёта британских бомбардировщиков: «С ужасающим успехом здесь были испытаны новые реактивно-зажигательные бомбы, и жертвами огненной стихии пало множество пытавшихся спастись бегством. Добычей огня стали почти все культурно значимые здания с их уникальным содержимым, среди них: кафедральный собор, замковая церковь, университет, старый квартал складов» (цитата по статье «НГ» «Воздушная операция, которая сродни военному преступлению») [23]. При этом тема уничтожения города напалмом не только не противоречит «разрушению» замка советской властью, но эмоционально дополняет этот сюжет, становясь кульминационной точкой архетипа о «потерянном рае». Отсутствие логической и исторической связи между двумя сюжетами не мешают их эмоциональной связке и укреплению в местном дискурсе. При этом в роли архетипического «хаоса» в сознании жителей зачастую выступает не английская авиация и не война, а советская власть и культура, «советскость», которая является онтологической преградой на пути возвращения в «потерянный рай». В качестве местной исторической нормы утвердилась точка зрения о том, что замок был целенаправленно уничтожен уже в советское время в несколько этапов. Сначала на территории замка заработала камнедробилка, постоянная вибрация от которой привела к тому, что в 1952 году «рухнули верхние этажи главной башни» [168, с. 236]. Затем замок разбирался на кирпичи, которые шли на строительство жилых зданий в СССР. Позже замок уничтожался серией взрывов в 1953-м, 1967-м и 1968 гг. [там же]. Процесс уничтожения замка зачастую трактуется в краеведческой литературе как акт «варварства» советской власти по отношению к историческому наследию, которому не смогла противостоять местная интеллигенция. Например, в популярно-исторической монографии «Прогулки по Кёнигсбергу» Д. Якшиной звучит призыв к региональным деятелям культуры выступить с требованиями к власти восстановить этот немецкий архитектурный памятник. Дополнительные сложности в этом конфликте возникают в связи с тем, что на месте замка сегодня стоит сооружение «Дом Советов» архитектора Ю. Шварцбрейма, которое Д. Якшина со ссылкой на слова немецкого публициста графини Марион Дёнхофф охарактеризовала как «самое уродливое в мире» [168, с. 241]. Медленное и целенаправленное разрушение советскими властями (хаосом) замка, сакрального сердца города, его axis mundi, является важной составляющей местной трагедии о потерянном рае. Другая дискуссия, затрагивающая тему исторической вины и дефиниции «обидчика» и «жертвы», касается событий конца Великой Отечественной воны и связана с продвижением советских войск вглубь европейских территорий, включая взятие Кёнигсберга и Берлина. Один из выпускников БФУ им. Канта 2010 года в экспертном интервью автору диссертации рассказал, что эта тема часто обсуждалась на соответствующих лекциях и семинарах по истории. В частности, неоднозначный резонанс вызвала публикация известного оппозиционного активиста, лидера Национального демократического альянса, публициста А. Широпаева, предложенная для обсуждения старшим преподавательским составом кафедры истории БФУ. Запись в его личном блоге «Могила неизвестного насильника» со ссылками на немецкие источники была посвящена описанию жестокостей, которые якобы причинила советская армия населению Восточной Пруссии. По словам проинтервьюированных студентов, один из преподавателей Университета высоко оценил качество и смысловую значимость этой публикации и предложил внимательно ознакомиться с её содержанием. В публикации А. Широпаева в литературной форме и со ссылками на публикации И. Гофмана, Л. Рабичева, М. Солонина, Й. Геббельса и Э. Бивора описываются истории и делаются зарисовки о совершённых советскими солдатами грабежах, разбое среди мирного населения, «групповых изнасилованиях женщин» от 8 до 80 лет, кастрации немецких мальчиков и мужчин. Автором утверждается, что «некоторых женщин, после группового изнасилования, распинали, прибив их ещё живых к дверям амбаров, а затем использовали их в качестве мишеней для стрельбы». Общее количество убитых таким образом женщин и девочек лишь в одном Берлине достигло 130 тысяч, отмечает автор со ссылкой на английского историка Э. Бивора. А. Широпаев, опираясь на мнение И. Гофмана, отмечает, что наступавшая советская армия напоминала «гибрид воинственной азиатской орды и шумного цыганского табора» [146]. Расправа над мирными жителями описывает не столько потерю «рая», сколько глумление над ним, «грехопадение», вследствие которого закончилась «золотая эпоха». Учитывая активную деятельность А. Широпаева как политика, нужно отметить, что его творчество обладает чертами политизированности и отчасти провокационности, и это привлекает к нему широкое общественное внимание, но вызывает неоднозначную реакцию. Профессор БФУ им. Канта В. Шульгин в полемическом материале, опубликованном в журнале «Подъём», высказал мысль, что статья А. Широпаева направлена на то, чтобы изобразить Германию пострадавшей стороной во Второй мировой войне, а не агрессором и вызвать у читателя сострадание к немецкому населению и навести на мысль: «жаль, что немцы проиграли войну» [150, с. 213-216]. Тема жестокости русских войск по отношению к немцам проходит красной чертой через многие монографии и научные статьи, выходящие в регионе, а также в зарубежных исследованиях Восточной Пруссии, которые высоко ценятся местным научным сообществом. Например, Лорд М. Эгремонт в монографии «Forgotten Land: Journeys Among the Ghosts of East Prussia» помещает судьбы своих героев в широкий исторический контекст и описывает свидетельства о насилии советских военных в отношении гражданского населения Восточной Пруссии [179] [30]. Через взгляд героев своего историко-художественного произведения автор изображает советских солдат, которые предстают «не только как русские, но как ужасающе человечные в своей смеси демонического и ангельского» [там же]. Ещё один исторический сюжет, ведущий к проблеме «вины», связан с выселением немцев из Калининградской области в послевоенные годы. Оценки этих событий всё чаще предстают в общественном сознании в негативной коннотации. Распространённой точкой зрения является утверждение ряда калининградских исследователей, что в течение первых двух советских лет (194547 гг.) «погибло более 75% гражданского населения Кёнигсберга, и только 20-25 тыс. оставшихся подверглись депортации в Германию». По мнению калининградского историка Ю. Костяшова, в это время наблюдалась тенденция к сближению двух народов (немецкого и советского), но она «активно сдерживалась политикой официальных властей и затем была искусственно прервана депортацией немецкого населения в 1947—1948 годах» [69]. Количество жертв депортации является важным дополнительным элементом архетипа о потерянном рае, поскольку позволяет оценить «ущерб», степень катастрофы Эта идея приобрела живое подтверждение в 90-е годы, когда открылись границы и в Калининградскую область смогли приезжать довоенные жители города, начался так называемый «ностальгический туризм». Появились люди, которые были живым подтверждением этого трагического мифа. По рассказам сотрудников музея в пос. Янтарном, были случаи, когда туристы из Германии узнавали свои личные или семейные вещи и предметы быта среди экспонатов: «Одна пожилая немка, увидев старую швейную машинку, на которой стоял вензель её семьи, встала на колени и расплакалась». Сегодня нередко как в общественном сознании, так и в местном экспертном сообществе бывшие немецкие жители области воспринимаются как жертвы, пострадавшие от лица советской власти. При этом используются два термина для описания переселения немцев в послевоенное время - «насильственное выселение» и «депортация». Идея сострадания к немецкому народу, изображение его в качестве «жертвы», а не «агрессора» войны популярна в местном дискуссионном пространстве. Совокупность перечисленных исторических событий всё чаще предстаёт в общественном сознании как акт неоправданного насилия и как «геноцид мирного немецкого населения». При этом следует отметить, что описанные сюжеты в контексте настоящего исследования важны не как примеры современных исторических споров, которые выстраиваются вокруг подбора и открытия новых фактов, поиска и разоблачений исторических фальсификаций, а как примеры функционирования современных мифов, играющих важную, а иногда ключевую роль в регионалистских процессах. В ходе процесса региональной «космогонии» наблюдается постепенное смещение субъектности калининградцев. Всё чаще местные жители (особенно из числа молодёжи) соотносят с себя с калининградской-кёнигсбергской судьбой и региональным историческим наследием, обособленным от общероссийского. Примером такого отождествления являются памятные даты, приуроченные к годовщине бомбардировок немецкого Кёнигсберга английской авиацией в августе 1944 года, когда погибло более 5 тысяч человек и был разрушен весь исторический центр города. Приуроченные к этим событиям мероприятия в современном Калининграде посвящены погибшим кёнигсбержцам, а также разрушенным и утерянным историческим памятникам, в честь чего проводятся крупные концерты в историческом Кафедральном соборе (Доме) с участием международных гостей [61]. Эта тема отражена в материалах местной прессы, включая калининградскую немецкоязычную газету «K?nigsberger Express» (нем. «Кёнигсбергский Экспресс», издательство «Раутенберг», ФРГ), где указанные события изображаются как трагедия не только потомков немецких жителей города, но и сегодняшних «кёнигсбержцев» [227, с. 21], несмотря на то, что современные жители приехали в область уже после окончания войны. Возникает феномен, при котором современные жители начинают относиться к довоенному немецкому городу Кёнигсбергу как к своей родине. Готовность к такому самоотождествлению объясняется в том числе тем, что оно является одним из возможных способов преодоления описанных мифологических разрывов в imago mundi, проявлений «хаоса». Немецкая культура в регионе всё чаще в рамках указанных процессов позиционируется как культура «меньшинства», а потому как требующая особо внимательного к себе отношения со стороны властей и жителей области. В этом же дискурсе, например, проходят мероприятия культурно-образовательной организации «Немецко-русский дом», в рамках которых реконструируется культура Кёнигсберга [224, с. 19]. По словам его руководителя А. Портнягина, организация проводит бесплатные курсы для сохранения немецкого языка в среде российских немцев, оказывает помощь «различным незащищённым категориям российских немцев», занимается «лечением 40 ветеранов трудовой армии, репрессированных в войну русских немцев» [115]. Эти явления в свою очередь согласуются и с другим процессом, связанным с восстановлением немецких кладбищ на территории Калининградской области. В возникающих мемориальных комплексах увековечивается память довоенных жителей региона, а также погибших солдат вермахта. Например, в посёлке Приморск (бывший Fischhausen) увековечены имена 982 солдат и офицеров, погибших в Фишхаузене и на других участках фронта во время наступления советских войск в 1945 году. Примечательно, что местная пресса нередко противопоставляет эти мемориалы, которые финансируются немецкой стороной и являются чистыми и благоустроенными комплексами, кладбищам русским, укоряя жителей области в том, что они не в состоянии так же достойно сохранять память своих предков, как это делают немцы, хотя зачастую это не соответствует действительности. В целом забота о немецкой культуре носит не просветительский, а скорее символический характер, так как именно она в возникающей картине мира является важнейшей символической связью с «золотым веком». Попав в местный регионалистский дискурс, описанные выше процессы и споры приобретают выраженный этический контекст, который подразумевает наличие исторической вины «советского прошлого» перед немецким культурным наследием. Соответственно, сегодня между разными частями местной интеллигенции, а особенно в молодёжных кругах, придерживающихся различных исторических подходов, возникают определённые идеологические разногласия, ведущие к выяснению того, кто является «виновником», а кто - «пострадавшим». На этом фоне тема «вины» всё больше субъективируется и приобретает актуальные формы. Описанные примеры свидетельствую о том, что в роли субъекта, «виновного» в упадке немецкой культуры в Калининградской области, всё чаще выступают несколько явлений, которые выстраиваются в единый семантический ряд: «злой рок», «советская власть», «переселенцы» и др. Это совпадает с идеей о том, что нынешние жители области не только несут бремя исторической вины за действия своих советских предков (депортация, жестокое обращение с пленными, разбои, вандализм и т.д.), которые не смогли сохранить культуру области, но и сами в определённом смысле являются их продолжателями. В этом смысле они сами становятся частью этого непреодолённого «хаоса». В связи с этим второй пласт вопросов, описывающих феномен «исторической вины» на примере Калининградской области, строится по «объектно-субъектному» принципу. Он подразумевает иную постановку проблемы, при которой чувство «вины» происходит от несоответствия местных жителей, их бытовой и художественной культуры высоким требованиям древнего и богатого исторического наследия области. Чувство вины происходит от ощущения внутреннего «хаоса» и неполноценности. Согласно устойчивой точке зрения, бытующей в области, местные жители в своём большинстве являются переселенцами из других регионов России и до сих пор сохраняют психологию «временщиков», якобы относясь к Калининградской области как к чужой земле. Согласно этой логике, они «находятся в гостях» и должны не только сохранять существующие на этой земле традиции, но и стараться соответствовать им. Некоторые авторы проводят мысль о том, что ещё у первых переселенцев под воздействием сильных впечатлений от превосходства бытовой немецкой культуры над советской сформировался «комплекс чужаков» [70, с. 59]. Проблема «соответствия» теснейшим образом связана с ощущением «вины». Однако в этом случае «вина» происходит не от совершённых поступков (как в указанных выше сюжетах о жестокости советских войск по отношению к местному населению и др.), а от собственного несовершенства, комплекса неполноценности перед лицом местной культуры, несоответствия imago mundi. Термин «несоответствие» в этом случае является частичным синонимом слову «маргинальность» и снова возвращает нас к проблеме «размытой идентичности» местного населения, его «незрелости». В этом смысле важная часть регионалистского дискурса калининградской области посвящена теме преодоления ощущения вины и комплекса неполноценности, «преодоления хаоса» через деятельное стремление соответствовать высоким нормам калининградской / кёнигсбергской общности. Изучение калининградской действительности показало, что существуют различные формы достижения этого соответствия. Одна из таких форм представляет собой внешнее и нарочитое подражательство немецкой культуре, попытки использовать немецкие имена и немецкий язык в повседневной жизни. По оценкам местных специалистов по немецкому краеведению, это явление содержит элементы игры и часто встречается среди городской молодёжи. При этом оно вписывается в рамки исторической реконструкции с глубоким ролевым погружением. Показательным примером подобного ролевого «онемечивания» является сотрудник музея Кафедрального собора Владимир Фёдоров, более известный под именем Вольдемар Бисс [198]. Можно сделать предположение, что подобное перевоплощение «в немца», несмотря на явные игровые элементы, является одним из способов преодоления «маргинальности» и «неполноценности», и, соответственно, «исторической вины» и «хаоса». Становясь в какой-то степени «немцем» или «европейцем», калининградец преодолевает эту «вину», показательно отделяя себя от советской (и частично - российской) истории города, которая является в сознании некоторой части горожан неполноценной и сопряжённой с рядом упомянутых негативных исторических сюжетов и психологических установок. Среди организаций и движений, которые занимаются подобной реконструкцией, можно, например, выделить Немецко-русский дом. Его деятельность направлена на проведение образовательных и просветительских акций и мероприятий, посвящённых немецкой культуре и истории Кёнигсберга28. Другой сюжет, демонстрирующий стремление части калининградского сообщества соответствовать образу «настоящих европейцев», связан с фигурой немецкой поэтессы Агнес Мигель. А. Мигель - немецкая поэтесса и прозаик, родилась в 1879 году и жила в Кёнигсберге. С приходом в Германии к власти национал-социалистов А. Мигель, получившая к этому времени определённую творческую известность, становится их поклонницей. В 1933 году она вместе с 87 другими германскими литераторами подписывает так называемую «Клятву верности» (нем. «Gel?bnis treuester Gefolgschaft») А. Гитлеру и в дальнейшем поддерживает нацистское руководство. По свидетельствам историков, ей была близка новая идеология, от которой она не отказалась даже после 1945 года [225]. По словам калининградских краеведов, А. Мигель была всячески обласкана новой властью: в 1935 году она получила премию Гердера, её именем была названа средняя школа на Шляйермахерштрассе (ныне ул. Борзова), в 1939 году она стала почётным гражданином Кёнигсберга с пожизненным правом бесплатного проживания, в 1940 году А. Мигель была удостоена премии имени Гёте [167]. С 1933 года она становится членом Национал-социалистической женской организации (NS-Frauenschaft), а после политических чисток занимает руководящие должности в Немецкой академии поэзии («Deutsche Akademie der Dichtung»), в 1940 году становится членом НСДАП. В это время пишет гимны, прославляющие А. Гитлера, и становится «литературной вывеской национал-социалистического режима», по выражению сотрудника Исторического музея Германии А. Скрибы [216]. В ФРГ, где её именем названы многочисленные улицы, в настоящее время идут острые дискуссии относительно дальнейшего сохранения её имени в немецкой топонимике. Ряд антифашистских организаций Германии требуют переименования этих улиц в рамках борьбы с историческим ревизионизмом и возрождением фашистской идеологии [181]. В последние годы в Германии было переименовано более 18 объектов (улиц и школ), носивших имя поэтессы. Обратный процесс происходил в это время в Калининградской области. В 1992 году Калининградским отделением фонда культуры совместно с Германским обществом памяти Агнес Мигель была установлена мемориальная доска на ул. Сержанта Колоскова, в доме, в котором до 1945 года жила поэтесса. Памятная доска Агнес Мигель также установлена в Правдинске (Калининградская область) на бывшем здании школы, носившей её имя. Кроме того, в 1996 году имя поэтессы было дано частной художественной школе-студии «Аистёнок». Позже в Калининграде появилось общество любителей поэзии Агнес Мигель, которое активно сотрудничает с немецкими партнёрами. В 2002 году Хаген Мериг, представляющий фирму ООО «ГСТ», выступил перед депутатами областной Думы с инициативой назвать в честь поэтессы улицу в местном посёлке Ясная Поляна (бывший Тракенен), однако это предложение поддержано не было. На эту парадоксальную ситуацию, когда российский город чествует поэтессу гитлеровского периода в то время, как в самой Германии происходит переосмысление её творчества, обратил внимание современный английский историк М. Эгремонт. В своём исследовании, посвящённом изучению наследия Восточной Пруссии, он приводит свой разговор с профессором Калининградского университета им. Канта о появлении памятной доски на доме Агнес Мигель в городе (перевод с англ. И. Дементьева [30]): «”Разве не имеет значения, — спросил я, — что она написала поэму во славу Г итлера?” Профессор сказал, что некоторые хорошие поэты прославляли Сталина. Русские ещё не разучились удивлять: в честь Агнес Мигель, которая и в Германии уже имеет мало поклонников, они назвали школу». Некоторая переоценка подходов к истории XX века встречается и в историко-музейной сфере области. Так, например, в музейном комплексе «Янтарный замок» в пос. Янтарный, основная часть экспозиции которого описывает тевтонскую и немецкую историю края, один из выставочных стендов посвящён истории Русской освободительной армии (РОА) времён Великой Отечественной войны и содержит документы и пропагандистские листовки Комитета освобождения народов России А. Власова. В связи с нейтральнопозитивной подачей материала о теме военного коллаборационизма и пораженчества, многие посетители обращались к представителям музея с жалобами на то, что данная экспозиция оскорбляет их чувства. В результате последовавшей реакции администрации музея перед стендом было размещено объявление о том, что «данная экспозиция не является пропагандой фашизма». В этом же ключе можно рассматривать феномен поэтического сборника о Кёнигсберге, выпущенного в Калининграде российским автором, некоторые произведения которого вызвали громкие общественные дискуссии. В стихотворении «На руинах Кёнигсберга» содержались следующие строчки: «Иду я по руинам Кёнигсберга / По каменной булыжной мостовой, / Иду по землям Германа, Штальберга, / По землям нашей славы боевой». Интерес в этом случае вызывает чёткая самоидентификация автора с потомками и наследниками немецкого населения, проживавшего на этой территории [135] [151]. Таким образом, в сознании калининградцев в настоящее время в рамках регионалистского дискурса существуют два вида «исторической вины» - субъектно-объектный («вина от содеянного в истории») и объектно-субъектный (вина от «несоответствия» высоким нормам). Показательным примером является список элементов калининградской идентичности, подготовленный на семинаре Московской школы политических исследований в 2012 году. Согласно предложенному подходу самих участников этого семинара из Калининграда, в городском дискурсе сочетаются «четыре противоречащие друг другу идентичности». При этом 2-й и 3-й пункты соответствуют двум упомянутым в настоящей работе типам исторической вины: «1) Мы - герои, спасшие мир от фашизма. 2) Мы - варвары, разрушившие цивилизацию. 3) Мы - жертвы, чьи города были разрушены - и неважно, что города были немецкими, они в нашем сознании наши. 4) Мы - созидатели нового города, новой ментальности, открытой миру» [147]. Данная конструкция является важной для понимания мифологических процессов, которые связаны с развитием местного регионалистского дискурса. Она содержит чёткое обозначение архетипического «хаоса», который парадоксальным образом включает самих жителей региона. В этом смысле описанные выше типы «исторической вины» жителей региона воспроизводят мифы, связанные с этим архетипом. Развивая тему региональной космогонии, будет интересно ещё раз обратиться к архетипу axis mundi, который обозначает метафизический и культурный центр локуса, является для мифологического сознания точкой соединения дольнего с горним. В калининградской действительности такую точку описывает и создаёт идеалистический миф о «граде на холме» (выражение предложено профессором БФУ им. Канта В. Гильмановым), или «Королевской горе», который рисует метафизический образ идеального общества. Утерянное немецкое наследие, «Королевская гора» представляются в этом случае желанным и недостижимым идеалом, потерянным раем, которому современные жители никогда не смогут соответствовать, но должны к нему стремиться. Как отмечалось выше, регионалистский дискурс протекает зачастую в рамках вопросов истории, культурологии и связанных с ними областей. В этих случаях дискуссии имеют нишевый характер и ведутся по предметным темам этих областей с использованием соответствующей терминологии. Однако нередко для более глубокого и образного восприятия элементов регионалистского дискурса у исследователей (как и у автора настоящей диссертации) возникает потребность перейти на терминологию философскую и религиозно-мистическую. Характерным примером является послесловие профессора кафедры зарубежной филологии БФУ им. Канта В. Гильманова к известному в регионе сборнику М. Попова «Параллельная память: 150 лет истории Кёнигсберга и Калининграда в фотографиях», вышедшему в 2012 году [105]. В. Гильманов - доктор филологических наук, известный специалист по культуре Калининграда- Кёнигсберга, член Российского союза германистов. Анализируя довоенные и послевоенные фотографии Калининграда и его жителей, он обильно использует термины, характерные для христианского богословия, а также для религиозной философии. Данный текст В. Гильманова представляется важным, поскольку, по нашему мнению, он в образной форме достаточно точно отражает настроение и направление развития местного регионалистского дискурса и имеет внутреннюю логическую конструкцию, элементы которой можно проанализировать с помощью архетипов пространственного восприятия. По словам В. Гильманова, сборник фотографий «Параллельная память» является попыткой «собирания мира» в поэтическом и философско-религиозном смысле этого выражения, попыткой поиска ветхозаветного «олама» (вселенной, imago mundi). Собирание мира (здесь и далее - орфография сохранена), по словам автора, «распознаётся в опыте культуры как главная сокровенная цель каждой человеческой судьбы, поскольку именно человек и именно каждый, будучи в своей истинной сути с-огласован со всей целокупностью мира [ср. с imago mundi - прим. В.Щ.], призван о-гласить его, то есть, собрав его истинные имена, соединить их с миром в великом круговороте бытийного чуда [ср. с космогонией - прим. В.Щ.], что признают сегодня все - и верующие, и неверующие». Рефреном в статье проходит мысль о том, что разбитая («параллельная», неединая) историческая память Калининграда-Кёнигсберга («хаос») отражается и на его жителях, которые находятся в поиске «своей сути». Примечательной является также логика рассуждения автора, согласно которой судьба человеческой личности находится в зависимости от судьбы города, в котором он живёт. В свою очередь, топонимическая тема трактуется в тексте в духе борьбы за собирание «истинных имён», восстановление «рая» и выходит за рамки исторических споров. В. Гильманов образно описывает город Кёнигсберг-Калининград как вневременную сущность, обладающую собственными мистическими и персонифицированными атрибутами - «топосами», из которых конструируется локальный космос. Пережив события Второй Мировой войны, город приобрёл, по словам автора, «топос распятия», «с грандиозным обострением проблемы субъективности и объективности вины», «где всё перемешалось друг с другом - палачи и жертвы». Также В. Гильманов указывает о пережитом городом «топосе предательства», указывая на события разгрома Кёнигсбергской синагоги в Кристальную ночь 8 ноября 1938 года (предательство в немецкую эпоху), а также гибель городского замка (предательство в советскую эпоху). В трактовке весьма чётко отражаются контуры архетипа «хаоса» (объединяющего в себе образы «палачей», «жертв» и злого рока), который не позволяет достичь первоначального «райского» состояния. Далее указывается, что метафизический город Кёнигсберг пережил распад исторической памяти и приобрёл несколько «параллельных» историй. Эта двойственность и расщеплённость исторической памяти является, по выражению автора, «топосом болезни» города. Преодолеть эту «болезнь» (сочетание разных культур и эпох), а в терминологии настоящего исследования - «хаос», расколотость imago mundi, автор предлагает путём «терапии памяти», которая заключается в «вечном» возвращении современного города к своему метасимволическому, идеальному и райскому образу - «Горе короля» (перевод с нем. «K?nigsberg»). По мысли автора, речь идёт не о восстановлении исторического немецкого Кёнигсберга, а о создании принципиально нового и современного мифического образа лишь по мотивам немецкого исторического наследия. В. Гильманов подчёркивает, что речь идёт именно о метасимволическом образе, который заключается в «сказочных намёках», «мифах», «философии анамнесиса» (воспоминание души о рае), «космической памяти», христианской «памяти смертной» и др. Автор также выражает уверенность, что город избавится от «болезни» («хаоса»), когда приобретёт «новое качество», которое «в христианском смысле означает воскресение распятой любви, а в кантовском смысле приоритет «морального закона» над всеми остальными» [105]. Поэтическая форма изложения подчёркивает, что этот образ не связан принципиально с конкретными историческими и культурными обстоятельствами, но лишь использует их в качестве «строительных» элементов своего дискурса, наполняя их особыми мифологическими смыслами. Город Кёнигсберг-Калининград, таким образом, описан В. Гильмановым в качестве первичного субъекта исторического и метафизического развития региона. Автором рассматривается конструкция, при которой судьба человека ставится в зависимость от «судьбы» города, образ которого максимально очеловечивается, мифологизируется («Кёнигсберг - стал мифом новой роБ1;- реальности современного города» [105]) и с определённой степенью допущения приобретает божественные черты-«топосы» (подвержен «распятию», «воскресению», «предательству» и т.д). Стремление в этом случае использовать поэтическую терминологию для описания различных проявлений регионалистского дискурса ещё раз свидетельствует о том, что сам этот дискурс во многом является мифологической конструкцией и что именно миф, наравне с историческими спорами и иными социокультурными явлениями, становится важной движущей силой этого процесса. Рассмотренные утверждения свидетельствуют о том, что в Калининградской области в настоящее время проходят регионалистские процессы, связанные с возникновением новой мифологической системы, служащей в качестве культурно-исторических координат для местных жителей. При этом рассмотренные примеры свидетельствуют о том, что местный регионалистский дискурс приобретает выраженные центробежные черты, обособляясь от общероссийского социокультурного пространства. Многие возникающие мифологемы выстраиваются не только параллельно общероссийскому социокультурному дискурсу, но прямо противостоят им. Подобные мифологические аспекты регионалистского процесса как в Калининграде, так и в других регионах России требуют внимательного к себе отношения. Это обусловлено тем, что формирующиеся регионалистские мифы не всегда могут быть скорректированы с помощью научного подхода, например, исторических опровержений, поскольку они строятся не на рациональной научной логике, а на мифологических принципах - основаны на архетипах и действуют на глубоком психо-эмоциональном уровне [39]. Региональные сюжеты (королевская гора, образ Канта, ощущение «исторической вины», образы довоенного Кёнигсберга и т.д.), соединяясь с архетипическим началом (axis mundi, genius loci, «хаосом», «золотым веком»), не только становятся частью социокультурной реальности, но и служат ценностно-эмоциональными ориентирами для жителей региона. Сложность заключается в том, что этот мифологический дискурс действует в отрыве от научных фактов, общероссийских культурных норм и подходов, а потому обладает большой степенью автономности и устойчивости. Если данные мифы структурно и семантически соотносятся друг с другом и затрагивают основные архетипы пространственного восприятия, они формируют устойчивую систему, обозначенную в настоящем исследовании как регионалистский дискурс. Более того, попытка развенчать названные мифы или опровергнуть их с научных позиций в этих условиях будет восприниматься региональным сообществом болезненно, как посягательство на их собственное региональное самосознание, поскольку критика сюжетов в этом случае будет ощущаться как нападки на саму систему регионального мировоззрения. Так, существуют многочисленные факты, что приехавшие в регион советские граждане являлись отнюдь не «маргиналами», а квалифицированными и образованными представителями различных областей (преподаватели, военные, океанологи и др.), при этом нынешние жители региона гордятся именами своих земляков - известных космонавтов - А. А. Леонова, В. И. Пацаева, Ю. В. Романенко, А. С. Викторенко. Однако эти общеизвестные в регионе факты не оказывают влияния на миф «о маргинальности», который транслируют в том числе сами коренные жители области, забывая о том, что речь идёт об их предках и о них самих. Соединяясь с архетипом «хаоса», данный сюжет превращается в устойчивый, функциональный элемент регионального сознания. Те же процессы в равной степени происходят и с другими упоминавшимися сюжетами и мифами. Возникает закономерный вопрос о том, поддаются ли данные процессы корректировке и каким образом это происходит. Как отмечалось выше, регионалистский дискурс может как развиваться самостоятельно, так и быть сконструированным заинтересованным субъектом. В обоих случаях он будет проходить общие стадии и иметь в своей основе одну и ту же формальную модель, описанную в настоящем исследовании. Учитывая, что регионалистский дискурс имеет глубокие мифологические основания, для его конструирования требуется системное понимание его модели, строящейся с помощью архетипов и мифов. Кроме того, регионалистский процесс повторяет процесс возникновения мифа, вследствие чего на него распространяются существующие теории мифологизации и демифологизации. В этой связи следует отметить, что вмешательство в регионалистский дискурс и даже его конструирование возможно (и это видно из примеров, приведённых выше в настоящем параграфе), а их успешность будет во многом зависеть от знания и понимания субъектом модели и механизма данного дискурса. Сделаем основные выводы. Калининградская область является одним из регионов России, где элементы регионалистского дискурса проявляются достаточно рельефно для того, чтобы продемонстрировать его мифологические основания. Архитектоника регионалистского дискурса в Калининграде представляется следующим способом. Архетип axis mundi воплощается в Королевской горе, которая является центральной культурной и географической точкой, «сердцем» города и всей области, символом «града на холме», а также участвует в создании архетипической связи между земным и горним, идеальным миром. Королевская гора является осевой точкой в современном регионалистском дискурсе, вокруг которой возникает архитектура регионального космоса - imago mundi, в создании которой участвует топонимика, а также новая картография, включающая, например, такие образования, как «сердце города» и «кантовский треугольник». Имя философа И. Канта стало основой для персонифицированного выражения genius loci города, оказывающего значительное влияние на оформление местной дискурсивной архитектуры. Imago mundi Калининграда также в значительной степени формируется под влиянием мемориально-исторического наследия - различных памятников, бывших лютеранских кирх, немецких парков, посадок - «последних солдат вермахта». При этом важно подчеркнуть, что в imago mundi Калининграда наблюдаются разрывы, элементы «непреодолённого хаоса», которые регионалистский дискурс пытается преодолеть, усложняя свою архитектуру дальнейшим мифотворчеством. «Хаос», который необходимо «преодолеть» для космизации окружающего социокультурного пространства и превращения «враждебной» территории в безопасное и комфортное место, часто воплощается в следующих сюжетах - «маргинальность», «советскость», «неевропейскость». Остаточные проявления «хаоса» не позволяют завершить процесс космогонии, оформить imago mundi, преодолеть мифологические точки разрывов, что приводит к появлению ряда устойчивых социальных комплексов - «исторической вины» и «комплекса чужаков», которые также относятся к архетипу «хаоса». Кроме того, данные точки разрывов imago mundi усиливаются под воздействием архетипа безвозвратно «потерянного рая» («золотого века»), который в калининградской действительности воплощается в декорациях таких разных сюжетов, как «потерянное немецкое наследие», «депортация населения в послевоенные годы», «вандализм советской власти по отношению к местной архитектуре», «бомбардировки города в 1944 году», «уничтожение Королевского замка», «расправа советских солдат над мирными жителями Кёнигсберга», «ностальгический туризм», «европейскость», а также в представлениях о довоенном Кёнигсберге, быте его жителей, культурном наследии и истории этой земли. Логика возникающего дискурса формирует механизмы преодоления этих конфликтов, «хаоса» и восстановления (конструирования) полноценного imago mundi, противоречивые с исторической точки зрения, но «логичные» в рамках мифологического подхода. К таким механизмам относятся примирение с немецкой историей, в том числе военного периода (реабилитация РОА, поэтессы М. Агнес); соотнесение жителями региона своей судьбы с судьбой исторического Кёнигсберга, Германией, Европой (участие в траурной церемонии в память о бомбардировках города английской авиацией, реконструкция старой немецкой культуры); постановка цели местными жителями преодоления в себе советского наследия и уподобления «высоким европейским нормам», «европейской калининградской / кёнигсбергской общности». Важно также отметить, что рассмотренный регионалистский дискурс в Калининградской области не только выстраивается параллельно дискурсу общероссийскому, но и зачастую противостоит ему, вследствие чего приобретает выраженные центробежные черты, обособляя региональное калининградское социокультурное пространство от общероссийского. В связи с этим с целью выявления и предотвращения возможных разрывов в общероссийском социокультурном пространстве представляются актуальными и востребованными дальнейшие исследования в этом направлении - в частности, по проблеме взаимосвязи регионалистского дискурса и общественно-политической обстановки, а также по выработке предложений по корректированию существующих регионалистских дискурсов как в Калининградской области, так и в других регионах Российской Федерации.
<< | >>
Источник: ЩИПКОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ СОВРЕМЕННОГО РЕГИОНАЛИСТСКОГО ДИСКУРСА. Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. 2016

Еще по теме 2.3. Архетипические элементы и мифы в современном регионалистском дискурсе: локальное измерение (на примере Калининградской области):

  1. Современная Западная философия
  2. 2.2. Российское направление современной польской политики и меднаполнтпки
  3. ФИЛОСОФИЯ ПОЛИТИКИ И ПОЛИТИКА МИФА Захара И.С.
  4. Чистяков Антон Юрьевич Формирование и функционирование этнической идентичности в современных условиях (по материалам полевых исследований в Ленинградской области)
  5. Библиографический список
  6. ТЕХНИКА СОВРЕМЕННЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ МИФОВ
  7. Мюрберг И.И.. Свобода в пространстве политического. Современные философские дискурсы., 2009
  8. Овсянников Артем Сергеевич. СОВРЕМЕННЫЕ ПРОЦЕССЫ РАССЕЛЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ СТАРООСВОЕННОГО РЕГИОНА РОССИИ (НА ПРИМЕРЕ ВОРОНЕЖСКОЙ ОБЛАСТИ), 2014
  9. ЩИПКОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ СОВРЕМЕННОГО РЕГИОНАЛИСТСКОГО ДИСКУРСА. Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук, 2016
  10. Степень разработанности проблемы.
  11. Теоретические и методологические основы диссертационной работы.
  12. На защиту выносятся следующие положения.
  13. Глава 1. Идейные истоки современного регионалистского дискурса
  14. 1.1. Современные подходы к пониманию «регионализма» и «регионалистского дискурса» в зарубежных и отечественных источниках